Заложники своих обещаний.

      Хейз понятия не имеет, как в конечном итоге она оказывается на кухне наедине с Майклом и засматривается на то, как рыжеволосый парень пытается кулинарить. Блюдо в кастрюле, ожидаемо, получается больше похоже на какую-то бурду. Потому что ничего другого из ингредиентов в этом доме и не могло получиться.       Даниэль, словно кошка, тянет руки вверх и кончиками пальцев цепляется за перегородку над дверью. Чужая рубашка, только сегодня благородно смененная на объемную черную футболку, теперь пылится где-то в спальне, а блондинка все еще пытается вспомнить, почему Майкл в очередной раз не устраивает ей конвой. Все дело в выпитом ими алкоголе?       Похоже на то. Иначе как еще объяснить то, что наемник согласился выпустить Дани из комнаты, в которой постоянно держал почти неделю, провел через всю квартиру на кухню и даже начал пытаться что-то готовить, пусть и убрав подальше все ножи.       Хейз, выпившая намного меньше, чем рыжий парень, держится только потому, что вторую бутылку соджу Майкл спутал с водой из ее комнаты. Попытки убежать в таком состоянии блондинка откидывает сразу же, прекрасно понимая, что ничем хорошим сейчас это не закончится, но не может скрыть довольную улыбку. Сегодня, в Новый Год, действительно случилось чудо. Ей удалось узнать и запомнить всю эту, мягко говоря, странную квартиру.       Во-первых, оказалось, что света Майкл лишал все это время не только ее, но и себя, хоть и в меньшей степени. В комнатах были зашторены и закрыты все окна, иногда по дороге попадалась непонятно как расставленная мебель. Такая расстановка «по феншую» создавала впечатление, что в этой квартире однажды было много людей. Все они шли, толкались в толпе и с силой ударялись о мебель, которая, сдвинувшись, так и оставалась стоять на новом месте. В одной из комнат горел квадратный белый светильник, частично освещающий потолок и старый стол. В другой на полу у стены догорали свечи и валялись коробки со спичками.       Во-вторых, единственная в этой квартире дверь, если не считать той, что ведет на свободу и той, за которой все это время держали Хейз, не имела ручки. Вместо этого в нужное поврежденное отверстие в двери был со всей силы воткнут кухонный нож. Когда дверь на кухню нужно было открыть, приходилось браться за рукоятку и тянуть на себя. Рыжеволосый наемник делал это в своей манере резко, но нож, на удивление Дани, все равно не доставался.       В-третьих, большая часть стен и предметов была частично повреждена царапинами от ножей. Словно в плохие дни, когда было невозможно уродовать себя, Майкл уродовал квартиру. На стенах, поверх запекшихся следов крови, виднелись царапины, грязно-белыми писугами содравшие краску. Все это наводило на две мысли: на месте стен и предметов наемник видит конкретного человека и, вероятно, ножей в этой квартире намного больше, чем кажется. Последнее Хейз еще обязательно проверит.       То, что заставило Даниэль по пути на кухню временно отказаться от убийства Хилла, было не только логикой. Прямо в коридоре, ближе к стене, лежала какая-то большая ткань, а сверху на ней — на удивление чистый плед и небольшая квадратная подушка, размером чуть больше раскрытой ладони.       Это было место, в котором все эти дни после похищения ночевал Майкл, ведь спальня была занята Хейз. И почему-то факт того, что на этом месте могла спать и сама блондинка, но все еще не спит, ужасно радовал и одновременно обезнадеживал. Получалось так, что для того, чтобы выйти из квартиры, нужно буквально пройти через спящего посреди коридора Цербера.              — Ты оглохла, что ли?       Хейз отвлекается от мыслей, когда плечо Майкла задевает ее собственное, заставляя посторониться.              — Дай пройти, говорю, — наемник, держа голыми руками только что снятую с плиты кастрюлю с какой-то бурлящей жижей, сильнее прикусывает сигарету в зубах, заставляя пепел осыпаться прямо в «суп», — Херня получилась, пойду выкину. Последнее, из-за чего хочется сдохнуть, так это из-за отравления.       Даниэль не мешает. Только отстраняется от перегородки и отходит в сторону, оборачиваясь и провожая куда-то уходящего парня взглядом.       И без медицинского образования понятно, что подобный способ переноса кастрюли не может не оставить ожоги. Совсем некстати где-то внутри Хейз снова появляется сострадание к человеку, каким бы он не был. Но оно довольно быстро уходит на второй план, когда Даниэль вспоминает, что именно из-за этого-то сострадания она здесь и оказалась.       И все же забавно. Еще час назад они были в шаге от того, чтобы убить друг друга, а теперь, после выпитого алкоголя, один готовит завтрак, а вторую тянет обработать чужие раны мазью.              — Праздничный завтрак накрылся. Мы на примере убедились, что я нихрена не Санта Клаус.       Майкл, совсем несвойственно для себя, виновато-раздраженно опускает взгляд в пол. Его абсолютно взъерошенные медные пряди падают даже на лицо, а сильные руки скрещиваются на груди. Хилл не показывает, но ждет ответа, и получает его:              — Кажется, сегодня мы без завтрака, — Даниэль совершенно мирно наклоняется к парню верхней частью тела, пытаясь заглянуть в глаза.               — Без обеда тоже. Раньше вечера я за едой идти не собираюсь.       Наемник взгляд не поднимает, но переводит его на ноги блондинки, и Даниэль вспоминает.       Еще в первые дни жизни у Майкла Хейз обнаружила, что пол в этой квартире словно сделан изо льда, и привыкнуть к нему невозможно. До этого блондинка не так часто уходила куда-нибудь дальше кровати, но в этот раз ей пришлось спуститься на долгое время и, на удивление, холод стал для нее проблемой.       Это заметил и Хилл, иногда передвигающийся по квартире в тапках, и отдал их Даниэль. Непонятно зачем сам начал ходить босиком и, блондинка готова поспорить, мерзнуть вместо нее.       Заметно большие по размеру тапки совершенно не подходят девушке, но Хейз тепло, и этого достаточно.              — Не собираешься, говоришь… — мягко тянет блондинка, снова выпрямляясь, — Объявляешь мне бойкот, Ведьма?       Майкл поднимает на нее тяжелый взгляд, но Даниэль его уже давно не боится. Боится только неожиданных идей парня. И поэтому тихо вскрикивает, когда Хилл за несколько секунд оказывается лежащим на спине на полу, рукой хватая блондинку за штанину свободных брюк.              — Пока не отцепишь, тебе придется меня терпеть.       Хейз сверху вниз смотрит на то, как медные пряди касаются пола, как Майкл внимательно и даже без привычной агрессии смотрит на нее в ответ и вдруг вспоминает:              — Вставай, Ведьма, пол же холодный!       Напоминание об уходящей в минус температуре бетонной поверхности не дает никаких результатов, поэтому Хейз носком свободной ноги аккуратно толкает плечо парня.              — Если ты решил заболеть и умереть, то сначала выпусти меня отсюда, и только потом умирай.              — Я уже было решил, что ты начала за меня волноваться.              — Еще чего.       Последние слова произносятся со сжатыми зубами, потому что Даниэль тоже оказывается на полу и, совершенно не замечая, что ее ногу больше никто не держит, пытается поднять Хилла самостоятельно. Девушка, каким-то чудом сумев приподнять чужую спину, теперь упирается в нее своей, пытаясь удерживать парня хотя бы сидя. Но почему-то к наемнику внезапно возвращается его тяжесть, и Хейз под массой чужого тела сгибается вперед, чувствуя на своей спине слишком большой для нее вес и расстроенно шипя:             — Боже, сколько же ты весишь…               — Это комплимент моему телосложению? — задумчиво тянет парень.             — Это увеличение твоих шансов на выживание, Ведьма. Такую тушу никто до костра не дотащит…       В какой-то момент Даниэль все же удается выбраться из-под тяжести чужого тела, и девушка сразу же ложится рядом на спину, пытаясь отдышаться после такой физической нагрузки. Совсем недавно она смогла дотащить раненого Мерфи до машины. Но Хилл, очевидно, какой-то из ряда вон выходящий случай.       Они лежат вдвоем на холодном полу, рассматривая старый потолок, и каждый думает о своем.       Даниэль думает о том, что Хиллу, должно быть, просто очень не повезло в жизни. Все эти едва заметные детали вроде отданных тапок или места для сна можно расценивать либо как ценность Хейз как заложника, либо как искреннее стремление этого чудовища быть хорошим.       И Дани бы уже давно купилась и на возможную слезливую историю из прошлого, и на симпатичную мордашку Майкла. Но кулон с буквой «N», даже сейчас лежащий на умиротворенно поднимающейся и опускающейся груди парня, отрезвляет.       Хилл же думает о своем. О том, что каждым своим словом и действием Хейз словно целует его только что зажившие раны, а потом туда же наносит две тысячи ножевых. И все бы ничего, если бы в каждом таком ударе Майклу не мерещилась нежность.       Наемник больше всего на свете ненавидит запах цитрусовых и снегопад, а от заложницы как на зло пахнет апельсинами и хвоей, ее волосы напоминают цвет невозможно теплого снега.       Все это убивает намного сильнее, чем все те пули, что были выпущены в Хилла, и все те ножи, что втыкались в его тело.       Хейз — самый настоящий Ангел, но Майкл чувствует, что для него она предсказуемо станет началом конца.       Обязательно. Если только Хилл как-нибудь не избавиться от нее и от ее заботы раньше.               — О чем ты мечтал в детстве?       Даниэль все еще смотрит в потолок, про себя предполагая, что это единственное неповрежденное место в квартире, и спрашивает то, что первым приходит в голову. Даже у такого человека как Майкл должна быть мечта. Иначе как же без нее?       Майкл не усмехается, как это сделал бы Крис, и даже не таинственно улыбается, как сделал бы это Грэй. Наемник остается совершенно неподвижным и даже сейчас, раздумывая над таким простым вопросом, продолжает скрывать свои чувства, пока наконец не произносит:              — У меня не было детства. Точно не того, в котором можно было бы о чем-то мечтать.             — И все же? — Даниэль приподнимается на локтях, поглядывая в сторону Хилла. Тот едва заметно пожимает плечами, не желая отвечать на взгляд.               — Наверное, я мечтал стать частью какой-нибудь музыкальной банды из клуба. Но я не умел петь. Только играть на гитаре. Поэтому в конечном итоге все же стал частью банды. Правда, не совсем такой, какой планировал изначально.       Рыжеволосый парень говорит так искренне, что у Даниэль невольно щемит сердце от осознания, что она действительно могла нажать на курок и убить этого человека еще несколько часов назад.       «Но и он ведь мог. Как сделал это с Нифи».       Хейз хочет спросить. Уже давно хочет спросить про историю с кулоном и Нифи, к которой наемник явно причастен, про нашумевшие убийства близких Грэя. Но опасения не позволяют. Кто знает, что сделает Майкл, если поймет, что Даниэль знает о нем намного больше, чем говорит?       А Хилл в первый и последний раз после долгих лет жизни открывается.       Конечно же, Даниэль просто (и, надо признать, очень успешно) пудрит ему мозги, чтобы сбежать. Конечно же, сам Майкл умрет до того, как доживет хотя бы до тридцати пяти лет. Только вот если выбирать, умрет ли он от работы по приказу Коулмана или от рук Хейз, то Хилл выбирает второе.       Если Даниэль будет действовать решительнее, то он позволит себя убить. Но и обязательно утащит Хейз за собой в могилу, чтобы не подставить близкого, пускай и отдалившегося человека.       А Хейз, стараясь отвлечься от признания, продолжает весь этот спектакль, рассчитанный только на то, что Хилл забудет о том, что она его жертва, и ослабит свое наблюдение.       Даниэль решает все в один момент и действует. И уже через несколько секунд оказывается прямо над перевернутым лицом Хилла.       Опираясь на локти по обе стороны от головы парня, Хейз наклоняется своим лицом к чужому так, что едва не касается губами покрытого веснушками носа.       А Майкл чувствует, что не может дышать. Слишком непривычно, слишком тепло, слишком близко.       Он все еще упирается затылком в пол, но теперь ловит взглядом каждую эмоцию на лице Даниэль, пытаясь понять, что это все значит для нее самой. Но Хейз мешает этому анализу, мягко опуская свои кисти рук на чужую напряженную шею, пока Хилл догадывается: это его новый ошейник.             — Никогда раньше не слышала игру людей на гитаре вживую. Это хороший повод для нас встретиться снова после того, как ты меня отпустишь, да, Ведьма?       Наемник слышит через слово. Цепляется взглядом за приподнимающиеся в улыбке уголки чужих губ и не может ничего ответить. На того, кто слишком давно не чувствовал тепла, все это действует слишком остро.       Майкл молчит, пытаясь оттянуть время для того, чтобы разобраться со своими мыслями и чувствами. Влюбиться за четыре дня в ту, кого еще совсем недавно считал причиной всех своих новых проблем? Вряд ли возможно, но учащенное сердцебиение говорит об обратном.       Хилл понятия не имеет, что значит «любовь» и какого это вообще — «любить». Там, где находится сердце, чувствуются лишь острые осколки, образующие собой пустоту внутри. Только теперь на каждом осколке отражается улыбка этой невыносимой девушки.       Хилл, приподнимая руку, непривычно-осторожно опускает ее на затылок девушки, ощущая мягкость чужих волос.       «И ведь совсем не как снег».              — Кто сказал, что я тебя отпущу? — слова Майкла звучат мягко, но для Хейз слишком пугающе. Точно ли это можно назвать тем, чего она добивалась?              — Это логично, — отзывается, пытаясь разъяснить ситуацию, — Я — всего лишь твой заказ. Судя по условиям моей жизни, убивать ты меня не собираешься. Так что рано или поздно срок моего заключения здесь закончится, и мы разойдемся, как в море корабли. А потом встретимся снова, чтобы послушать, как ты стал законопослушным гражданином и как теперь играешь на гитаре в клубе.              — Ты будешь страдать, если останешься со мной или захочешь встретиться снова.              — Мне двадцать три, а не три, Ведьма. Я в состоянии решать, что для меня плохо, а что — нет.       Оба знают, что каждое слово Хейз — всего лишь аккуратные шаги к свободе. Разумеется, она никогда и ни за что по своей воле не вернется к Майклу и уж тем более не останется с ним на дольше, чем это будет необходимо.       А если появится возможность, то Хейз и вовсе сбежит, оставив Хилла лежать с ножевым ранением в спине в этой серой квартире. Только вот после всего того, что Майкл переживает по вине манипуляций Даниэль, он ни за что не отпустит ее просто так.       Белоснежные волосы Даниэль приятно щекочут открытую шею парня, несколько прядей аккуратно касаются щеки. Мягкие прикосновения чужих пальцев к по-прежнему напряженной шее действуют успокаивающе, но даже после всего выпитого алкоголя Хилл не может позволить себе расслабиться.             — Твои волосы…              — Они тебе нравятся? — Даниэль обезоруживающе ярко улыбается в ответ.              — Отвратительно.       Решение проблемы приходит в голову внезапно, но Хилл хватается за него, как за последнюю надежду.       «Напугаю Хейз так, чтобы она по своей воле больше никогда ко мне даже не приблизилась».              — Мой босс держит у себя десятка три разных дорогих тачек. Хочешь устроить на них гонку за городом?       Даниэль придает своему лицу задумчивое выражение, размышляя, хотя ответ уже давно висит в голове.       «Это может оказаться моим первым и последним шансом выбраться отсюда».              — Мечтаю.