Заложники своих обещаний.

      Первое, что чувствуется через не отпускающую сонливость — головная боль. Хейз ощущает ее так остро, что готова поспорить: от расшатывающего головокружения ее не избавит даже смерть.       Блондинку подташнивает. Да и, мягко говоря, все состояние девушки оставляет желать лучшего. Ситуация становится еще хуже, как только Хейз удается разобрать еще одну проблему: она совершенно не чувствует левой руки.       Накатывает волнение, заставляя через боль открыть словно присохшие к векам глаза. Не помогает. Вокруг по-прежнему четко определяется только мрак.       Даниэль чувствует себя загнанной в угол. Она ничего не видит и только поднимается, устраиваясь среди чего-то темного, и пытается нащупать левую руку. А когда вместе с онемевшей рукой нащупывает на запястье наручник, то медленно начинает понимать.       Она точно не у себя дома.       Откуда-то из бесконечной темноты девушка слышит шаги. Хейз прислушивается, пытаясь определить, откуда исходит звук, как вдруг внезапно ее почти привыкшие к темноте глаза травмирует яркая полоса света, которая сразу же сменяется на белый искусственный свет во всем помещении.       Блевать хочется еще больше. Теперь это место напоминает больницу.       Даниэль, по-прежнему не чувствуя левую руку, пытается протереть глаза правой, но сразу же бросает все попытки, когда чувствует: что-то тяжелое садится совсем рядом с ней.       Девушка широко открывает глаза и тут же сталкивается с янтарным блеском чужих глаз, чувствуя хватку пальцев на своем подбородке и грубое:              — Не шевелись, иначе сломаю руку.       И Даниэль замирает. Бьющиеся внутри сопротивление приходится заглушить разумными идеями о спасении своей жизни, пока глаза снова травмируют светом. Как будто бы пытки с темной комнатой было недостаточно.       В зеленые глаза зачем-то по очереди светят фонариком, и это пугает совершенно не так, как тихое «Все же сужены» рядом.              — Тошнота? Головокружение?       Кажется, сейчас незнакомый голос обращается именно к Хейз. Но из-за нового внезапного ухудшения самочувствия Даниэль только отстраняется, опираясь спиной о железные прутья кровати, и ничего не отвечает. Тогда хриплый голос повторяет свой вопрос еще раз:              — Ты меня слышишь? Я спрашиваю, как ты себя нахрен чувствуешь?             — Лучше всех, — единственное, что несмотря на все старания молчать вырывается из по-прежнему сжатого чужими пальцами рта. Кажется, завтра на лице будут первые синяки.              — Замечательно, — безразлично бросает незнакомец, наконец убирая хватку, — Значит не сдохнешь.       Не успевает рыжеволосый парень подняться с кровати, как вдруг девушка сворачивается в сторону, со всей силы прижимая ко рту свободную руку. Если она испортит черный постельный комплект, ей его никто не поменяет. Но даже это не настораживает так, как непредсказуемая реакция похитителя.       А парень, которого Хейз даже не смогла пока что запомнить, снова роняет грубое «Блять», прежде чем поспешно обойти кровать и протянуть Даниэль испачканный стакан с водой.             — Пей.       Блондинка поднимает на стакан уставший взгляд и снова отворачивается, пытаясь отдышаться. Отказываться от воды глупо, тем более что не исключена возможность: этим ее еще успеют попытать.       Но сейчас в горло не лезет ни глоток, а странный плохо вымытый стакан, в который чего только не мешали, совершенно не внушает доверия.       Тогда над головой раздается слишком похожее на животное рычание:               — Я сказал «Пей». Не заставляй меня вливать тебе воду в глотку силой.       И Хейз слушается. Проклинает обладателя грубого голоса, но как только самочувствие немного улучшается, то сразу аккуратно поднимается и с закрытыми глазами делает несколько глотков воды. Даже так иллюзия о чистом стакане не помогает: губами ощущается липкость плохо смытой со стекла газировки.               — Брезгуешь, — констатирует факт.             — Явно живешь один, — не может сдержать ответа.       Хейз отдает стакан хозяину квартиры и впервые смотрит на него прямо.       Взлохмаченные огненно-рыжие волосы, старые поношенные штаны и отсутствие какого-либо верха одежды на спортивном теле. Незнакомый парень смотрит на нее выжидающе, прицениваясь, насколько опасна может быть заложница, и Хейз решает подыграть.       Девушка устраивается на кровати и, поправляя волосы, тихо усмехается, совершенно удивляя этим Майкла. Хилл смотрит на нее еще несколько секунд, на эти белые, словно ненавистный снег, пряди…       Даниэль улыбается, а Майкл чувствует: по отношению к нему это запрещенный прием.             — У меня в кармане куртки лежит сто долларов, — Хейз смотрит вниз на себя и быстро поправляется, со скрытой брезгливостью замечая на своем теле чужую и явно большую красную рубашку, — По крайней мере, лежало.              — Ага, — хмыкает, замечая перемену настроения, Хилл, — Сто долларов и куча блядских фантиков.              — Извини, поделиться не смогу. Каждая конфета ушла в копилку моего кариеса в будущем.       А рыжеволосый парень как будто бы и не слушает. Только забирает стакан, ставя его на пол, и снова присаживается рядом. Он видит, что светловолосую незнакомку все еще кроет от клофелина, и даже немного винит Тринадцатую с ее «Какое гребаное право ты имеешь не доверять моим знаниям в химии?», но извиняться не собирается.       Хейз кажется инфантильной дурой, а Хилл ломает голову, как эта девушка могла хоть кому-нибудь перейти дорогу. И только когда бросает короткий взгляд на блондинку, то понимает: заложница отыгрывает роль.              — Попытки запомнить эту комнату лучше прекращай прямо сейчас. Не заставляй меня снова держать тебя без света.       Даниэль видит, как чужие ладони с мозолями у оснований каждого пальца касаются ее левой руки и пытаются непривычно-резкими массажными движениями размять онемевшую руку. Неважно, что говорит рыжеволосый хам. Точно ясно, что Хейз связалась не с обычным похитителем.       У парня все тело покрыто шрамами. Вот белый и прямой след от ножа прямо на ладони. Судя по всему, в свое время на эту рану просто «забили», поэтому шрам остался глубокий и широкий.       Другая «просто царапина» заметна на спине. Грэй говорит, что такие рваные шрамы образуются от огнестрельных ранений.       Но этого парня не просто «пару раз ранили». Его словно разбирали по частям и каждый раз по-разному сшивали воедино.       Хейз не испытывает отвращения к шрамам. Но то, что их обладатель все еще жив, действительно удивляет.       А рука понемногу начинает оживать. Даниэль тихо шикает на наемника, даже забывая про свое положение и плохое самочувствие, но в ответ чувствует только более грубые попытки размять руку.             — Вижу, тебе уже лучше, — получается еще резче, чем обычно, — Значит на этом благотворительность заканчивается.       Левая рука снова возвращается к хозяйке, а рыжеволосый парень поднимается с кровати, направляясь к выходу из комнаты. Его останавливает женский голос:             — Когда ты вернешься?               — Когда посчитаю это необходимым, — чужая рука касается выключателя на стене и комната снова погружается в густую темноту. Теперь единственным освещением служит полоска света из коридора.              — А если мне понадобится, чтобы ты пришел?               — Тогда кричи.       Даниэль первые несколько секунд думает, что это глупая шутка. Все ее сомнения разбивает фраза, которая оказывается последним из того, что слышит Хейз, прежде чем дверь запирается на замок:             — Все равно никто не услышит.