Настоящие друзья всегда врут.

      — Тоша, может, дома останешься? — спрашивает шепотом Оля, стоя напротив Антона в коридоре, пока её брат застёгивал ботинки. А получалось у него это с огромным трудом.       У него в теле двести с чем-то костей. Петрову кажется, что их с каждым днем становится всё меньше. И все эти остатки от костей ненавидят и презирают его за то, что тогда не засунул эти фотографии Кате в задницу.       А теперь у Антона дрожащие ноги, синяки по всему телу, которые не успевают заживать, ведь постоянно появляются новые. Ссадины всё ещё ощутимо болят, некоторые раны до сих пор кровоточат. Семён каждый день по несколько раз на дню грубо хватает его и бьет обо что-нибудь семь раз подряд. Бабурину нравится это число. У Антона теперь постоянно грязные волосы, они постоянно в каком-то мусоре. Ему кажется, что у него скоро появятся вши из-за этого.       — Мама меня в покое не оставит.       У мамы и без него было много проблем. Побитый сын с различными заболеваниями ей дома не нужен.       Карина с детства мечтала выйти замуж за любящего мужчину, родить ему ребенка и жить в загородном доме, подальше от слишком доставшего её города, получить работу мечты и умереть с любимым человеком в один день. Их мама всего этого добилась. Не стоит рушить её иллюзию идеальной семьи.       Оля искренне не понимает. Она ещё маленькая, немного глупая, наивная. Антону нравятся эти её черты характера, он когда-то был таким же. Петров не будет учить сестру, как правильно вести себя во взрослой жизни. Она ему нравится и такой, какая сейчас. Маленькая и верящая, что дружба и любовь спасут мир. Он хочет продлить это невинное детство ещё немного.       Антон видит на примере своей родной матери, что бывает, когда ребёнок слишком быстро вырастает. Карина всю жизнь была правильной девочкой, которая знала, чего она хочет. Она с детства была ответственной, знала, что может всего добиться сама, знала, что получит всё, что только пожелает, знала, что нельзя общаться с клоунами, которые затащат её на самое дно и оставят там помирать. Они умеют только рисовать себе новые лица, кривляться и падать в нужный момент, чтобы потешить публику. Карина всегда была хорошей девочкой, но что-то пошло не по плану. Правильные деточки так себя не ведут. Они не выбирают мальчиков, которые половину своей жизни проехали, пропили, протрахали, потеряли. Они выбирают мальчиков, которые ради них готовы звезду с неба достать. Но лучшая и правильная девочка надевает своё самое красивое платье, собирает ромашки и верит в своё счастливое будущее. Её милый голосок противно звучит в ушах: «Закрой глаза, милый, молча раздвинь ноги и думай о Советском союзе» — и послушная девочка поднимает свою юбку перед симпатичным и скромным мальчиком, который постоянно отводит взгляд, стесняется, а девочка слишком самостоятельная, чтобы самой расстегнуть ширинку.       Так вести себя нельзя, но девочка влюблена.       Дети – это цветы жизни. Карина больше не цветочек, больше не ребенок. Они с Олей появились из девочки, которая хотела слишком рано стать взрослой, которой уже нечего было терять. Появились из мальчика, который привык сидеть на месте. Они появились после криков, драки и примирительного секса. Карина добилась всего, чего она хотела. Карина каждую ночь орет на отца, обвиняет его в изменах, говорит, что это он во всём виноват. Папа лишь плечами пожимает, обзывает маму «истеричкой» и «тупой сукой», когда она кидает в него посуду. Все её мечты остались вместе с девочкой в красивом платье. Карина думала, что нашла свое счастье. Рядом с её кроватью лежат куча успокоительных в красивых упаковках с липой и витамины В6.       Карина смотрит на своего избитого сына. На его бледную кожу, на синие вены, на пульсирующую артерию, которая, кажется, была готова в любой момент лопнуть. Мама обязательно начнёт ругаться, когда увидит его грязные вещи, потом может избить его этими же вещами, называя «неблагодарной сволочью». А потом обязательно извинится. Мама каждый вечер до глубокой ночи обрабатывает его раны, Антону больно, он выгибается, скулит и мычит. Карина смотрит на своего избитого сына и плачет, шепчет: «Ты весь в отца». Она безумно любила своих детей, она любила своего мужа. Антон был старший в семье, на нем можно было срываться до тех пор, пока вся агрессия не выйдет. Антон уверен, что больше всего он похож на маму. Он тоже вырос немного раньше, чем положено. Оставил свои детские травмы, начал участвовать во взрослых драмах. Петров любил свою маму, он её понимал, пытался поддержать. Но ему тоже нужна поддержка сейчас.       У мамы и так много проблем, поэтому дома он не останется.       У его сестры слезы на глазах, у Антона больные пальцы.       Оля подходит к брату и клеит на мизинец розовый пластырь с жирафами. Антон криво улыбается ей, целует в макушку, морщась немного. У неё всё ещё мокрые щеки, у неё дурацкая шапка, которая немного великовата, у неё белые варежки. Она берет брата за руку. Петров второй рукой лезет в карман пальто отца, достает оттуда пачку сигарет и прячет у себя. У Оли снова слезы.       — Ну чего ты? — спрашивает Антона, когда они уже идут в школу.       Начался снегопад, на улице всё ещё темно, Петров закуривает папину сигарету, сжимая аккуратно её своими больными пальцами. Оля дала обещание ничего не рассказывать маме с папой, Оля держит обещание, лишь потому что она каждый день видит избитого брата, боится, что очередные побои станут для него последними.       Оля смотрит на сигарету в избитых пальцах брата, скрыть свою очередную истерику не получается. Она вытирает слезки своими белыми варежками, всхлипывает.       — Тоша, — очередной громкий всхлип, — почему тебя обижают? — наконец посмотрела на своего старшего брата. — У тебя такие страшные пальцы. У тебя всё тело такое?       Да, всё верно.       Антон на это ей ничего не отвечает. У Антона руки все синие. Не понятно только, от холода или от побоев. Он выбрасывает сигарету в сугроб, надеясь, что Оля не впитала в себя этот запах. У него коленки болят, поэтому он постоянно хватается за сестру, чтобы не упасть прямо здесь в лесу.       — Я умею шить, — вдруг говорит Оля, вытирая наконец слезы. — Хочешь, я красиво зашью твои раны?       Антон садится на корточки перед сестрой, чтобы быть с ней на одном уровне. Трогает Олю за щеки своими страшными, кроваво-синими пальцами, которые были в разноцветных пластырях, гладит, целует в нос, улыбаясь кривой и побитой улыбкой. Это тоже получалось с огромным трудом — скулы болят.       — Расскажи мне лучше анекдот, настроение поднимется.       У Оли щечки красные. Милая, красивая, наивная младшая сестрёнка, которую он обещал защитить от всех невзгод. В итоге это именно она его спасает. Сейчас они придут в школу, Оля уйдет, оставив его на произвол судьбы, его снова отведут за угол, мимо которого будут спокойно проходить взрослые, вдобавок будут ещё беситься и морщиться из-за сильных криков. Насильники окружают со всех сторон. Как только ты выйдешь из дома, то сразу же попадешь в зону риска. Тебя схватят, спрячут от посторонних взглядов, а потом впечатают в асфальт лицом. Ты будешь весь в грязи, но им будет насрать, они будут продолжать тебя вдалбливать, пока ты не задохнешься в собственных слезах.       Антон обещал защитить свою младшую сестру от всех ужасов этого мира. В итоге, когда Антон находится рядом с Олей, его никто не трогает. Иронично вышло.       Оля больше не плачет, она быстро и часто кивает, мычит, вспоминает, а потом произносит:       — Вот говорят в СССР секса не было. На самом деле был. Серьёзный такой, можно сказать, суровый. Женщин к нему, ясное дело, не допускали.       Антон молча моргает. Из его рта через пару секунд выходит нервный смешок.       — Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет?       Оля начала гаденько хихикать. Петрову стало немного спокойнее. Больше он не думал, что с ним сегодня сделают. Он лишь держался за белую варежку сестры, чтобы не упасть в ближайший сугроб, и действительно смеялся с каждого её не смешного анекдота. Дома он обязательно спрячет эту книгу, чтобы рядом с мамой Оля так не шутила. Дома он обязательно послушает ещё несколько анекдотов. Дома он будет в безопасности, наверное.       Больше у него нет опоры в виде белой варежки. Оля бежит к своим подругам.       Антон стоит около ворот школы, сердце начинает бешено колотиться в груди. Очень больно, Петров ногтями впивается в свою грудь, будто это может помочь, но это не так. Антон вдыхает морозный воздух, пытаясь восстановить дыхание — дышать трудно. У Петрова больное тело и разбитое сердце. У него нет друзей, у него все пальцы в пластырях, у него репутация педика-извращенца.       Он жутко замерз, подходит ближе к школе, как тут его хватают за шкирку и куда-то уводят. Снова за угол. Антон хватается за чужие руки, пытается вырваться и убежать, но его кидают со всей силой в стену, на которой написано «Вася лох».       У Семена в руках небольшая тяпка, с острыми зубцами с одной стороны, второй, плоской стороной он роется в земле — роет Петрову могилу. Умирать в пятнадцать он не планировал, ещё ничего не добился в своей никчемной жизни. Антон всхлипывает, слез нет, но скрыть звуки паники не получается. Семен шагает к нему как больной, как психически нездоровый человек, тело сковывает дикий страх.       — Пацаны, гляньте, — зовет Бабурин свою излюбленную публику. Те, естественно, приходят. — Наша нежная принцесса собралась давить на жалость. — и ржет как свинья последняя, становится противно.       Семен берется за металл и замахивается на Антона деревянной ручкой, бьет прямо в ухо.       — Подбери свои пидорские слезы.       Бабурин пинает Антона в спину. Бьет его носком своих ботинок по ребрам, продолжая говорить что-то гейское, что-то за пределами приличия, называя его то «педиком», то «шлюхой», то шутит про отсос в туалете, пока проходится по ребрам и лицу. Антон лишь глотает снег, испачканный его кровью, чтобы сдержать свои позорные выкрики.       Петров выплевывает всю грязь из своего рта, когда его снова поднимают с земли, прижимают к стене. У него всё лицо в крови, у него теперь будут кривые зубы. Крепкая хватка заставляет поднять голову. Из-за разбитого носа дышать ещё труднее, а рука на шее не позволяют и ртом заглотнуть нужное количество кислорода. От Семена несет спиртом, дешевыми сигаретами и домашней выпечкой. Его бабушка, наверное, расстроилась, если бы увидела, чем занимается её любимый внук.       — Такой довольный шел. Уже успел отпидорить кого-то по дороге сюда? — у Семена руки трясутся, но тяпку он всё равно держит крепко.       — Нет, — хрипит в ответ Антон, схватившись за чужую руку, пытаясь оттянуть её от себя.       — Не ври! — и руку сильнее сжимает, у Антона начала кружиться голова. Острые зубцы тяпки начали блуждать по его ноге, задевая больные места. — Или ты на маленьких детей перешел? М?! Отвечай!       Антон действительно боится, когда видит перед собой тяпку. Надо было заниматься спортом, а не курить папины сигареты. Возможно, он сейчас бы смог дать отпор. Сигареты, кстати, выпали во время избиения, их уже кто-то нагло подобрал и присвоил себе.       — Ты думаешь, у меня не хватит смелости убить тебя? – Антон головой вертит, глаза прикрывает, чтобы хотя бы не видеть всего этого.       Петрову больно, обидно и страшно. Он успевает придумать три способа, чтобы выбраться из ситуации. Его внутренний голос говорит, что все эти способы недееспособны. В глазах темнеет. Антон очень сильно боится смерти. Боялся старости, но это не значит, что он был готов покончить с жизнью в таком раннем возрасте.       — Думаю, твоя бабушка всё-таки расстроится, – инстинкт самосохранения не то, чтобы отключился. Он просто умер.       Семен моргает медленно, а потом начинает орать как ненормальный, сжимая шею ещё сильнее, закрывая доступ к кислороду полностью. Антон сейчас задохнется, а никто на помощь не придет. Ни идеальная девочка из зеленых тетрадок, ни курящий дешевые сигареты бывший друг, ни наивная белая варежка. Семен размахивает тяпкой и со всей силой бьет острой стороной по ноге Петрова. Тело пронзает острая боль, сдерживать крик уже нет смысла, сдерживать крик уже и не получается, а Семен продолжает наносить удары.       — Что там происходит? – кричит женщина, у которой взрослой голос. Устраивать собрание юных насильников за школой была не очень разумная идея.       Его наконец-то отпускают. Антон падает на землю, начав жадно глотать воздух, тут же быстро ползет в безопасное место, цепляясь руками за стены. Всё тело дрожало, легкие безумно болели, он постоянно оборачивался, боялся, что его сейчас схватят за ногу и вернут к той самой стене, на которой написано «Вася лох».       Антон через запасной вход заползает в школу, наконец поднявшись с колен. Все ученики уже сидели на уроке, пока Петров направлялся в медицинский кабинет. Он слышит, как бьется его сердце, будто готово было разорвать его тело, как в мультиках.       Петров заходит в кабинет, закрыв за собой дверь. Медсестра начинает кашлять, из её рта выходит клубок сизого дыма, тушит недокуренную сигарету, пепел попадает на её белый халат, начинает материться, когда видит его внешний вид. Антон держится за больную ногу, схватившись второй рукой за спинку стула, чтобы снова не упасть. Поднимает взгляд, смотрит на себя в зеркале. Замёрзшее лицо, всё синие. А его собственная кровь была везде. На теле, на куртке, на штанах, на шапке. Антон вздрагивает.       — Господи, милый, что с тобой случилось? – спрашивает медсестра, сев перед ним на колени. Она догадывается, что произошло, но ей выгодно в это не лезть, и в то же время статус хорошего работника стоит поддерживать. У неё красивый маникюр, она гладит его одной рукой по щеке, второй придерживает, чтобы Антон не упал по дороге к койке.       — Я упал, — ему нельзя жаловаться, нельзя плакать, ничего нельзя.       Если кто-то ещё узнает всю историю, то будет только хуже. Взрослые не помогут, у детей не могут быть проблемы, это всего лишь игры, они не будут воспринимать всерьез. Но если взрослые всё-таки узнают, то Рома его точно убьет. Ему надо просто перетерпеть.       Антон несколько раз шепотом повторяет, что он упал, пока помогал снять с себя штаны, а потом прикусывает свою руку. Начинает мычать и скулить во весь голос, когда медсестра, курящая по утрам ягодные сигареты в фиолетовых упаковках, начинает промывать ему рану на ноге.       Ему больше никаких вопросов не задают. Девушке в больничном халате так-то всё равно, она и так видит все эти шрамы, понимает всё без лишних слов, ей не нужны подробности. Она всего лишь хотела покурить тяжелые сигареты в девять утра в медицинском кабинете и уж точно не была готова к тому, что к ней в такую рань придет избитый подросток.       — Надо в больницу, – говорит медсестра, наложив повязку.       — Нет.       — Шрам останется, и…       — Я сказал — нет.       Девушка в больничном халате лишь пожимает плечами. Ей действительно всё равно. Она потом обязательно расскажет про эту ситуацию своим коллегам, попивая чай с плюшками. Её коллеги лишь покачают головой, скажут, как им жаль, а потом начнут обсирать своё начальство. Больше ничего.       Антон всхлипывает, отряхивая себя. Радует, что школьная одежда, кроме штанов, не пострадала. Петров наконец снова встает на ноги, морщится, но быстро говорит слова благодарности за обработанную ногу, извиняется за то, что не дал докурить сигарету, и уходит.       Антон облегченно выдыхает. Ему бы в душ, ему бы поесть нормально, ему бы поспать, ему бы новое здоровое тело, а не это, которое тупо болит. Он хочет всё это забыть. Сделать вид, что не танцевал тогда с Полиной, сделать вид, что никогда не целовал губы Ромы. Они всё такие же друзья, которые собираются каждый вечер, чтобы напиться или поиграть в новую игру. Они не будут мечтать о счастливом будущем, но они будут вместе. Будут разбивать посуду в доме Бяши, будут наливать в презервативы в воду, чтобы из окна кидать их в людей, а потом прятаться, мечтать о моделях журнальных, быть просто друзьями.       Он пришел только к середине второго урока. Лилия Павловна морщится, сжимает мел. Её взгляд осуждающий, смотрит прямо в душу, будто знает всю правду. Ничего она не знает. Лучше бы научилась правильно воспитывать детей. Катя тоже смотрит на него и улыбается довольно.       — Что с тобой? — голос у Лилии Павловны, которая скрещивает руки на груди, хриплый. Антон нехотя поднимает голову. Он не хочет смотреть на неё в ответ, но так проще сдерживать в себе желание показать неприличный жест Кате.       — Упал, — и улыбается ей криво.       Катя гаденько хмыкает, поворачивает голову назад, смотрит на Пятифана и цокает, закатив глаза. Видимо, что-то пошло не со всем по её плану. У Ромы кожа приобретает серый цвет, так как он отравил свой организм своими запоями после школы, выглядит жутко, у него глаза теперь болотистого цвета, потускневшие. Пятифан же не смотрит на Смирнову, всё его внимание сосредоточено на Петрове, будто не узнает своего бывшего недодруга-соперника, нужное подчеркнуть, обязательно.       «Да, это я», — словно бы говорит Антон, когда проходит мимо его парты. Задевает ногой чужой портфель. Несильно, но в этом жесте было всё — боль, обида, недопонимание, тоска.       Антон подходит к своей парте и видит, как на ней циркулем было нацарапано «пидор». Из них двоих с Пятифаном пидорасом был определенно Рома. Ни геем, ни педиком, даже ни пидором, а именно конченым пидорасом.       — Потом у директора скажешь, зачем ты это сделал, Петров, — снова говорит учительница, поворачиваясь к доске. Катя уже смеется громче. Сучка. — Класс, продолжаем!       Антон усаживается на своё место. До конца урока оставалось несколько минут, Петров надеялся, что хотя бы за это время он сможет спокойно выдохнуть, дать своему тело и мозгу передышку.       «Фрик. Урод. Гомик», — слышится перешептывание со всех сторон.       Антон вздрагивает, когда в него начинают с разных сторон прилетать жеванные бумажки. Петров зарывается пальцами в свои волосы, пытаясь таким детским способом защитить себя от всего. В детстве он накрывался полностью одеялом, чтобы монстры под кроватью не утащили его. Плакал каждый раз, когда воображение рисовало посторонних личностей в его маленькой комнате. Закрывал уши руками, кусал подушку, чтобы монстры не услышали и не утащили к себе под кровать. Как же сильно он ошибался. Всё своё детство прятался от монстров, но не смог себя защитить от действительно реальной опасности.       «Зазнайка. Лузер. Мусор», — продолжают голоса. Они все смешались. У него голова уже болит. Ему действительно страшно. Он хочет обратно под свое одеяло.       Антон всю жизнь пытался спрятаться от семейных проблем, привык молчать, держать всё в себе, надеясь, что ему поможет кто-то другой. Он ждал чуда вместо того, чтобы попробовать найти решение. Антон повелся на это недоступное чудо, которое гладило его поломанную душу изнутри, проникая чуть дальше положенного. Полина чуть ли не слизывала его слезы, обещала построить их совместный маленький мир из детских сказок. Антон пошел за этим чудом в злобный пряничный домик, хотел там спрятаться от всех окружающих, хотел заесть все свои проблемы сладостями, но не заметил внутри домика злую ведьму в облике Кати, которая была готова уничтожить его. Она специально выжидала, когда Антон полностью потеряет голову, чтобы сожрать всё, что он так ценил. Рома ему не помогает, лишь толкает в этот горящий котел. Только Гензель и Гретель из сказки братьев Гримм смогли спастись, а Антон позволяет злой ведьме заживо себя есть, а та любит оттягивать всё до последнего, он умирает слишком медленно.       Очередная бумажка заставляет поднять голову и посмотреть в ответ на своё маленькое сокровище, которое он раньше не ценил, которое забрала у него злая ведьма, которое помогло этой ведьме, чтобы его самого не трогали. Рома пристально смотрит на Антона, хмурит свои брови, а потом подносит указательный палец к своим губам. У Петрова глаза округляются. Скрыть свою агрессию уже не получается.       Рома чертов трус. Просит Антона молчать обо всей этой ситуации, а сам как мышь сидит в стороне, когда Петрова окунают с головой в унитаз. Это их общая проблема, он не обязан отдуваться за них обоих. Но нет. Рома решил притвориться дураком вместо того, чтобы тоже попытаться вернуть так, как было раньше. Но дуракам везет, им проще жить. Они найдут золотую рыбку, которая исполнит все их желания. А когда рыбка надоест, то зажарят её. Рыбок много, эти рыбки ради того, чтобы вернуться обратно в озеро будут исполнять любую прихоть трусливых дураков.       Звенит звонок. Антон берет свои вещи, проходит мимо парты Ромы и уже намеренно пинает его портфель. В этом жесте только агрессия и отвращение. Ему что-то кричат в след, но Антон не останавливается, его ждет длительный разговор с директором.       В коридоре его всё равно догоняют и тащат туда, где нет практически людей. Петров уже готовится к очередному избиению, но видит перед собой девочку из своего пиздецки страдающего сердца.       — Тоша? — Полина обхватывает его ладонь своими руками, гладит большими пальцами его пластыри. — Я…       — Антон.       — Что?       — Меня зовут Антон, — и руку свою выдергивает.       Полина сжимает край своего платья, кусает губы. Она всё такая же красивая, сильная. Она сжимает свое платье так, словно трогает одежду любимого человека, перебирает свои волосы так, будто касается волос любимого человека, смотрит на Петрова так, как смотрела бы на любимого человека.       — Поговори со мной, Антон! — кричит Морозова. Петров слышал её голос миллионы раз, но всё равно вздрагивает каждый раз, когда они начинают разговаривать. Снова возвращается к ней.       Полина – искусство. Странное такое. Смотреть на неё неловко. Любить её тоже не очень. Невозможно понять, что у неё творится в голове на самом деле. Она может шептать нежные слова, а потом вечером принесет в жертву самому настоящему дьяволу. Ничего не скажет, а просто уйдет, как и всегда.       По розовым щекам потекли слезы, когда Полина осмотрела Антона ещё раз с ног до головы.       — Тоша, — замолкает, головой качает, снова исправляется. — Антон, — сглотнула. — Мне очень жаль, что так получилось, — Петров тяжело вздыхает, Морозова снова сжимает его ладонь. — Я не знала, что задумала Катя. Правда! Я лишь хотела, чтобы Рома отстал от меня, — Рома действительно стал подходить к Полине реже. — Он не давал мне покоя, надоел, я, — она сейчас разрыдается перед ним, говорить ей становится тяжело, — я не хотела, чтобы всё так закончилось, — и пальцы их скрещивает, пытается успокоить то ли Антона, то ли себя. — Прости.       Девочка из его пиздецки больного сердца сейчас плачет, стоя перед ним, гладит его шрамы на пальцах, а Антон ничего не чувствует. Вообще ничего. Ему просто всё равно. Это «прости» не вернёт ему здоровое тело, не вернёт друзей. Ничего не сделает. Ему просто всё равно.       Антон второй рукой касается щеки Полины, та вздрагивает, всхлипывает и ластится к чужой руке. Петров гладит её своими страшными пальцами, вытирает слезы и целует в лоб. Аккуратно, касается её так, как трогал бы своего друга.       — Твоя репутация может пошатнуться, если увидят, что ты общаешься с педиком.       Полина рот открыла, не двигается, наклоняет голову с полным недопониманием. Антон делает шаг назад, смотрит на причину своего разбитого сердца. И впервые ничего не ёкает в груди. Он когда-то хотел её любить, возможно, это было взаимно – Полина тоже хотела, чтобы её любили. Она всё такая же красивая, но у неё всего лишь обычные карие глаза.       Антон был для Полины идеальным novio, но они навсегда останутся друзьями. И Петрова это устраивает.       Он разворачивается и направляется в кабинет директора, у Полины нет подходящих слов, чтобы его остановить, выходит из её рта только тихое:       — Тоша.       Крики Оли заставляет Антона развернуться и побежать в противоположную сторону от кабинета директора. Он задевает Полину, которая чуть ли не упала, но не останавливается, бежит на звук дальше.       — Тоша, подожди! Антон! — кричит Морозова, но Петров её даже не слышит.       Ему уже тяжело дышать. Рана на ноге уже нахуй его посылает за такие выкрутасы. Надо бросить курить и начать заниматься спортом. Антон скорость не сбавляет, грудь уже начинает болеть, но всё равно не останавливается. Надо прибавить скорость, всё равно на своё тело, ему и так плохо.       Как только всё это началось, Оля всегда приходила к нему после второго и пятого урока, чтобы проверить, как он. Боялась, что за время её отсутствия старшего брата могут убить. В какой-то степени она была права. Из-за ситуации утром Антон совершенно забыл про это, а теперь он видит, как рядом с Олей стоял Семен. Его маленькая сестра прижалась к стене, пока над ней возвышалась морда свиньи. Она дрожала, отвечала на его вопросы, вздрагивала каждый раз, когда он махал руками, так ещё и Рома к ним приближался.       Антон оказывается рядом с Семеном, тот даже не успевает среагировать, как его со всей силой бьют кулаком в висок. От неожиданности Бабурин теряет равновесие и падает на спину, Антон успел за это время схватиться за чужие волосы и выдрать приличный такой клок волос.       — Тоша! — кричит Оля, закрывает глаза своими маленькими ручками и отходит в сторону.       Семена вряд ли такой удар сильно задел. Ебаный терминатор. Поэтому Антон усаживается сверху и начинает бить наотмашь, со всей силой, не боится причинить вред, выплескивает всё, что успело накопиться за этот адский месяц. Все шрамы, все злые слова матери, которой приходилось каждый вечер его обрабатывать, все слезы его младшей сестры, которая действительно боялась, когда смотрела на него. Все свои обиды на Полину, на Рому, на Катю, на самого себя.              — Не смей даже подходить к ней! — рычит Антон и бьет в скулу.       — Бабурина педик избивает! — кричит Катя на всю школу, начиная смеяться во весь голос. Петров хочет и ей лицо набить.       Семен после этих слов будто озверел. Он бьет Антона в живот. Тот сгибается, болезненно стонет, а потом его хватают за воротник и резко толкают. Петров ударяется головой. А потом сверху на него наваливается огромная туша, которая начинает бить во все болезненные места. Это был конец. Тело больше не выдерживает уже всего этого. Ему действительно больно. Морально и физически. Он старается не рыдать, но терпеть всё это уже невозможно. С него слетают очки, Семён наступает на них, топчет, пока от них ничего толком не осталось. Антона тошнит, ему плохо, он ничего не видит, его снова пинают в живот.       — Я убью тебя! — крики Семена приглушает лишь смех Кати.       Антон хочет уже чуть ли не молиться, чтобы это прекратилось. Уже захлебывается своей же кровью. Он бьется затылком о плитку четыре раза, его бьют в живот семьдесят восемь раз, во рту появился привкус металла, всё тело сводит судороги от боли, грудная клетка сдавливается, дышать больше не получается.       Рома оттаскивает Семена за плечи от Петрова, который не перестает дрожать, пытаясь защитить себя.       — Хватит! — голос Пятифана в голове звучал так громко, что Антон чуть ли не начал выть из-за шума.       — Блять, Тоха! — а это уже Бяша, который сел рядом с ним и начал трясти за плечи. — Ты как?       Антон пытался прийти в себя, кровь заполнила все дыхательные пути, он готов был выплюнуть свои легкие, перед глазами всё плыло и не только из-за плохого зрения. На шум сбежались взрослые, которые пытались успокоить Семена, пытающегося вырваться и продолжить избивать Петрова.       — Тоша! — Оля снова плачет.       Сегодня дамы рядом с ним только ревут.       — Тоха, давай вставай!       Он хочет, правда, но не получается.       Бяша приобнимает Петрова за спину. Антон вскрикивает, цепляясь за одежду Бяши, виснет на чужом теле, но всё равно падает. Рядом оказывается Рома, который сразу же ловит его, закидывает его вторую руку себе на плечо. Сначала Антон пытается отойти от него, пихает в плечо, но снова вскрикивает, поэтому он сдается, падая в объятья Ромы и Бяши.       — Больно, — хрипит Петров, прижимаясь к чужим телам.       — Господи, — Антону очень сильно хотелось увидеть лицо Лилии Павловны в этот момент, но поднять банально голову у него не получается. — Отнесите его в медпункт и вызовите родителей.       Мама будет расстроена. Антон перестает сопротивляться и закрывает глаза. ***       — Почему ты раньше не рассказал? — спрашивает Карина, меняя повязку на ноге сына.              — Ты не спрашивала, — хрипит Антон, стараясь сдержать позорные всхлипы.       Взрослые всерьез задумались о том, что произошло. Почему все начали травить Петрова? Какие причины драки? Пришлось рассказать. Без подробностей, просто сухой рассказ, начиная с самого начала. Бабушка Семена постоянно вытирала глаза белыми платочком с цветочками. Уже начали разбираться. Антон старался не думать о том, к чему это приведет. К чему-нибудь плохому. Но сейчас ему бы вылечить все свои раны после «всего хорошего». Карина действительно не спрашивала, а теперь она смотрит на своего изуродованного мальчика и ей хочется вернутся на несколько часов назад, чтобы защитить его, чтобы вернуть статус хорошей мамы. Но статус хорошей мамы остался в прошлом, как и здоровый сын.       — Что-нибудь ещё болит? — медицинские процедуры подошли к концу.       — Всё, — Антон укладывается на своей кровати удобнее.       Карина тяжело вздыхает, собирает все лекарства. Потом снова садится рядом и гладит сына по голове.       — Если будешь аккуратен, то заживет всё быстрее.       И Антон ей кивает, ластится к её руке. Мама шепчет слова любви и его целуют в нос. И он впервые за это время чувствует себя в безопасности.       Дверь открывается, в комнату заходит Оля.       — Тоша, — говорит она и взглядом зовет маму пойти за ней. — К тебе гости.       — Не буду вам мешать, — говорит Карина и уходит вместе с Олей.       Антон хмурит брови. Он никого не ждал, ему сейчас не до разговоров.       Петров поворачивает голову.       В дверном проеме стоял Рома.