the sun almost lost

      Я проснулся с чувством паралича, сковывающим всё тело. Дрожью в коленях, ладонях, челюсти. Капелькой пота, нарочито медленно скатывающейся по виску. Холодный воздух, проникающий в комнату через нараспашку открытое окно, обжигал носоглотку.       Спустя пару минут я привык к темноте и к конечностям вернулось чувство управляемости. Я присел на кровати, кутаясь в одеяло и всё ещё пытаясь отдышаться. Сердце билось как бешеное, так, как оно не билось даже после самых длинных забегов, что мне приводилось совершать на уроках и парах по физкультуре. Кошмар, что приснился мне минутами ранее, был мне хорошо знаком. Я лежу в ванной, читаю. Роняю книгу в воду. Чернила растекаются по воде, окрашивая в темный цвет, затем превращая её в чёрную густую массу. В ней постепенно появляются разные твари, которых не разглядеть в уже густой, клейкой субстанции. Она начинает застывать вокруг моих ног, рук, живота, бёдер, лишая подвижности. Её не разбить, не разорвать. Так я остаюсь похороненным в собственной ванной. Лампочка перегорает и всё погружается в полную темноту. Затем я всегда просыпаюсь.       Однажды после очередного подобного кошмара я позвонил Тэхёну сразу, как открыл глаза, превозмогая паралич и боль от резких движений. Он всегда говорил, что ответит мне в любой момент, стоило мне набрать его номер. Да и сам я всегда хранил в сердце уверенность в том, что мог позвонить Тэ посреди ночи и знать, что он возьмёт трубку. Но поводы сделать это каждый раз в половину четвёртого утра казались незначительными, насколько сильно мне ни хотелось бы полезть на стенку. Однако в тот раз мне было так не по себе в комнате в доме бабушки… Живя с медленно умирающим дедушкой на первом этаже, я временами будто физически ощущал смерть, разгуливающую меж комнатами и ожидающую своего часа. Я даже не посмотрел на время, сразу зашёл в телефонную книжку и нажал на фотографию Тэхёна.       — Чонгуки? Что такое? — я услышал ответ через два гудка.       — Не спишь?       — Проснулся пару минут назад, чтобы воды попить. Ты в порядке?       Его голос не звучал сонным, скорее уставшим, вымотанным. Вероятнее всего он снова засиделся над своими эссе, но ругать его за это в тот момент мне не хотелось. Я был просто рад, что он ответил.       — Мне кошмар приснился. Не хочу вдаваться в подробности, просто хотел послушать твой голос, чтобы успокоиться. Мне тут неуютно. Книги, которые держали окно приоткрытым, упали с подоконника. Холодно.       — Закрой окно и залезай под одеяло, солнц.       Я встал с кровати, таща одеяло за собой, и захлопнул открытую створку, сразу поднял валяющиеся на полу книги и положил их обратно на подоконник.       — Готово.       — А теперь ложись в кровать. Уложи всех монстров и маньяков, что тебе снились, спать. Представь, как я целую тебя в лобик. Щёлкаю тебя по носу. Крепко обнимаю.       Я улыбнулся аккуратно произнесенным шёпотом словам, вслушиваясь в еле заметный, пробивающийся только ночью корейский акцент, который я стал замечать только через полгода после того, как мы стали парой.       — Споёшь мне?       — Ты же знаешь, что я не умею, — глухой смех на другом конце провода. Мне всегда нравился его голос, на любом языке, с любым акцентом. Будто успокоительное.       — Тебе не нужно уметь петь, чтобы мне нравилось.       Тэхён спел мне простую колыбельную на испанском, но мне это показалось волшебством. Каждый звук, каждый гласный, каждый раскатистый «R» и мягкий «L» заставляли меня всё больше расслабиться, глубже уснуть и больше влюбиться в Тэ и его магическую способность быть лучшим человеком в моей жизни, не вызывая во мне страха не соответствовать ему.       Но даже той ночью я кое о чём умолчал: в моём сне не было никаких страшных существ, только я. В любом случае, через пять минут я уже спал, так что указание Саммерса уложить всех монстров спать я в любом случае выполнил.       Этой ночью я не располагал такой роскошью, как возможность позвонить кому-то. Уже давно привычно для себя, я встал с постели, чтобы пройти ванную и умыться холодной водой. Этот кошмар не снился мне всего около двух месяцев, и я давно потерял веру в то, что когда-нибудь я пойму, что его вызывает. И в этот момент мне было не до этого. Я шёл по холодному полу, задевая стопами мятые предметы одежды, что я уже несколько дней порывался убрать. Чтобы меньше возвращаться мыслями в происходящее сна, я включил свет и оглядел комнату, на секунду радуясь возможности видеть и шевелиться. Только к этому времени сонный паралич полностью отступил.       Я дождался, пока глаза окончательно привыкнут к свету. Последние дни я практически не отвлекался от работы даже дома, и сейчас, впервые за несколько недель осознанно осмотрев комнату, я начал понимать, насколько сильно моя психика старалась вытеснить воспоминания о жизни в доме бабушки. По всему помещению были разбросаны нотные листы, исписанные до последних пустых миллиметров на полях. Около синтезатора сбоку от кровати стояло несколько пустых бутылок, стаканов, рядом — высокие стопки книг, совсем пыльные. Постель скомкана, подушка практически выбилась из наволочки. На напольном зеркале с непонятно откуда взявшимися потёками висела сильно помятая, будто сжёванная, красная футболка с названием некогда любимой мной группы. Провода на письменном столе давно спутались без шанса оказываться отделенными ото всех остальных.       Моя комната никогда не была в таком беспорядке. Как это пространство выглядело неделю назад? Эта футболка лежала в шкафу, но вместо неё на зеркале был пиджак. Проводов было на один меньше, пока я не купил новый сэмплер. Бутылки со стаканами тоже стояли, только другие, те, что я всё-таки помыл или выбросил. Постель была так же не заправлена.       Мне казалось, что у меня всегда был порядок. Что мой пунктик на чистоту, появившийся из-за бабушки, так и оставался при мне. Но его не было. Меня не раздражал хаос вокруг, я понимал, как в нём функционировать. Неожиданное воспоминание о семье не принесло возникавшего раньше дискомфорта, страха, что когда-нибудь всё снова будет так, как раньше. Внутри у меня где-то появилась уверенность, что что бы ни произошло, я никогда не вернусь туда, откуда я произошёл. За последнее время я много размышлял об одной непонятной и важной для меня вещи. Я всю жизнь слышал выражения вроде «яблоко от яблони», «каков отец, таков и сын» и страшился момента, когда это станет справедливо и в моём случае. Когда я стану похож на свою мать и бабушку? Меня долго воспитывали в такой среде, я больше ничего не знал, и было бы странно, если бы я не перенял их манеру поведения, разве нет? Временами мне было страшно даже осознавать, что я в Нью-Йорке — в месте, где моя мать и незнакомый мне мужчина, которого я, наверное, должен назвать отцом, меня зачали. Бабушка часто рассказывала про похождения Стейси вдали от дома, что привело в том числе и к моему рождению, и я в страхе ждал момента, когда это произойдёт и со мной. Но чем больше времени проходило, тем больше я был уверен, что бояться мне было на самом-то деле и нечего.       Моя мать делала это не из безвыходности, а из слабоволия и незнания, куда себя деть. Бабушка вела себя именно так не из любви ко мне, а из равнодушия. Я не путал любовь с безразличием. Я не думал, что так люди проявляют свои лучшие чувства. Для меня примером привязанности и заботы в семье были отношения Джорджа и Стейси к Стивену. Они любили его настолько, что лишили меня — другого ребёнка этой женщины — возможности образования. Я не считаю, что это правильное проявление любви, но уверен, что это именно это чувство. Желание дать всё самое лучшее.       И чем больше я думал о том звонке Стейси, о поведении бабушки на собеседовании и в другие моменты, тем больше я чувствовал отвращение к этим людям. Если я и вернусь в родной город, их порог мои ноги не пересекут. Иногда мне даже казалось, что от отца через цифры на банковском счёте те несколько лет назад я получал больше участия и поддержки, чем от моих ближайших родственников.       Может мне вообще стоило бы попробовать отыскать его? Даже если брать в расчёт только внешность, с ним у меня уже гораздо больше общего, чем с родной матерью.

***

      Мэтт всё утро ходил сам не свой, перемещаясь из одного кабинета на этаже в другой. Разобрать, в каком он настроении был на самом деле лично мне представлялось невозможным, ибо я не так хорошо мог читать эмоции почти всегда в приподнятом расположении духа продюсера. Алекс на мой вопрос лишь пожал плечами, наверняка не желая делиться чем-то, связанным с его партнером без его ведома. Вместо этого он резко сменил тему, переводя разговор на Тэхёна. Конечно же, у нас ведь не было альбома, дедлайны для которого вот-вот должны были начать гореть синим пламенем.       — Ты действительно не понял, что мой племянник — это твой Тэ?       Поначалу я хотел поговорить об этом с Алексом, узнать, как так произошло, но в конечном итоге я передумал. Я никогда не делился этой историей с кем бы то ни было, не горел желанием открывать людям свои не самые положительные стороны. Мне хотелось задержаться в этой компании, обогатить свой опыт, перенять навыки от старших коллег, и это всё могло накрыться медным тазом из-за любой мелочи, что дала бы основание для моего увольнения, дойди она до Джонсона. Этот человек слишком непредсказуем, а я так и продолжал висеть на волоске от невозможности оплачивать свою комнату. Нет, я не хотел делиться этой историей. В ней было неоправданно много всего, что могло лишить меня профессиональной карьеры в музыке.       — Конечно, я догадался, вы же почти близнецы! — Алекс усмехнулся, будто напоказ поправил свои тёмно-русые волосы и потёр веки, за которыми скрывались голубые радужки. Совсем как у Лены, только сейчас осознал я. — Я и понятия не имел, что вы были в курсе его существования.       — Конечно мы были в курсе. Он в команде переводчиков стажёр к тому же. И мы тебя наняли по его наводке.       К этому моменту меня уже мало что могло удивить, ибо с момента появления Тэхёна на пороге квартиры Алекса я перестал считать, что хотя бы немного знал об этом мире. Сначала я, запертый в Джексонвилле, не думал, что мир такой огромный. Я ограничивал себя парой городов в штате, куда мне удавалось выбраться сначала с составом консерватории, затем с Тэ. Потом, поняв, что Нью-Йорк мне не светил, я стал искать доступные моему бюджету ВУЗы по всей стране. Боги, я знал, что Штаты огромные, но никогда не подозревал, насколько. Сколько же абитуриентов было на форумах, что я посещал, сколько было самих университетов даже внутри одного штата… и хотя в конце концов я остался в своём городе, той весной я перестал понимать значение фразы «как тесен мир». Но сейчас, словно меня снова откинуло на три года назад, мой мир сузился до двух вещей: музыки и Тэхёна.       — Наняли меня?       — Нам часто присылают резюме молодые исполнители, студенты, продюсеры, композиторы, да ты и сам это знаешь. Как бы много всего ни приходило нам на почту, я всегда всё прослушиваю. Иногда более внимательно, иногда менее. Это ты тоже знаешь, — в этот момент в комнату влетел Мэтт, посмотрел на меня с Алексом и сразу выскочил, покидая нас. Старший продюсер лишь махнул в его сторону, пообещав, что позже объяснит. Я не стал допытывать, предпочтя этому дослушать начатую Алексом историю про Саммерса. — У меня были сломаны наушники, когда я слушал твои записи дома поздно вечером, и Тэ тоже был дома. Он услышал знакомую мелодию, сказал, что это ты — мы на тот момент уже во всех подробностях знали о вашей истории — и попросил меня предложить тебе стажировку. Мы той ночью много говорили об этом после того, как я отправил тебе приглашение на собеседование, и я так и не понял, чем Тэхён руководствовался, но отказать ему я не мог. Если честно, у меня есть кое-что, что может тебе понадобиться.       Он полез в самый нижний ящик своего заваленного проводами рабочего стола, с трудом открывая его и тут же начиная в нём рыться. Внутри я успел разглядеть много разных бумаг, обрывков нотных листов, конверты, потрёпанные по краям пособия, по которым я тоже некоторое время назад учился, и многочисленные пожелтевшие инструкции к оборудованию, видавшие виды, как и всё, что лежало в этом ящике. Добравшись до самого его дна, мужчина достал почти идеальный красный конверт. Я с интересом поднял взгляд на Алекса, не догадываясь, что могло быть спрятано так глубоко в закромах его рабочего места.       — Это своеобразное письмо Тэ. Почитай его на досуге. Оно твоё.       Ярко-красный цвет кричал на меня, просясь в руки. Что могли сделать со мной слова Саммерса? Обжечь?       — Думаешь, честно рассказывать мне о Тэхёне что-то, пока он не слышит? Отдавать его личные вещи?       — А ты думаешь, было честно, когда он рассказывал нам о тебе, даже когда ты уже работал с нами? — послышалось из-за двери голосом Мэтта. Через несколько секунд его макушка показалась в двери. — Или когда мы рассказывали ему о тебе?       Я пожал плечами, всё ещё сомневаясь и не найдясь, что ответить, но в конце концов забрал конверт из рук старшего продюсера. Я перевернул его обратной стороной. Затем обратно, замечая, что я оставил на нём жирные следы. Я недавно обедал. Это ничего не значило — Алекс передал письмо мне во владение, и я мог сделать с ним что угодно, но меня не отпускало чувство, что я сделал что-то не так.       Тэ всегда ассоциировался у меня с чем-то чистым, выглаженным, эстетически приятным. У него всегда идеально выглаженные рубашки и брюки, начищенная обувь и укладка. Никаких катышек, пятен. И хотя мы виделись лишь однажды за последние несколько лет, я уже ощущал себя словно нежеланная, неожиданная складка на идеально отпаренной сорочке. Жирное пятно на титульной странице его нового произведения.       Той ночью мне снова снился кошмар. В этот раз другой, новый.       Консерватория. Приглушенный больше необходимого свет. Я на сцене, сижу за фортепиано, играю хорошо известное мне произведение.       Какую бы клавишу я ни нажимал, ноты играются не те. Инструмент не звучит расстроенным, и я уверен, что правильно помню всю композицию наизусть. Но по залу всё равно разлетается какофония звуков. Люди в зале смотрят на меня с отвращением. Презрением. Недовольством. Мистер Джонсон подписывает приказ об увольнении — я могу видеть это даже за несколько рядов от него. Мать переводит последние оставшиеся деньги с моего счёта себе и оплачивает необоснованно дорогой детский сад и школу. Какие-то суммы отдаёт Джорджу на лавку. Стивен смеётся. Он смеётся так, что я слышу в этом насмешку. Бабушка пишет список всего того, что нужно будет сделать перед моим возвращением обратно в Джексонвилл, в её дом. Дедушка шепчет мне, что он никогда не любил спорт и рыбалку. Говорит это в укор. Тэ смотрит равнодушно.       Только один незнакомый мне мужчина сидит в кресле, откинувшись на спинку и отбивая ритм той композиции, что я пытался сыграть. Будто он слышит настоящую музыку, а не кашу звуков.       Я проснулся в момент, когда мужчина зааплодировал, а остальной зал молча встал, чтобы удалиться. За секунду до пробуждения я чувствовал себя так, как чувствовал себя после звонка Стэйси — запертым, уверенным в невозможности что-то предпринять. Я физический ощущал спёртость воздуха и моему сердцу будто не хватало места в грудной клетке, чтобы нормально биться. Джексонвилл? Бабушка, мать? Снова? Но стоило мне открыть глаза, я осознал, что меня окружали привычные вещи, что я купил в Нью-Йорке: белое постельное бельё, относительно новый мобильный, что я приобрёл с первых зарплат, футболка с нотным станом, которую мне подарил Мэтт на день рождения. Я всё ещё дышал Нью-Йоркским воздухом и находился в своей небольшой комнатке на Манхэттене. И пускай она в разы меньше, чем дом бабушки, здесь мне свободнее.       На улице начинало рассветать, так что я поднялся и подошёл к окну, растворяя его и вдыхая холодный воздух мегаполиса. Меня не сковывало чувство оцепенения, как это происходило с другим, много раз повторяющимся кошмаром, так что моё самочувствие стремительно приходило в норму. Один длинный вдох, один длинный выдох. Я всё равно думал о сне. О Стивене, Стэйси, Тэхёне. Вспомнил в аудитории лицо своего учителя музыки, из-за которого отправил резюме. Миссис Эйвори — наставницу в старшей школе. Нашего звукорежиссёра, исполнительного продюсера, девушку с ресепшена. Милую пару из моего любимого музыкального магазина. Единственные, кого я не мог вспомнить — это Алекс и Мэтт. Им и не нужно было приходить туда. Как я узнал совсем недавно — они знали почти всю мою подноготную и всё ещё относились ко мне так, будто я их младший брат, ученик, коллега, которому они могут доверить и проект, и малышку Лену. Им не нужно было приходить на мой концерт, удачный или нет.       На стопке книг, что так и оставались на подоконнике, лежал красный конверт с жирным пятном почти в самой середине. Из-за недостаточного освещения он казался бордовым, не таким кричащим об опасности, как мне показалось в студии. Я снова посмотрел на тихую, спящую улицу, которую озвучивал только мелкий моросящий дождь, и снова с облегчением вздохнул. Передо мной высился дом с выстроенными красным кирпичом стенами. Вокруг окон были выложены арки из белого кирпича, а чёрная наружная лестница напоминала зигзаг. Именно такие дома я столько раз видел в разных сериалах и фильмах, что они в моём воображении срослись с образом этого города. Я всё ещё был здесь. Меня никто не гнал. Мне было нечего бояться.       Я не знаю, как конверт оказался в моих руках и как я вытащил аккуратно сложенные листы, осторожно отклеив треугольный клапан, но когда часы показали шесть утра, я обнаружил себя сидящим на краю кровати с исписанной бумагой в руках и нескончаемыми слезами на щеках, шее и ладонях.       «Я думал, что солнце будет гореть вечность, но сейчас будто наступила та снежная зима, о которой мы говорили в жаркий день на пляже, но у меня нет сил лепить снеговика или делать ангелов в сугробе. Дышать-то тоже нечем, откуда мне найти силы, если без кислорода невозможна работа моего организма?       На подушке не будет соли точно так же, как и в моей голове нет определённых мыслей. Пять минут назад, всего пять минут назад я поцеловал его в лоб, как он всегда любил, как всегда любил я. А он меня — в плечо, даже сквозь рубашку, так, будто мы всё ещё в моей спальне, одни. Я бы хотел верить, что это не последний раз, хотел бы выстроить звёзды и планеты на небе так, чтобы они были на моей стороне и чтобы астрологи предсказали нашу встречу. Хочу изменить линии на своей ладони, чтобы хиромант увидел в будущем нас вместе. Хочу выпить столько чашек кофе, чтобы гуща на дне обрекла меня на вечное сосуществование с ним, с Чонгуком. Хочу изменить значение всех карт таро, чтобы любая из них означала наше воссоединение.       Хочу слушать его песню до тех пор, пока не смогу сам записать её по нотам. Хочу слушать эту песню до тех пор, пока не буду уверен, что его голос не впечатался в мою голову, в мою память, в кору моего головного мозга настолько прочно, что я не забуду его до самой глубокой старости, даже если меня настигнет Альцгеймер.       Но он оставил свою песню лишь на листе нотной тетради: то, на что я смог бы смотреть каждый день, но никогда не смог бы сыграть. Эти ничего не значащие для меня закорючки будто смеются надо мной. Всё, что имеет для меня смысл — это подпись — его именем, конечно его именем. И рядом моё — будто посвящение, но я всего лишь адресат, которому прислали письмо, что он никогда не сможет прочесть. Слепой котёнок.       Сердцу тесно, лёгким мало воздуха, но плакать не хочется. Мама смотрит на меня с сожалением, а я даже не хочу ей соврать, что всё в порядке.       Но что больше всего лежит на сердце грузом — это то, что он ушёл задолго то того, как я сел в эту машину до Нью-Йорка. Он так плохо притворяется. Всегда плохо притворялся.       Но это же моя вина? Что, если бы я задавал правильные вопросы?       Что, если бы я его спросил? В тот день, когда он позвонил и попросил почитать стихи, пока он ехал на велосипеде домой? Ехал ли бы я сейчас в Нью-Йорк один?»       Красный цвет был недостаточно предупреждающим — мне казалось, что я не просто обжегся, а горел заживо.