ханагоори: чужая собственность

      Хенджин оглядывается по сторонам, как только дверь за спиной Минхо закрывается. Плохо, очень плохо оказаться здесь с ним один на один - к счастью, не узкая кладовка, а дальняя из всех и на удивление свободная комната. Конечно, сюда может ворваться кто угодно в порыве страсти, но на каждой двери с расчетом именно на это в этом доме есть замки.       - мы надолго здесь не останемся, не переживай, - Минхо удивительно спокойно себя ведет, а Хван даже уже его контура губ не видит. Сильное опьянение окутывает сознание, словно густой бархатный туман, постепенно стирающий грани между реальностью и миражом. Мир вокруг начинает мерцать, быстро теряя четкость: очертания предметов плывут, звуки с первого этажа то отдаляются, то внезапно бьют по слуху резкими всплесками, а голоса сидящих в коридоре людей сливаются в неразборчивый гул, похожий на шепот далекого прибоя.       Движения становятся непослушными, будто тело принадлежит кому‑то другому, и Хенджин осторожно садится на край одноместной кровати - их здесь целых три, совсем не как в других комнатах по одной двухместной: шаг теряет устойчивость, руки действуют с запозданием, жесты превращаются в размашистые, избыточные пассы. Время растворяется в этой вязкой дымке - то растягивается в бесконечность, то неожиданно схлопывается в короткие вспышки, оставляя после себя лишь обрывки мыслей и ощущений.       Восприятие искажается причудливо и неотвратимо: свет кажется то ослепительно ярким, то тусклым и блеклым; звуки то приглушаются, то звучат с болезненной резкостью; запахи усиливаются, приобретая почти осязаемую плотность. Хван не помнит, что пил когда-то настолько много. Мир превращается в размытые образы, где привычные вещи теряют смысл, а случайные детали типа узора на покрывале, блика на стакане или тени от шторы вдруг обретают непомерную значимость, затягивая внимание, как воронка.       Постепенно наступает тяжесть - далеко не только в теле, но и в мыслях. Каждое движение требует усилий, веки наливаются свинцом, а в висках стучит приглушенный ритм, вторящий неслышной музыке этого странного состояния. Мир окончательно теряет четкость, превращаясь в размытое пятно света и звука, а сознание скользит по краю сна, то погружаясь в тёплую пустоту, то выныривая на поверхность, чтобы вновь утонуть в этом тягучем, опьяняющем мареве. Кажется, Хенджин чувствует, как Минхо садится рядом и начинает рассматривать младшего, но почему-то это действие уже не кажется таким смущающим или же настораживающим. Почему-то Хван уже не задумывается, ищет ли его Феликс.       Внезапно Минхо становится таким... красивым? Даже непонятно, как описать, потому что красивее Феликса Хенджин еще никого не видел, но именно сейчас Феликса здесь нет, и Минхо выглядит вполне привлекательно. Хван видит, как его зрачки раздваиваются, не может сфокусироваться четко на ответном взгляде и чувствует неприятную тошноту в горле.       А Минхо время не тянет: притрагивается к губам первокурсника своими, небрежно сминая их в поцелуе. Знал бы Феликс, что как он никто другой не целуется - Хван рефлекторно морщится от неожиданных ощущений. И вправду, от поцелуя он совершенно не этого ожидал. Это было словно внезапное вторжение в личное пространство, такое неловкое и чужеродное прикосновение, от которого по коже пробежала неприятная дрожь. Губы коснулись слишком резко, без той трепетной осторожности, что превращает поцелуй в нечто сокровенное; вместо согревающего, волнующего слияния ощутилась лишь механическая, почти навязчивая настойчивость. Вкус оказался неожиданным и отталкивающим, будто смешались несвежее дыхание и приторная сладость дешевой помады - Минхо вроде даже гигиеничкой не пользуется, так почему же все равно мерзко?       Внутри тут же поднялось смутное чувство протеста: тело невольно напряглось, мышцы шеи сковало, а в груди заворочался тяжёлый комок дискомфорта. Время будто растянулось в тягучую неприятную вечность, и каждая секунда этого прикосновения отзывалась внутренним сопротивлением, желанием отстраниться, разорвать эту неуместную близость. В голове метались обрывки мыслей но главное - острое осознание, что этот поцелуй не дарит ни тепла, ни радости, а лишь оставляет после себя липкий осадок досады и странное ощущение, будто кто‑то без спроса переступил невидимую границу. Совсем не как поцелуй с Феликсом.       Хенджин через пару десятков секунд касается чужой груди, призывая этим жестом отстраниться и сам подается назад. Минхо странно щурится, будто выражая тем самым свое недовольство: неужели он ожидал большего? Неловко однако. - пойдем? Нас все ждут наверное, - Хенджин старается сохранить внешнюю беспристрастность, хотя ему откровенно хочется сморщиться и вытереть чем-либо губы насухо. Он слишком не привык целоваться с кем-то чужим. А, может, это не так уж плохо? Наконец-то он не думает о метро, не думает о будущем и вообще ни о чем тревожащем не думает. Может, все-таки Минхо не так уж и плохо целуется? - так быстро? - переспрашивает старший и поднимает губы, мягко положив ладонь поверх бедра Хвана. Что-то внутри говорит бежать, искать Феликса и ехать домой, потому что на сегодня хватит, а что-то другое пробуждает юношеский максимализм. Хочется делать назло, хочется отомстить Феликсу за его холод и равнодушие - у Хвана будто бы биполярное расстройство развивается со всей чередой событий, от того он и смеряет Минхо оценивающим взглядом, не спеша убирать его руку подальше от себя.       Это его шанс доказать, что он - не тряпка. А то, что он переспит с королем вечеринок, вообще ободрит и его самооценку, и его облик в глазах других - он станет особенным. Еще более особенным, нежели был до этого. Разве не это его главная цель? - только быстро, - после пары новых секунд раздумий Хенджин уверенно, крайне холодно отвечает тавтологией старшему и сам настойчиво притягивает того за шею к себе, стараясь своей рьяностью перекрыть неприязнь к вкусу чужих губ. Минхо от неожиданности небрежно сжимает пальцами бедро первокурсника, а следом торопливо валит его на спину и нависает сверху. В самом деле, зачем тянуть время? Разве для этого в карманах своих джоггеров Минхо весь вечер таскал одноразовый пакетик смазки и презерватив? О, да, он выиграл их спор с Вионом. Он возьмет этого щенка быстрее.

***

      Спустя полтора часа Феликс уже наизусть знал каждое лицо в толпе на первом этаже, напряженно постукивая пальцами по столу. Хангем утащил его с компанией на кухню, где ничуть не стало тише по сравнению с гостиной, но хотя бы никто не танцевал и не прыгал без остановки.       Спустя два часа он уже выпил половину стакана бренди, предложенного, кажется, Сонхва - одного из компании гребаного Минхо, которого Феликс терпеть не мог с первого курса. Енбок прекрасно знал о нем все: его близость со всеми была иллюзорной - сотни прикосновений, но ни одного по‑настоящему желанного; десятки наигранных признаний в любви, но ни одной связи, способной выдержать испытание тишиной. Минхо легко умел создавать ощущение, что каждый человек в его окружении - особенный, но сам никогда не позволял никому приблизиться настолько, чтобы увидеть, как дрожит его улыбка в моменты одиночества.       За маской харизматичного заводилы скрывалась болезненная зависимость от внешнего одобрения. Каждый восторженный взгляд, каждый восхищенный вздох подпитывали его, как кислород, но никогда не насыщали до конца. Феликс знал, как по вечерам Минхо, если не устроил очередную тусовку или не поехал в центре города развлекаться, бесконечно ругался с родителями из-за малейшей оставленной на полке пылинки. Он жаждал признания, но боялся искренности, потому что искренность требовала уязвимости, а уязвимость означала риск быть увиденным без грима праздника - он был слишком уязвим дома, когда отец, хоть и давал ему миллионы на личные траты, но не боялся поднять руку даже на сестру Минхо.       Все его романы были короткими, как вспышки бенгальских огней: ослепительные, завораживающие, но мгновенно гаснущие. Он умел дарить женщинам и мужчинам, даже иногда взрослым, ощущение, что они - центр вселенной, но на утро превращался в призрака, исчезая без объяснений. За этим стояла не жестокость, а страх: страх привязанности, страх ответственности, страх того, что кто‑то разглядит за блеском его глаз усталость, накопившуюся за годы бесконечного представления.       А еще была усталость - тусклая, изматывающая, которую он топил в алкоголе и громкой музыке, усталость от необходимости всегда быть на высоте, от роли, которую он сам себе навязал. Ликс знал, какие запросы у него в гугле - антидепрессанты, хороший семейный психолог, где купить бесшумный пистолет. Слабак, он ведь так и не осмелился съездить на край Сеула хотя бы посмотреть варианты.       Но до этого Минхо как до Эвереста, у Феликса своя весомая проблема - отсутствие Хенджина рядом. Нет, даже не так - отсутствие Хенджина в поле зрения. Его юношеская непредсказуемость заставила Феликса выпить еще стакан в течение ближайшего получаса, но после этого он решил взять себя в руки - его уже начало мутить от горечи на корне языка. Он не любит алкоголь, слишком не любит.       Ого, Рэмира? Если она не с Хенджином, то с кем сейчас Хенджин? Енбок искренне верит, что ему показалось, словно девушка, спустившаяся только что по лестнице - Рэмира. Пересилить через себя и подойти к ней Ли ни за что не сможет, приходится вернуть взгляд на стоящего напротив через стойку Хангема. Он уже знатно пьян, так что его язык иногда заплетается и речь звучит несвязно. Какие же люди уязвимые существа.       Достаточно просто осколком от стакана одну артерию на бедре чуть поглубже проткнуть - и все, он не жилец. Феликс мотает головой, физически пытаясь выкинуть из головы подобные мысли - ненормально такое представлять на собственном друге.       Ли знает - никто и не заметит, если он просто встанет и уйдет сейчас. А Хенджин? Вдруг с ним что-то случилось? Енбок написал за последние два часа ему уже двадцать сообщений, но почему-то в ответ не получил даже значка "прочитано". Сначала было просто недоумение: где Хенджин? Взгляд метался по толпе, выхватывая фрагменты - чьи‑то руки, чьи‑то спины, чьи‑то улыбки, - но нигде Ликс не находил того единственного лица.       Потом пришла паника, тихая, но цепкая, как туман, просачивающийся сквозь щели. А вдруг что‑то случилось? Вдруг Хван упал, ударился, лежит где‑то в темном углу, а Феликс тут стоит, бессмысленно вертит головой, пропуская самое важное… Сердце застучало быстрее, кровь прилила к вискам, и в ушах зазвучал назойливый, монотонный гул, будто мир вдруг приглушил все звуки, оставив только этот тревожный фон.       А следом накатила ревность - опять жгучая и разъедающая, словно кислота. Где он? С кем? Может, улыбается, наклонившись к чьему‑то уху, шепчет что‑то, от чего чужие глаза загораются? Может, его рука уже лежит на чьей‑то талии, а губы касаются чужой щеки в шутливом поцелуе? Эти образы вспыхивали перед глазами, как кадры из чужого фильма, и каждый ранил, будто осколок стекла. Но Енбок даже не пытался отогнать их, дотла сгорая в мрачных картинах последствий каждого поцелуя, каждой улыбки Хенджина.       Он убьет всех, кому Хван сегодня улыбнулся.       Дыхание стало поверхностным, прерывистым, а ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжимались вокруг пустого стакана, будто пытаясь ухватиться за что‑то реальное, за якорь, который вернет наконец в действительность. Каждый незнакомый смех резал слух, каждое прикосновение чужих тел раздражало, будто нарушало невидимую границу, которую Ликс мысленно очертил вокруг них двоих с Хенджином.       Может, Хван намеренно исчез? Может, ему надоело? Может, он решил, что Феликс слишком скучен, слишком насторожен, слишком… слишком все? Эти вопросы множились, сливались в единый оглушительный крик внутри, от которого хотелось закрыть уши, закричать вслух, разорвать эту мучительную неопределенность. - блять, я так не могу, - неожиданно Феликс вскакивает с места, а не расслышавшие рядом парни переспрашивают, замолкают и тому подобное - как же все равно на это Феликсу, который с неприятным звоном поставил стакан на столешницу и, ловко маневрируя меж подвижными силуэтами, вышел с кухни. В гостиной прямо-таки котел из ада воцарился - музыка уже не то что долбит, она разбивает барабанные перепонки, а люди уже настолько все пьяные, что стойкий запах спирта зависает прямо в воздухе.       Енбок оглядывается по сторонам, практически машинальным изучением выискивая парня знакомого роста, телосложения, профиля - в Хенджине Ли никогда и ни за что не ошибается. Он знает его черты вплоть до обхвата пальцев. Он видел его заметки в телефоне, в которых говорится о параметрах его тела для какого-то преддебютного кастинга.       Феликс знает о Хенджине все.              На первом этаже его нет - выносит неочевидный вердикт Феликс, заглянув в оставшиеся две комнаты: огромная ванная с, ого, джакузи, на которое как сейчас, как и ранее Ли было бы абсолютно все равно, даже если б кто-то предложил там расслабиться. По-бабски это дело.       Маневры меж пьяными существами отчетливо напоминали Ликсу те пробежки меж падающих тел в вагоне метро - отчего-то это чувство придавало уверенности, а в груди разрасталось уже знакомое чувство жажды. Жажды повтора. Все вокруг изрядно успели надоесть за последние пару часов, особенно когда Хенджин исчез из зоны доступа.       По лестнице подняться оказалось тем еще челленджем, потому что почти на каждой ступени расселось по несколько человек. Кто-то успел наблевать прямо на одной из этих ступеней, и Енбок брезгливо поморщился, ловко переступая этот пролет в целом. Не хватало еще в результаты человеческой жизнедеятельности вляпаться.       На втором этаже было спокойнее, но почему-то тревожность усиливалась. Енбок прямо-таки нутром чувствовал, что с Хенджином что-то не то. Пальцы пробила мелкая дрожь, и парень рефлекторно сжал ладони в кулаки. Возле стен то сидят, то стоят парочки, мелкие компании, едва ли взглянув на Феликса - никто на него не обращал особого внимания, оно и к лучшему.       Ли заглянул в комнату с открытой дверью - там на ковре расселись знакомые ребята, играющие в какую-то игру по типу бродилки. Ну и детский сад, Феликс совершенно не был заинтересован в таких глупых играх: еще в детстве он выигрывал всегда и всех, не утруждаясь даже думать. Помнится, как Чонин, младший братик, постоянно плакал после раундов с Енбоком и убегал жаловаться маме, что Фел жульничал, хотя такого не было ровным счетом никогда.       Но Хвана там не было, Ликс успел лишь поймать холодный взгляд Виона, а остальные даже не заметили, что кто-то заинтересовался их активным деянием.       В следующей комнате, в которую дверь пришлось самостоятельно открыть, Енбок увидел лишь спящую голышом парочку, которая, судя по всему, не так давно закончила страстные прелюбодеяния. Мерзость, а потом ведь кто-то другой на этой же кровати спать будет.       Феликс задерживает дыхание, закрывая дверь в эту комнату перед собой и на пару секунд задерживаясь на месте. Взгляд скользит по полу, словно настоящий ночной локатор - сейчас все органы чувств обострились донельзя, а в горле стынет режущая сухость. Сердце бешено начинает стучать от той неадекватной паники, которая с каждой минутой нарастает сильнее вокруг хрупкого органа - Енбок так бы и прирезал всех голосистых вокруг.       Но Хенджин сейчас важнее. Обойдя еще пару комнат подряд, Феликс не обнаружил ничего более полезного, нежели отсутствие в них Хвана - где-то просто засела компания девочек, обсуждая какие-то щепетильные для них темы, а где-то кто-то вновь сделал из спального помещения комнату для плотских утех.       А если бы Феликс с Хенджином тоже так сделали сейчас? Есть ли в этих комнатах замки? Почему-то об этом Ликс и не задумывался, ему просто совесть не позволяла прикасаться к Хвану здесь, в этом опороченном и мерзком месте. В сумрачных недрах дома, словно в лабиринте забытых снов, он бродит - беспокойный призрак собственных тревог. Каждая комната встречает его молчаливым укором, каждая тень шепчет невысказанные страхи.              Без Хенджина вокруг одна только застывшая тишина, нарушаемая лишь биением сердца, гулким, как барабанный бой в опустевшем храме. Взгляд мечется по углам, цепляется за очертания мебели, будто пытаясь выхватить из полумрака знакомый силуэт.       Здесь все на своих местах, но порядок кажется нарочитым, неестественным, будто декорации после поспешного бегства. В пустой неожиданно комнате Ли даже бесцельно открывает шкафчики один за другим, словно Хван мог запрятаться даже там, и скрип петель режет слух, словно стон раненого зверя.       Постель смята, будто кто‑то вскочил в тревоге, не успев расправить складки. Окно приоткрыто, и сквозняк шевелит занавески, будто призрачные руки пытаются что‑то сказать. Он проводит пальцами по покрывалу, словно надеясь уловить остаточное тепло исчезнувшего человека. И перед глазами возникает вспышка, а в голове - осознание.       Хван может быть с кем-то наедине.       Ли переходит из комнаты в комнату, и шаги его звучат глуше, будто дом поглощает их, прячет в своих стенах. Время здесь течет иначе, растягиваясь в удушающую бесконечность, а тревога сгущается, как предгрозовая тьма, заполняя каждый уголок тела, каждую щель, каждый вздох.       Последняя дверь. Почему-то, коснувшись ее ручки, внутренности Феликса свернулись в единый ком, от чего к горлу подползла настоящая тошнота. Ну не может же Хван сейчас оказаться здесь? Нет, он наверняка знает, что Феликсу не понравится, если... а что "если"?       Перед глазами Феликса всплывают настолько правдоподобные и отвратительные картинки, что в висках начинает ярко пульсировать, а глаза заполняются пеленой злости. Ему вот-вот снесет крышу, если он не найдет Хенджина прямо сейчас.       Поэтому приходится открыть дверь и замереть в ее пределах. Нет. Нет, Хенджин, ты просто не мог.       Феликс отчетливо видит знакомые изгибы обнаженной спины, скрывающее низ поясницы и далее одеяло, а следом за тем - эти изящные и, черт возьми, до боли знакомые руки.       Хенджин сидит обнаженный на таком же обнаженном Минхо и даже не слышит, что в комнату кто-то зашел, а Феликс ловит зверски довольный взгляд короля вечеринок на себе - он ухмыляется, как только понимает, что Енбок смотрит. Енбок видит. Он и вправду видит, как глаза Минхо буквально говорят "смотри, ты не один его трахаешь".       И Ли не выдерживает, с грохотом захлопывая дверь и не сдерживая в себе ни капли того алкоголя, который в мизерных количествах недавно выпил - но, кажется, дело совсем не в тех стаканах бренди. Его вырвало прямо на пол рядом с той поганой дверью, за которой его Хван Хенджин оседлал какого-то ублюдка.       И почему-то дальше Феликс не помнит свои действия совершенно. Кажется, оклемался он лишь когда открыл глаза на диване гостиной, а перед собой не сразу увидел лицо Хангема и еще пары парней с их постоянной компании. - ну ты и слабак, Феликс, - Гем насмешливо улыбнулся, потрепав друга по волосам и получив в ответ ледяное "отвали". Феликс будто и не выпадал из реальности, а просто зациклился на увиденной картине - легкие болезненно сдавливало душным кислородом, пока руки тряслись практически в биты активной поп-музыки в ушах.       Как же ему хочется сбежать отсюда. Внутри него бушевал ураган чувств: жгучая обида переплеталась с бессильной яростью, а за ними пряталась самая страшная и унизительная, грызущая тоска отвергнутого. Он ловил себя на том, что следит, приглядывается, прислушивается, и ненавидел себя за это, но никак не мог остановиться. Ревность, словно ядовитый туман, заполняла каждую клеточку его целостного существа, безвозвратно затмевая разум, искажая реальность и превращая бешеную любовь к Хенджину в мучительную пытку. - я убью этого идиота, - внезапно выдает Енбок, нездорово улыбаясь и поднимая на Хангема до того незнакомый взгляд, что он едва видимо отшатывается. - чего? - абсолютно непонимающе переспрашивает Гем, стараясь понять, правильно ли он вообще услышал то, что сказал Феликс? Если да, то почему это звучит так пугающе? В глазах Ли не осталось ни капли того Ликса, которого он знал - и это выглядит страшно. - Фел, че с тобой? - Чанбин, которого до этого Феликс на вечеринке не видел, плюхается рядом на диван и задевает Ли плечом: у второго от подобной махинации костяшки пальцев белеют. Он старается контролировать себя, но уже не особо хочет, потому поднимается с места и оглядывается: господи, тусовка будто не поменяла свою волну до сих пор. - сколько я провалялся? - кое-как выдавливает из себя слова Ен, неожиданно для себя осознавая, что в приступах агрессии желания разговаривать у него не возникает совсем - мысли уж точно не на речь направлены. - полчасика, - пожимает плечами Хангем, стоя рядом и складывая руки на груди, -...я уже выдохся столько времени развлекаться, домой скоро поеду наверное.       Енбок игнорирует предупреждение друга и целенаправленно уходит в сторону кухни. Там, на удивление, оказывается всего пару, кажется, трезвых девочек, которые замолкают, как только Феликс подходит к раковине. В ее углу лежит влажная ядовито-желтая тряпка для уборки, при взгляде на которую возникает будто бы автоматически идея. Ли открывает пару верхних шкафчиков и на третью такую попытку удачно находит аптечку - конечно, там всегда найдется перекись водорода, мало ли кто поранится и нужно будет быстро обработать царапину.       Подхватив ту самую тряпку и полупустую баночку перекиси, он открыл шкафчик со столовыми приборами. Оказалось, ножи тут совсем десертные, как же так? Он поднял взгляд, смеряя оставшиеся неизученные поверхности взглядом и параллельно прислушиваясь к своим ощущениям - не смотрит ли кто на него? Походу, нет, ведь ни единой частицы чужого взгляда в своем затылке Енбок не ощущает, поэтому он, заметив магнитную узкую доску над столешницей справа от плиты, придерживающую мясные и хлебные ножи, свободной рукой хватает один из типа первых. Как же ему на руку играет эпилептическая тьма в доме и за окнами - на улице нет даже фонарей, которые помогли бы рассмотреть детали предметов в руках Ли.       Он не оглядываясь идет в сторону лестницы и невольно замирает, как только видит спускающегося навстречу Хенджина. Одетого. Красивого...       Ох, ну уж нет, Джин-ни, с тобой старший еще побеседует попозже. Фел резко прислоняется к стене спиной, скрывая себя от спускающихся по лестнице и следит за тем, как Хенджин неторопливо проходит мимо и слегка пошатывается - пьян, очевидно. Енбок сглатывает тугой ком озабоченности при взгляде на такого размеренного, расслабленного Хенджина, но с трудом пересиливает себя и продолжает путь наверх - почему-то в нем не гложат сомнения, что Минхо в той комнате уже нет. Он точно до сих пор остался там, если они с Хваном только что...       Закончили.       Вспоминая причину своего состояния, Енбок вообще зверски начинает дичать - он идет прямой траекторией к той комнате, даже не пытаясь обойти других людей и прижимая лезвие ножа к бедру, дабы его было меньше заметно, притом сгибая голову то в один бок, то в другой и тем самым разминая шею, ибо напряжение в плечах стало ощущаться слишком заметно. Напрягает.       Перед глазами словно все мутнеет, а рассудок теряет смысл наличия - Феликс движется инстинктивно, уже не оставаясь впредь тем Феликсом, которым он был до приезда Хвана. С того момента все начало рушиться и одновременно расцветать. Эти чувства, которые от фотографий Хенджина испытывал долгое время Енбок, стали шириться и умножаться в несколько раз. Каждый день Ли хотел запереть его в комнате и жалеть, жалеть, жалеть.       Дверь оказалась открытой, но, зайдя внутрь, Ли ее за собой прикрыл. Какое совпадение, Минхо сидит на краю кровати обнаженный спиной ко входу, судя по всему, пролистывая чат с кем-то в телефоне. - ща я приду, не пережи..- Минхо не договаривает, сначала не поворачиваясь, пока Енбок зубами открывает баночку перекиси и выливает все ее содержимое в тряпку, мастерски безымянным пальцем и мизинцем той же руки удерживая рукоять ножа. - але, ты с дубу рухнул? - Минхо в полуразвороте к Енбоку откладывает телефон и тянет на себя одеяло, прикрывая интимное место, будто бы сейчас только это роль играет. Феликс останавливается на углу кровати, не отрывая от парня напротив взгляда и совершенно на уровне запрограммированного механизма роняя опустевшую банку на пол - все время до этого он держал ее краем тряпки, не оставив не единого отпечатка. - ебать ты напился походу, положи нож, - Минхо воспринимает все, как очень плохую шутку, и смотрит в сторону двери, будто бы там сейчас должен стоять Хенджин, который и позвал Феликса отомстить за эту веселую игру в бродилки. Енбок молчит, а зрачки его глаз слишком нездорово блестят, когда он поворачивает нож лезвием вниз и крепко обхватывает рукоять ладонью. - ну все, все, я понял, дай хотя бы оденусь и покумекаем, - Минхо отодвигается назад и упирается спиной в стену, а поясницей в смятые подушки. Постельное белье такое чистое, беленькое, жалко будет по нему разбрызгать горячую черствую кровь.       Енбок спокойно подходит ближе, давая парню время насладиться собственным ужасом, прочувствовать заполняющую легкие тревогу. Минхо напряжен, но, кажется, недостаточно, потому что все еще уверен, будто перед глазами сплошной прикол.       Рывок вперед - и Феликс уже зажимает Минхо рот и пальцами нос тряпкой, пропитанной антисептиком, а коленом больно давит тому на бедро. И обнаженный парень даже не кричит, но остервенелой хваткой берет Ликса за запястье и старается от себя оттолкнуть - мол, он же хилый, ему легко парировать в такой ситуацией.       А нет. Енбок и сам не замечал, как в нем в моменты убийств бушует несопоставимая с его комплекцией физическая сила, и он давит на лицо Минхо сильнее. Чувствуется, как он начинает задыхаться в попытках прокашляться - отравление перекисью водорода всегда болезненное, дай бог отека легких не случится.       Пользуясь чужой отвлеченностью и наблюдая за тем, как пугающе бледнеет кожа на рельефном теле жертвы, Феликс кончиком ножа давит на мягкую полость оголившегося лобка Минхо - и тот в этот раз начинает гортанно стонать. Неужели вину чувствует? Нет, конечно нет, он же наверняка не понимает, почему Феликс решил вот так просто над ним поиздеваться. Эта шутка уже становится несмешной.       Секунда - и Минхо приглушенно кричит в эту гребаную ядовитую тряпку, чувствуя жуткую слабость в руках и быстро начиная терять силы сопротивляться. Феликс вдавливает нож глубже в плоть, затем резким рывком проводя ниже и чувствуя, как пальцами задевает рассеченное мясо. Теплая влага, окутывающая подушечки пальцев и взобравшаяся под ногти, заставляет низ живота Феликса стянуть приятной негой. Будто возбуждение.       Ли выкидывает тряпку в сторону, а Минхо начинает резко и болезненно откашливаться, боясь дернуться от немеющего таза - он хрипит, пытаясь выдавить из себя хоть слово мольбы о пощаде. Какой ужас, этот ублюдок настолько слабохарактерным оказался, что даже после первого ножевого слиться готов.       Енбок чувствует, как злость рвет ему мышцы, и хватается двумя руками за рукоять ножа, дабы глубже всадить его прямо в кишечник Минхо - он надрывно кричит, но наверняка за стенами его никто не слышит. Он тут же давится, потому что слизистую неистово жжет - совсем обычная перекись, неужели ее пары сжигают к чертям легкие?       Минхо пытается вырваться и случайно поворачивается на живот, от болевого шока совсем не осознавая ошибки - он давится новым криком, а следом за тем получает еще более острую долю боли между правой лопаткой и позвоночником.

***

      Впервые оставшиеся в доме и не разъехавшиеся после вечеринки люди просыпаются не от тошнотворного похмелья, а от пронзительного женского крика.       Вион, и вовсе не ложившись, выбросил некоторые бутылки в огромный мусорный пакет, который подготовила его одногруппница для хотя бы части отходов, образовавшихся в неисчисляемом количестве за прошедшую ночь, а затем замирает и прислушивается. Смотрит в сторону Сонхва, идентично замершего и до того сгребающего остатки еды с фуршета в другой, размером поменьше пакет, во взгляде которого образуется очевидное сомнение.       Они молча друг друга понимают и направляются наверх, где в коридоре толпой замерло несколько человек - девушки практически все тряслись, некоторые закрывали рот рукой и истерично рыдали. Что же такого тут произошло? Расталкивая онемевших знакомых в стороны и легко пробираясь в дальнюю комнату коридора, Вион замирает на проходе.       Минхо лежал мертвенно-бледной звездой прямо на раскраснейшейся кровати, целиком обнаженный и с практически полностью вытащенной толстой кишкой, а мир вокруг будто бы замолчал.