Кооперативчик историй

      Над лесом расплывалась мелодия. Тихий перелив лютни вплетался в пение ветра. Он плакал о прошлых, давно ушедших временах, он говорил о настоящем и что-то таинственно шептал о будущем. Было в этом мотиве что-то особенное, что-то несомненно выделяющее музыканта из толпы. Его мелодия не составлялась на бумаге, она рождалась из его сердца.       В этот предрассветный час, казалось, что весь мир замер, чтобы услышать эту неповторимую игру.       Но вот музыка стихла. Бард перевел дух. Эта мелодия была сложнее, чем любая другая, которую он играл раньше.       Она создавалась не на потеху зрителям и не в угоду монархам, он писал ее для себя. Каждая часть мелодии была тщательно подобрана, чтобы ни один звук не звучал от нее отдельно. Эта песня была прощанием и мольбой, скорбью и надеждой. Она была о человеке, что бросился в бой с целым светом ради своего Предназначения. Возможно финал, где тот храбрец печально умирает и был несколько затянут, но сокращать его Лютик решительно не собирался. Слишком много боли принес ему этот финал. Слишком много скорби и сожаления поселил он в его сердце, чтобы безбожно резать певшую о том мелодию.       Лютик не ожидал услышать аплодисментов и оваций, он был уверен, что в этот час никто не сунется на окраину Флотзама. Какого же было его удивление, когда кто-то за спиной тихо произнес:       — Интересный мотив у твоей песни. Жаль, что итог ее столь печален.       Лютик готов был подпрыгнуть и, подхватив лютню, броситься куда подальше, но усилием воли сдержался и обернулся к пришедшему. Он натянул на лицо одну из своих лучших улыбок, признав в пришедшем местного егеря, Седрика, кажется:       — Мастеру всегда приятно слышать похвалу.       Седрик улыбнулся в ответ:       — Пойдем ко мне. Только начало светать. Холодно, — Лютик так увлекся игрой, что напрочь забыл, что выбежал из дома в одной тонкой рубахе, застигнутый очередным кошмаром врасплох. Он совершенно не замечал предрассветной прохлады, пока Седрик ему не напомнил о ней.       — Веди.       Дорога прошла в молчании, прерываемом редкими замечаниями Седрика о каких-то капканах, которые Лютик уперто не видел, когда шел сюда. Как говорил его старый друг, Геральт — когда еще див был, — дуракам везет.       — Входи, — Седрик галантно распахнул перед Лютиком дверь, что было удивительно для эльфа, который всю жизнь просидел в лесу, никогда не выбираясь в приличное общество. Хотя для эльфов, наверное, манеры это врождённое. Или что-то вроде того. Они же все такие изысканные…       Хотя нет, не все видимо и не всегда. Обстановка в доме, мягко говоря, не блистала порядком. Самые различные вещи валялись в самых различных частях комнаты. И повсюду бутылки. Много бутылок. Очень много. Катастрофически.       — Ты из тех, кто любит выпить? — Лютик осторожно прошел к столу — более-менее расчищенной части комнаты. Видимо это потому что есть на бутылках и прочем хламе не шибко удобно.       — Нет, — Седрик стянул с лука тетиву. И повесил оружие на крючок у двери. — Я из тех, кто желает забыть.       Лютик даже не уловил, откуда он только что выудил еще одну бутылку крепкого алкоголя.       — Забыть о чем? — бард осторожно очистил стул от предметов какой-то одежды, аккуратно, сложив ее рядом.       — Забыть о боли, Taedh.       Лютик положил лютню, на уже расчищенный стул. И медленно шагнул навстречу эльфу. Он не боялся быть открытым и дружелюбным, не боялся помогать. Но почему-то рядом с Седриком понял, что теряется. Может быть потому что так и не отправился от смерти Геральта — единственного человека, ставшего ему другом? И потому боялся снова заводить друзей, привязываться к кому-то? Общаться формально или мимолетно всегда можно, но подружиться… Ведь Седрик искал друга или что-то похожее — на этот счёт сомнений не возникало. Только ищущий утешения и близкого общения смотрит так, будто он заглядывает в самое сердце, проникая в глубины подсознания, обнажая душу — не чужую. Свою.       Бард перехватил руку егеря, когда тот попытался глотнуть горячительного:       — Не надо, — Лютик отставил бутылку на что-то, видимо, бывшее тумбочкой. — Ты особенный, Aenyeweddien. Твой взгляд… не хочу, чтобы он затуманился алкогольным маревом.       Седрик замер, чувствуя, как горячая рука коснулась его щеки. Лютик не знал чего именно хотел сейчас: подарить тому мимолетное удовольствие, на день укрыв от старых кошмаров, самому спрятаться в чужом удовольствие или никого не подпускать, потому что того, кого он мог подпустить, больше нет.       — Почему ты назвал меня так, — дыхание бывалого охотника сбилось, было тяжёлыми. Он волновался. Боялся, что неправильно понял барда. Но тот лишь улыбнулся, скорее по привычке, чем искренне:       — Потому что в твоём взгляде горят искры, — и поцеловал. Лютик был нежным и не настойчивым, решив, что все же отвлечься для низ двоих будет чуть лучше, чем глушить боль в себе. Он целовал, как делал это тысячу раз, но Седрик почти сразу уловил в этом жесте страх и сомнение. Но растолковал он их по своему.       — Caemm a me, — эльф разорвал поцелуй. Но только ради того, чтобы самому поцеловать барда. Но тот не ответил ему. Не потому что Седрик не понравился ему, просто ощущение неправильности не отпускало. А это было неправильным. Неправильно именно так. Не пойми где, не пойми с кем. Он же Седрика от силы раза два видел. Чего не скажешь о Геральте, с которым был близок как никто другой, но так и не решился на признание. А потом стало поздно.       Лютик остановил шарившие по его телу руки, отстранился, зажмурился, тяжело вздохнул.       — Не надо, — это прозвучало как каприз. Но что ещё сказать он не знал. Все слова выветрились из головы. В паху приятно тянуло, подталкивая снова продолжить, но взгляд кошачьих глаз, кровь на земле и память оказались сильнее.       И Седрик покорно отступил, давая Лютику возможность уйти.       — Прости меня, — Лютик поднял глаза, встретился с внимательным взглядом эльфа. Сейчас можно было бы объяснить свое резкое отступления. Но отчего то появилось чувство, что этот самый эльф все знает итак.       — Странная у тебя судьба, Taedh, — произнес эльф. Взгляд его стал чужим и будто бы пустым. — Сложная и опасная. Многое ты уже повидал и многое потерял. Не знаю, обрадую ли я тебя или огорчу, но вижу, что найдёшь ты свое счастье, когда отчаяние переполнит твоё сердце до краёв, а жить ты станешь из простого упрямства. Не сейчас это произойдёт, но вижу, что совсем скоро. Тогда ты и придет твоё Предназначение.       Лютик удивлённо вскинул брови, да так за сорванный секс его еще не благодарили.