Заложники своих обещаний.

            — Давай-ка разберем этот гребаный момент еще раз. Ты хочешь сделать что?       Девушка, сидя на массивной цепи, отделяющей причал от воды в порту, поднимает руку с сигаретой до уровня лица, убирая прядь волос за уши и наклоняясь вперед.       Делает вид, что в первый раз послышалось что-то другое. Но Майкла ее шутками не переубедить, а значит в ответ раздается резкое:               — Ты слышала. Мне нужна помощь в угоне одного из спорткаров Коулмана.              — Слушай, а ведь ты реально с ума сошел, — цепь сталкивается и издает мелкий железный стук, пока девушка с фиолетовыми волосами закидывает ногу на ногу, — Я до последнего считала, что мне послышалось.       Середина зимы, а воде в этом порту Нью-Йорка все равно. Не замерзает и не застывает, что бы с ней, сговорившись, не делали природа и судьба.       Двум людям, стоящим плечо к плечу в рано наступающих сумерках, это чувство знакомо. Хилл и Тринадцатая — сорняки по мнению общества: только мешающие, но до ужаса живучие. И если напарница откажет в этой просьбе, Майклу будет больше не к кому пойти в этот раз.       Неподходящая под погоду кожаная куртка не согревает широкие плечи и спину рыжеволосого парня. Только ему это уже давно не нужно. Ему нужна только уверенность в своих действиях и чужое согласие. Но вместо последнего наемник слышит вопрос:              — Зачем тебе это?              — Я же сказал, что «надо», — бросает, а сам двумя руками поднимает воротник куртки; если сейчас начнется снегопад, то с такой одеждой он уже через десять минут будет мокрый как бродячая собака.              — Это вообще нихрена не объяснение, ты в курсе? — наемница раздражается, тушит сигарету о цепь и выкидывает окурок в воду за своей спиной, а потом вдруг понимает: — Это из-за нее? Твоей заложницы?       Хилл вместо ответа опускает голову вниз, не желая спорить с этой язвой, и прячет покрасневшие и потрескавшиеся от холода руки в карманы брюк. Что можно на такое ответить, если в этот раз и сам до конца ни в чем не уверен?       А Тринадцатая не отстает. Она, словно клещ вцепившись в жертву, продолжает складывать пазлы в удивительно правильную картину, и даже сама начинает хотеть себе поаплодировать. Еще немного, и с такой практикой можно будет из наемников переходить в детективы.             — То есть ты в первый раз нарушил все свои правила, подпустил жертву слишком близко, и тебя ударили? Тебя ударили в самое сердце, да? Покажи лицо, я хочу оценить всю сложность ситуации.       Хилл отрывает взгляд от грязного асфальта под ногами и переводит его на громкую девушку рядом. А слепой на один глаз наемнице начинает казаться, что под тяжестью этого хмурого взгляда еще немного и обрушится причал.             — Знаешь, а ведь можно не рисковать нашими жизнями и просто убить эту… Как же ее, блять… Дарэн Рэйлз? Кармэн Мэйлс?..              — Даниэль Хейз, — рычит — верный признак того, что начинает злиться, — Закрой свой блядский рот и даже не думай об этом.              — Звучит знакомо. Она актриса? Иначе как объяснить то, что ты купился на ее спектакль.       Наемница сладко улыбается, радуясь, что попала в цель. А Майкл и сам знает, что в этот раз его бы убить по-хорошему да закопать где-нибудь в саду их босса.       Обычно с провинившимися близкими людьми Коулман так и делает: тело закапывает на своем участке, а поверх него садит дерево. Говорит, лучше любых удобрений. Может быть, Коулману с его «кладбищем» действительно виднее. Ведь таких «деревьев с историей» у него целый сад.       Но Майклу не хочется об этом думать. По крайней мере точно не сейчас.             — Я обязана ее увидеть, тот раз с похищением не считается, — Тринадцатая задумчиво постукивает длинными острыми ногтями по цепи, и внезапно снова растягивает уголки губ в испытывающей улыбке, — Твое сердце начинает биться сильнее, когда она делает вот так?       Обе ладони девушки, сталкиваясь кистями рук, оказываются на ее щеках, голова слегка наклоняется в бок, а глаза хитро прищуриваются. Майкл же на этот цирк только еще больше хмурится, старательно отгоняя все фантазии о Хейз с таким жестом, и снова как отрезает:              — Она такой херней не страдает.              — Просто ты ее пока что об этом не просил.       Тринадцатая затихает, снова шаря по своим карманам в поисках сигарет и, не находя ни одну, грубо выругивается. Тошно становится не только Хиллу, ведь оба наемника понимают: их странная дружба по работе серьезна. Возможно, даже серьезнее, чем любовь.               — Именно поэтому хозяин говорил не играться с едой. В этот раз останешься голодным и радуйся, если живым.       Звучит так, словно Тринадцатая отчитывает напарника, но Хилл знает, что в этой лодке они тонут вдвоем. А девушка заправляет прядь снова выбившихся странно отрезанных волос за ухо и, не глядя на Майкла, продолжает:              — За все время нашего знакомства ты ни один гребаный раз не удосужился спросить моего совета. И я не лезла к тебе с ними, но в этот раз выскажусь, — девушка на секунду замолкает, ожидая реакции, но, не замечая протеста, продолжает, — Я знаю, что гонки — это твое хобби. Но если пустить за руль ее, то она сдохнет, столкнувшись на первом же повороте, либо сбежит нахрен на спорткаре Коулмана. И вот тогда босс порешает не только тебя или меня, а нас всех, включая твою очаровательную заложницу.             — Ты повторяешься.              — А ты не делаешь выводы из того, что я тебе говорю!       Тринадцатая, стуча каблуком по плитке асфальта, чтобы Хилл не перебивал, призывает к вниманию.              — И вообще, если хочешь впечатлить девушку, то заставить ее выживать — самый уебанский подкат из всех существующих.               — Оглохла? Мне нужно ее оттолкнуть, а не впечатлить, — протестует, снова перебивая, — Какие к херам отношения с нашей работой и психикой? И какой из тебя вообще советчик в этом?              — Зря сомневаешься, — наигранно-обидчиво отзывается, — Одна девушка подарила мне на память о себе вот это, — палец наемницы указывает на свой полностью слепой глаз, язвя, — Лучший подарок, если хочешь, чтобы тебя запомнили навсегда.              — Предлагаешь сломать ей запястье?               — Предлагаю выключить наемника и включить холостого придурка. Если, конечно, ты не хочешь так и прожить, а потом сдохнуть в одиночестве во время очередных разборок в грязном и вонючем клубе.       Хилл, действительно устав от этого ушедшего не в ту степь разговора, достает из кармана сигареты и коробок со спичками. «Никотин в трубочках» сразу же оказывается в руках Тринадцатой, а спички загораются, поджигая сигарету. Наемница наконец на время затыкается.       Рыжеволосый парень снова думает о своем. О том, что отвратная погода подвела его снова, а на одежду теперь действительной падает мокрый снег, напоминая о ней. О том, что Тринадцатая сейчас ведет себя просто как дура, живущая в своих фантазиях, и совершенно не понимает, что может грозить за отношения не только ему, но и Даниэль.       Коулман, еще когда нанимал Хилла на работу, четко дал понять, кто должен стоять выше всего и даже выше собственной жизни, за кого можно и нужно умереть. Дал понять на примере одного из «теперь деревьев» в своем саду.       Старая история, случившаяся еще до того, как к ним прибилась Тринадцатая, но запомнившаяся рыжеволосому подростку навсегда. То ли горящим у всех на глазах трупом девушки с землей, набитой через рот, то ли безумными криками ее парня-наемника. Просто он стал предан кому-то больше, чем работе и Коулману, и позже был за это убит.       Объяснять все это не хочется так же сильно, как и лишний раз вспоминать. Но Тринадцатая каждым своим словом наталкивает на эти мысли, и Хилл сдается:             — Мона, — собственное, в этих кругах известное только двум людям имя заставляет наемницу отвлечься от поглощения никотина, — Я подумаю над твоими словами. Позже. А сейчас ответь на мой гребаный первоначальный вопрос: ты в деле?       Ответ раздается со стопроцентной уверенностью:               — Блять, конечно же да.                                            * * *       Даниэль начинает думать, что переборщила с флиртом, когда Майкл молча уходит, снова запирая ее в темной комнате, и не возвращается день или два. О прошедшем немалом количестве времени говорит пустующий желудок, но Хейз продолжает его игнорировать, лежа на кровати и прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Только вот их там нет вообще.       Мучительная изоляция, от которой Даниэль уже успела отвыкнуть, снова сковывает каждое движение. Блондинка хочет, но не решается лишний раз шевелиться — энергии в организме и без того критически мало.       Хейз хочется подняться, на память о себе перевернуть кровать, выбить дверь стоящей рядом тумбочкой и наконец покончить с этим адом. Снова останавливает неизвестность: вдруг наемник все это время находится в квартире и думает над ее словами?       Предложение рыжеволосого парня о машинах теперь кажется не большим, чем издевательством, очередной усмешкой над ее положением жертвы. Даниэль грустно усмехается, снова прокручивая в уме их новогодние разговоры. Ну конечно, какой убийца, наемник и похититель в своем уме будет развлекать жертву чем-то вроде поездок на дорогих чужих машинах.       Хейз понятия не имеет, что в этот день у нее еще будет шанс убедиться: Хилл после знакомства с ней оказался абсолютно не в своем уме.       В какой-то момент все мысли уходят на второй план. Обострившийся слух позволяет услышать щелчок замка в коридоре.       Хейз, совершенно забывая про экономию сил, в ту же секунду подрывается с кровати и бесшумно подкрадывается к двери, прислушиваясь. Если Хилл уходит, то нужно пытаться выбить дверь и сбежать. А если возвращается…       Размышления прерывают три коротких стука в дверь и до тошноты надоевший грубый голос:              — Если ты сейчас ходишь по комнате, то сядь на кровать и не двигайся, пока я не зайду и не закрою за собой дверь.       В мыслях Дани автоматически мелькает «А то что?», и Хилл, словно прочитав это, дополняет:             — У меня в руках пистолет. Если открою дверь и не увижу тебя на кровати, буду стрелять на поражение.       Этого аргумента оказывается достаточно, чтобы заставить Даниэль вернуться на свое место, проклиная наемника.       Уже через минуту дверь открывается, а в комнату заходит Майкл с кучей всякой ерунды в руках. У Хейз четко получается рассмотреть пакет с едой, темное худи, черный с белыми рукавами бомбер и, конечно же, тот самый пистолет в одной из рук наемника. А еще странный чокер, в котором Даниэль безошибочно определяет gps трекер. Все шансы на побег начинают стремиться к нулю.       Хилл, не обращая внимание на настороженный взгляд блондинки, снова рукой с оружием закрывает за собой на замок дверь и подходит к кровати, скидывая все вещи в неаккуратную горку у ног заложницы. Объясняет просто:              — Ты сказала, что мечтаешь прокатиться. Считай это запоздалым новогодним подарком.       Хейз давит из себя вежливую улыбку, а сама то и дело переводит взгляд с парня на «ошейник», который наемник до сих пор держит в своих руках. Наконец Хилл перестает игнорировать взгляды блондинки и подходит ближе, демонстрируя чокер:              — Это «gps трекер» или, если проще, хрень для слежки за человеком или машиной. Постоянно передает координаты и записывает пройденный путь, контролируется с телефона. По размеру достаточно небольшой, чтобы его можно было подкинуть в вещь… — взгляд Майкла опускается на лежащую на кровати сумку, а после снова переводится на «ошейник» — …или закрепить на какой-нибудь безделушке.       Хейз, не скрывая свое настроение, бросает на наемника затравленный взгляд, в котором передается все: и вопросы и том, где Хилл пропадал столько времени, и нежелание больше куда-либо ехать. Майкл на это только безразлично хмыкает и делает еще несколько шагов навстречу девушке, приказывая:               — Убери волосы со спины.       Даниэль медлит, явно не желая слушаться, и тогда наемник обращается резче, совсем так, как в первые дни ее пребывания здесь:              — Убери нахрен свои волосы со спины, пока я не взбесился и не пошел за ножницами.       И Хейз повинуется. Вовсе не потому, что жалко волосы, которые она так старательно отращивала всю жизнь. А потому, что возвращаться в старый вид после воздействия Хилла они будут так долго, как и напоминать блондинке обо всем случившимся.       Майкл же наклоняется, защелкивая чокер и пряча ключ где-то во внутренней стороне куртки. На всякий случай предупреждает:              — Эта вещица из личной коллекции босса, используется для особых случаев. Сама ты эту хрень не снимешь, трекер не достанешь. А если замечу хоть одно повреждение на ошейнике — убью.              — Я хочу проехаться на машине, а не сбежать от тебя, — нагло врет.              — Знаю, и именно поэтому предупреждаю еще. Трекер полностью заряжен, без подзарядки проживет еще неделю-две, а то и больше. Попытаешься сбежать, и я найду тебя меньше, чем за час, в любом уголке этого города.              — Найдешь и убьешь? — интересуется с передразнивающей улыбкой.              — Найду и изуродую так, что сама жить не захочешь.       Хилл не шутит, а Даниэль, стирая с лица улыбку, до скрипа сжимает зубы. Плевать на внешность, зеркала из квартиры можно выкинуть или разбить. Но нельзя избавиться от глаз, которые все время будут показывать обеспокоенный взгляд Итана или сочувствующий Грэя, если Майкл оставит о себе хоть какое-нибудь заметное и «вечное» воспоминание.       «Ошейник» сидит на шее идеально. Если бы его выбирала сама Хейз, то тоже бы остановилась на этом размере. Но из-за обстановки начинает казаться, что чокер душит, и Даниэль переводит взгляд на остальные вещи в куче, стараясь отвлечься. И наконец замечает упаковку со свежей клубникой и плохо содранной этикеткой, а рядом с ней — свежую выпечку и апельсиновый сок, ее любимый.       Майкл в объяснении, как обычно, не отличается многословностью:              — Для того, чтобы выбраться на гонки, нужно проехать через город. Быстро съешь это, переоденься, и я вызову такси.       Глаза Даниэль загораются надеждой, а в мыслях сразу же мелькает «Значит у таксиста останется адрес», но почему-то кажется, что все будет не так просто.       А Хилл наклоняется и, достав из горы вещей худи, черные широкие брюки и бомбер, кидает их в Даниэль, резко дополняя «Не медли». Хейз не выдерживает и огрызается:              — Так и будешь стоять здесь и смотреть?       В ответ слышится грубая усмешка:              — Успокойся, ты меня не интересуешь. Но если выйду, то ты можешь попытаться избавиться от трекера в сумке. Да и чего я там не видел? Или забыла, каким образом ты в первый день оказалась здесь в моей рубашке?       Хейз затыкается. Становится противно от этого напоминания, от наемника и от всей ситуации в целом. Уже в который раз. А Хилл все продолжает:              — Не забудь съесть эту хрень, — поверх одежды летит упаковка свежей клубники и пакет с выпечкой и соком, — Я не оставлял еду. Не хватало блять чтобы ты себе по дороге разбила голову из-за голодного обморока.             — Переживаешь, что сильно потратился на нормальную еду, а я не оценила?       Даниэль язвит и морозит взглядом Хилла, пока тот, хмыкая, наконец не отворачивается.       Девушка стягивает с тела футболку, в которой они лежали на полу в новый год, и, не церемонясь, бросает ее в угол комнаты. Туда же, где все еще лежит та самая бордовая рубашка.       Домашние штаны сменяются на предложенные наемником, на голое тело отлично натягивается худи, а поверх него — бобмер. Где-то в подсознании Хейз догадывается, что для зимы этой одежды будет мало, и поэтому снова дает о себе знать:              — Мне нужно что-нибудь еще сверху.              — Зачем? — действительно не понимая, к чему столько шмоток, отзывается, поворачиваясь, Майкл.               — На улице зима, если ты забыл, — Хейз скрещивает руки на груди, копируя позу наемника.              — Мне холодно не было, а значит и ты не замерзнешь.               — Если я заработаю воспаление легких и умру, разбираться с моим трупом будешь сам.       Хилл безразлично пожимает плечами, показывая, что вероятная необходимость прятать чужое тело его нисколько не пугает. Но вспоминает условие сделки из склеенного письма и тихо матерится, снимая с себя кожаную куртку и протягивая ее Даниэль.               — Этого хватит?              — А в чем тогда пойдешь ты? — эта фраза вырывается быстрее, чем Даниэль успевает сообразить, о ком по привычке волнуется.              — Надевай и заканчивай с этими гребаными вопросами, — наемник начинает злиться и сам отдает куртку в руки заложницы, — У меня есть еще одна.       Хейз не отказывается. Только надевает отвоеванную куртку и, спрятав еду в сумку, вешает огромный матово-красный недо-рюкзак на плечо.              — Я готова, можем идти.       Майкл безразлично осматривает новый внешний вид знакомой и снова приближается, обходя Хейз со спины и вытягивая что-то из кармана:              — Последний штрих.       Даниэль не успевает ничего ответить, как вдруг все погружается во мрак.