Заложники своих обещаний.

      Даниэль приходит в себя не скоро, а когда наконец открывает глаза, то снова не видит ничего, и быстро догадывается, что все еще находится здесь.       Хейз никогда не боялась темноты. Тьма всегда казалась ей обволакивающей и даже немного убаюкивающей. Ведь Грэй любил сидеть рано утром у окна и, глядя на рассвет, рассказывать о своей насыщенной жизни девушке, только что проснувшейся специально для этих историй. А Итан, прожив почти всю свою сознательную жизнь в сумрачной квартире, лучше всего ориентировался именно в темноте.       Но сейчас тьма не кажется успокаивающей. Вместо этого она давит на сознание, словно смола вливается в легкие и обжигает горло еще сильнее, чем ужасное пойло наемника, выпитое на Новый Год.       Даниэль заставляет себя подавить зарождающийся внутри унизительный скулеж, предвещающий начало истерики, и только приподнимается на локтях, вглядываясь под дверь. В проеме под ней все еще тускло горит свет из коридора, и Хейз отводит взгляд в сторону, стараясь не разрыдаться от боли.       Все было бесполезно.       Блондинка пытается подняться немного больше, но тут же возвращается на спину, чувствуя пронизывающую головную боль.       Все это так сильно напоминает первый день пребывания здесь, что Даниэль серьезно задумывается над тем, а не попала ли она снова в самое начало. Хотя конечно же нет, ведь на ее левой руке уже давно нет наручника. Или?..       Хейз дергает левой рукой так сильно, что цепь на запястье ударяется о прутья кровати, вызывая еще один противный звон. Вот теперь становится по-настоящему до отвращения страшно.       Даниэль паникует. Больше эмоционально не выдерживает и, усаживаясь на кровати через головную боль, морщится, пытаясь стянуть с руки наручник.       Получается ужасно. Мысли разбегаются, хаотично ударяясь друг о друга в голове и заставляя невольно забыть все те способы, которым учил Грэй. В голове мелькает только один, навязчиво подсказываемый отчаяньем:       «Стяни наручник с руки, переломав себе кисть и содрав всю кожу.»              — Нет же… Нет, нет!       Последний дикий крик раздается на всю квартиру. Неужели именно это имел в виду наемник, когда описывал в первый день способ своего «призыва»?       Удивительно, но это работает. Проклятая дверь с размаху открывается уже через секунд пять, и на пороге замирает рыжеволосый парень с плохо перебинтованной от плеча к торсу грудью. Даниэль невольно замечает красное пятно на белом фоне, расплывающееся от спины, а Хилл замечает безумный взгляд блондинки и твердую решимость в замученных изумрудных глазах.       Очень вовремя, потому что до смерти заебавшаяся от этого всего Хейз переходит к действиям. Она, игнорируя парня и больше не удерживая слезы, со всей силы тянет руку с наручником на себя.       Раздается новый крик, но звон от цепи получается коротким, вибрирующим и не продолжительным. Силу рывка смягчает схватившаяся за цепь рука наемника.              — Ты блять что, с ума сошла? Переломаться хочешь?              — Ты обещал больше никогда не цеплять меня к этим железкам! — получается так горько, что Хилл едва останавливает себя от извинений. Вместо этого выдавливает:              — А ты обещала вести себя хорошо. Квиты.              — Да будь ты проклят, боже!       Даниэль, словно дикий зверек, вырывает цепь на своем запястье из рук парня, как можно дальше отползая от наемника. Блондинка с растрепанными волосами, поджимая ближе к себе колени и обхватывая их руками, обжигает Майкла таким ненавидящим взглядом, что Хиллу уже в который раз за этот ебаный день становится физически больно.       За что его так наказывают?              — Ты злишься…       Совершенно забывая о том, что на его спине от лишних резких движений (вроде спасения руки заложницы) могут разойтись свежие швы, рыжеволосый парень пытается извиниться. Неудачно. Забившийся в самый дальний угол кровати «зверек», перетащивший в собой и наручник, шипит на него с чистым презрением:              — Я ненавижу тебя.       «Ведь все, что я сделала для того, чтобы выбраться отсюда, только что вернуло меня в самое начало».             — Сегодня на улице хорошая погода, — ища нейтралитет, снова пытается заговорить Майкл, — Все серо-зеленое, туман и сухой асфальт. Почти весна в середине зимы.             — Иди к черту.              — Повтори? — снова цепляясь за знакомую фразу, просит Хилл.              — Я сказала «иди к черту», ублюдок конченый. Убирайся. Пошел вон!       Даниэль кричит это изо всех сил, что удается собрать после удара по голове, а Хилл онемевает от наглости блондинки, но быстро прощает ей все, когда замечает на диковатых зеленых глазах слезы.       Неужели он настолько ей противен?              — Пожалуйста, уйди, Ведьма, я прошу тебя…       Последнее слово тонет в чистой истерике, а у Майкла снова щемит сердце от вида этой девушки в слезах.       Плечи Хейз, спрятанные под белыми длинными волосами, дрожат совершенно не от холода, а лицо теперь окончательно прячется в коленях. Оттуда же слышатся рвущиеся наружу, но все еще с трудом сдерживаемые всхлипы.       Кажется, Даниэль специально не позволяет себе полностью поддаться истерике при нем. Наемник никогда не увидит ее слабой, какие бы мучения он не придумывал.       Но Хилл вынужден ее мучить.       Майкл, впервые увидев тогда в коридоре тело Даниэль на полу и Мону с битой рядом, уже думал о том, как помочь Хейз, но пришел к выводу, что это невозможно сделать даже с минимальными потерями.       Можно попросить Каспера «спасти» блондинку и позволить полиции арестовать самого наемника за похищение человека, но эта жертва будет напрасна.       Да, брюнет спасет Хейз и арестует Майкла. Но Коулман, узнав, что рыжеволосый наемник за решеткой, а Хейз, общавшаяся с ним почти две недели, на свободе, ни за что не позволит жить дальше ни ему, ни ей.       Скорее всего, сначала он убьет Майкла, чтобы полиция не смогла получить из него всю ту информацию, которой Хилл владеет еще с подросткового возраста. А потом Коулман обязательно доберется до Хейз и на всякий случай убьет и ее. Просто для перестраховки.       И все будет зря.       Поэтому единственным верным решением кажется терпеть и продолжать выполнять условия из письма, пока время задержания здесь Даниэль не закончится.       После этого Дани будет жить долгую и счастливую жизнь. Может быть с посттравматическим расстройством, но зато долгую. Чего не скажешь о Майкле.       У всех наемников Коулмана есть «срок годности», который прописывается в договоре, как только человек приходит на эту работу в первый раз.       «Срок годности» Майкла, по условиям последнего договора, заканчивается в тридцать пять лет.       В свой тридцать пятый день рождения Хилла ждет только два варианта. Первый: Коулман не захочет лишаться такого верного сторонника, и позволит Майклу жить дальше, охотясь за собственной смертью на разборках. Второй: на Хилла, по традиции, объявят охоту, в которой будут обязаны участвовать все «еще не просрочившиеся» наемники, в том числе и Тринадцатая.       Кто убивает именинника в тот же день, продлевает свой срок годности на пять лет. После этого стоит ли говорить, что в самом начале контракта Хилл должен был умереть в двадцать?       Наемник вспоминает, что все еще бесполезно стоит в комнате, прислушиваясь к всхлипам заложницы, когда проходит минут десять. Хейз, догадываясь, что Майкл не уйдет по ее просьбе, продолжает его игнорировать, зашившись в угол кровати. А Хилл снова ломает в себе все желание снять с чужого запястья этого гребаный браслет. Ведь раз Даниэль не побоялась воткнуть ему нож в спину, то, отцепи парень ее от наручников, и от Хейз можно будет ожидать чего угодно.       А Дани и сама чувствует, что теперь ради свободы готова на все.       Сейчас, немного успокоившись и глядя на задумавшегося наемника, Хейз понимает, что точно знает одно: она никогда не хотела привязывать к себе серийного убийцу.       Странно заботящийся Хилл, приносящий Даниэль лед, еду и прочее, вызывает резонанс в чувствах и еще большие головные боли в попытке понять, чем руководствуется наемник.       Майкл с расслабленным взглядом кажется безобидным, даже несмотря на все то месиво из шрамов на его теле, но Хейз знает, что это всего лишь иллюзия, и теперь действительно боится его.       Что если Хилл не выполнит приказ и не отпустит ее по истечению указанного срока? Что если Майкл будет держать ее здесь, рядом с собой, вечно, ведь далеко не глуп и понимает, что Даниэль только и мечтает о том, чтобы сбежать отсюда? Что если в тот раз его ответ, звучавший как «Кто сказал, что я тебя отпущу?», был вовсе не шуткой?       Тогда из всех этих вопросов появляется один, пожалуй, самый главный: а было ли это похищение вообще заказом? И если нет, то так ли Майкл «более-менее нормален», как о нем все первое время думала Хейз?       Может быть, он никогда таким и не был? А всю эту «нормальность» выдумала в нем сама Даниэль?       Блондинка поднимает глаза на парня в темноте напротив, надеясь, что увидит во взгляде наемника успокаивающее отрицание всех ее глупых страхов-догадок.       Но Майкл уже смотрит на нее так пристально, что Даниэль мерещится ответ прямо в янтарном отражении чужих глаз, и Хейз чувствует:       «Он выбрал меня и не остановится».              — Так и будешь молча смотреть? Может скажешь хоть что-нибудь?       Хилл, уже уставший от переглядок, скрещивает руки на груди, и теперь кажется Хейз еще более угрожающим. И наконец понимает, но намеренно не решает помочь блондинке разобраться.              — «Вышел месяц из тумана, поймал ее своим обманом. Будет резать, будет бить, все равно ей не спастись».              — Я убью тебя, — совершенно без шуток обещает Даниэль, чувствуя, как все тело охватывает легкий озноб.              — Мне нравится слушать твои всхлипы и задушенное дыхание, — перегибая палку, с оскалом дополняет Хилл, — Боже, как же я надеюсь, что ты никогда не уйдешь.       Наемник не хочет это говорить. Не хочет запугивать Даниэль и наводить ее на ложные мысли. Но теперь ей хотя бы будет чем занять голову.       Все потому, что Даниэль точно не нужно знать, что Майкл скорее позволил бы ей сбежать, чем ударил бы, как это сделала Тринадцатая. Что Бэйтс сильно досталось за самодеятельность и что Мона все еще молчит в кабинете Коулмана только ради «вас, обоих придурков». Что на кухне уже третий час готовится в кастрюле какая-то китайская хрень, которой наемник хотел поднять блондинке настроение. И в результате все так испортил.       Но Хилл прекрасно знает, почему сейчас уходит, оставляя Даниэль в темной запертой комнате наедине со своими худшими догадками. Потому что даже «дырявая» спина не болит так, как комок бесполезной плоти в груди, напоминающий о том, что все это время Даниэль просто дурила Майкла, чтобы выбраться на свободу.       Дверь захлопывается и, запираясь на замок, слишком хорошо заглушает чужие всхлипы беспомощности, теперь рвущиеся наружу с новой силой.