Кооперативчик историй

Все сразу началось как-то сомнительно. Переговоры катились зигзагом и через задницу. — Если хоть один идиот вытащит сейчас пистолет, многие успеют умереть, прежде чем кто-нибудь догадается спросить, а в чем, собственно, дело. Иорвет кивнул. Разборки с людьми редкого когда были легкими, но на этот раз все гораздо хуже. Конфликт обострен до предела, дальше уже только пропасть. Быстро оглядевшись на предмет подозрительных взглядов, Иорвет, склонясь к самому уху Роше, шепнул: — При случае, напомни Фольтесту, что с нашей стороны им ничто не угрожает, и не обязательно так явно сжимать руки на рукоятках пистолетов. Вернон согласно кивнул. Он очень хорошо понимал, что если начнется пальба, то они с Иорветом окажутся по разные стороны баррикад. Но судьба им двоим последнее время не улыбалась, на этот раз и вовсе повернулась жопой. *** Вернон еле-еле приплелся с работы, чисто машинально открыл дверь. Теперь никто не встречал его дома теплыми объятьями, улыбкой, поцелуем или криком. После смерти Иорвета дом опустел, стал холодным и злым. Радость словно забыла как сюда заходить, да честно говоря темерец и не желал веселиться, боль все еще не покидала сердце, а планы о мести кое-как согревали, а может быть и обжигали душу ледяным пламенем. —Мэри, ты дома? — спросил Роше, хотя знал, что даже если и «да», то дочь не ответит. Она замкнулась в себе, не подпуская в свой личный круг никого даже отца. Мужчина подошел к спальне дочери и, коротко выдохнув, постучал и открыл дверь: —Прости, если отвлекаю, но ты не отвечала и я решил узнать дома ли ты, — начал Вернон, входя в комнату. — Ты была сегодня в школе или… Судя по отсутствующему взгляду, горе бумажных платков и любовно разложенных фотографиях эльфа, нет, не была. Роше старался не смотреть на улыбающееся лицо «белки», на эту ухмылку, полные губы, которые так и просили поцелуя и на горящий жизнью и озорством изумрудный взгляд единственного глаза. Именно из-за этих фотографий он так боялся входить в комнату Марии. —Через десять минут будем есть, — произнес мужчина, уходя. Это было все на что хватало его сил и самообладания. Из комнаты он выходил на негнущихся ногах. Кое-как доплелся до кресла и обессиленно упал. Все в этом доме напоминало о присутствии Иорвета. Любимое место с боку дивана, цветы, стоящие по всей комнате в хаотичном порядке. Раньше висели совместные фотографии, но их Вернон снял — слишком невыносимо снова видеть его сейчас. Вернон закрыл лицо руками. После смерти его эльфа поменялось очень и очень многое. Впервые в жизни Вернон на работу шел через силу. Не то чтобы ему не нравилось, но и в отделении перед ним все так же стоял эльф. Секс на рабочем столе, дела, которые они проходили вместе. И это его: —Dh'oine, — сказанное в порыве гнева, а после перешедшее в поцелуй не менее яростный, чем сама фраза. Вернон все еще помнил насколько он сладкий. Невольно мужчина коснулся пальцами губ. Горечь потери сложно заглушить, особенно, если любишь. Роше много раз представлял как в старости​ будет смотреть на вечно молодого Иорвета, который за годы так и не изменится, разве что соберет пару шрамов. А теперь он с грустью и болью должен день и ночь разбираться с делом о его гибели, да смотреть фотографии с места преступления. Сука, с места преступления! Да он лично был​ там, когда Иорвет погиб. Что ему эти картинки? Все и без того слишком ярко стояло перед глазами. Вот Иорвет стоит, прицеливается — Вернон видит его краем глаза с крыши, слышит в динамике голос, он предупреждает, где находятся эльфы и как увести людей —, а через секунду эльф падает, как-то неловко и неудачно, будто подскользнулся. Роше слышит хрип в микрофон, ругательства, но ничего конструктивного. Потом тишина. Вернон не мог пошевилиться, не мог выдать себя, подставив под удар своих же людей, только смотрел, как алое пятно расплывается на асфальте, а Иорвет судорожно прижимает руку к ране на груди. Роше не мог выдать себя ничем. Слезы беззвучно лились по щекам, а взгляд был полностью прикован к эльфу. К его эльфу. Хотелось кричать, сорваться на крик, драть горло до беспамятства, на деле же приходилось сидеть, стиснув зубы, и видеть, как жизнь покидает Иорвета. А дальше все как в тумане. Атака, удар, дочь. Следом приезд скорой и сухое: —Смерть наступила пятнадцать минут назад. Конечно, сука, наступила. Он это знал и без медиков. Его солнце умерло, его больше нет. Каждый раз ночью просыпаться в постели было больно и страшно. Кошмары ночь за ночью приходили к нему. Стоит закрыть глаза, как передним стоит бледное лицо и залитая алым рубаха с огромной дырой на груди. Но самым страшным было, что стреляли не люди. Кто-то из эльфов решил избавиться от Иорвета. Кто-то убил своего. И такого Вернон простить не мог. Если бы это только были люди… Там хоть понять можно… И куда, черт возьми, пялился Исенгрим? Почему затаился, не пришел на похороны, не попрощался перед побегом? Неужели стрелял именно он, человек, которому Иорвет доверял даже больше чем себе? *** Ужин прошел в суровом молчании. Прерываемом лишь редким стуком вилок о тарелки и такими же редкими всхлипами Мэри. Они слишком сильно любила отца, слишком была привязана. А ведь Вернон со своим горем почти забыл про их общую с Иорветом дочь. Недопустимое упущение. Но им он займётся завтра, когда достаточно наберется сил для разговора. Сейчас его только хватало на то, что помыть посуду, собрать дочери обед на завтра и закрыться у себя в спальне. С бутылкой чего покрепче. Чтобы забыть, не помнить, вернее не вспоминать. Шутки, смех, резкий перекат, шуточная борьба, поцелуи, сидение до поздна за отчетами и уликами. Долгие споры и совместные решения. Мэри, играющая с важными картами и впервые строящая свой стратегический план, улыбающаяся, счастливая… Все это было заключено в этих стенах, мебели, воздухе, в самоц сути этой комнаты. Поменять бы, да духу не хватит. Иорвет был особенным, он сам создавал эту комнату, сам вдыхал в ее жизнь. Каждый предмет был памятью и ее Вернон не мог перечеркнуть. Бутылку он честно повертел в руках и запихнул поглубже в шкаф. Иорвет бы не хотел, чтобы Вернон спился после его смерти. Значит пить он не будет, по крайне мере, пока не найдёт убийцу и не устроит счастье для дочери. И начнет он, пожалуй, с конца — с счастья для Мэри.