Настоящие друзья всегда врут.

      Из-за запаха спирта начала кружится голова. На лице Антона шумела кислородная маска, к вене на левой руке была прикреплена трубка капельницы. Перед глазами всё плыло, голова была слишком тяжёлой. Петров медленно моргает, пытаясь понять, где он находится, а получалось это с огромным трудом.       — Мама?       Рядом на стуле дремала Карина, но как только она услышала шуршание, моментально проснулась и подбежала к сыну. Она села рядом и легла на его колени. Не очень удобная поза, она потом обязательно начнёт жаловаться на больные ноги. Мама шепчет о том, что дома его ждёт жестокое наказание, месяц без видеоигр, будет всё время ходить с ней за ручку, сидеть дома и делать уроки, готовиться к поступлению, никаких больше гулянок, что он вообще не думает о матери, знала, что его увлечения кончатся плохо, а сама тихо плачет, сжимая одеяло. Сгибать руку было больно, но Антон всё равно кладет её на голову Карины, начиная перебирать волосы, успокаивает, пока она тихо всхлипывает.       Глаза слипаются, и Антон снова засыпает.       Когда он в очередной раз открывает глаза, то маски на лице уже не было, рука болела ещё сильнее, капельница всё также сопровождала его, а перед глазами всё плыло только из-за отсутствия очков. Карина сидела рядом, смотрела в окно и гладила его ладонь. Когда Антон был ещё малышом, то просто обожал, когда мама так делала, он сразу же успокаивался и засыпал. Видимо, спустя пятнадцать лет эта привычка у мамы ещё осталась, у Антона, кажется, тоже. Стало действительно спокойнее.       Была глубокая ночь, в коридоре противно мигала лампочка, освещая небольшое пространство тусклым зеленым светом. Снаружи темно, сквозь открытую форточку чувствовалась ночная прохлада. Антон ждал, что мама сейчас начнет ему читать лекцию, о том, что ломать окна и сбегать ночью, чтобы употреблять запрещенные вещества — это плохо, а может, ещё что-нибудь похуже сделает. Страшно даже представить. Но она молчала, продолжала смотреть в окно и гладить ладонь сына.       В памяти начали восстанавливаться события, которое произошли с ним до того, как он попал сюда. Голова была слишком тяжёлой, Антон кряхтит, то ли от боли, то ли из-за неприятных отрывков воспоминаний. Перед глазами сразу же свиное рыло Семена, зелёные глаза Ромы, могила хомяка, жёлтая луна и белая пилюля. Губы начали гореть, Антон надеется, что это всё были проделки головного мозга. Не мог же Рома на самом деле прижимать его к земле и целовать, верно? Синяки на запястьях начали ощутимо болеть, это был ответ на его вопрос. Рома целовал его так, будто хотел убить, задушить, уничтожить. Антону было страшно, но он продолжал вылизывать его рот, пока Пятифан причинял ему боль.       Всё это было похоже на реалистичный кошмар. Рома был влюблен в Полину. И ему было всё равно, что она любит сладкий чай, а он пьет убийственный кофе без сахара. У них никогда не было их общих песен. Полина жила музыкой, а Пятифан звучал некрасиво. Но Рома всегда говорил, что Полина — лучшее, что случалось с ним в жизни. Тогда почему в ту ночь на кладбище он целовал того, с кем у него совпадает музыкальный вкус, который действительно смеётся с его шуток, своего дРуГа?       — Где Рома?       Антон точно был уверен в том, что у Пятифана перестало биться сердце в тот момент. Он мысленно похоронил своего друга на кладбище домашних животных.       — В соседней палате, — мама даже не поворачивается. — Врачи смогли спасти, сейчас спит. Его отец сейчас читает ему какую-то сказку. Услышал по радио, что так люди быстрее выходят из комы.       Антон медленно кивает, представляя, как дядя Стас сидит на маленьком стульчике в солидном костюме и читает разными голосами «Колобка». Смешок сдержать не получилось.       Карина наконец-то поворачивается. Её лица не было видно, но сейчас она была чем-то внеземным. Волосы растрёпанные, явно не расчесанные, под глазами красовались мешки, наверное, долго не спала. Сколько она тут уже сидит рядом с ним? Где папа? Как там Оля? Сколько он проспал? Какое сегодня число? Столько вопросов, на самом-то деле, но из всех этих вопросов он знает ответ только на один. Знает, что Рома сейчас за стенкой, где дядя Стас читает очередную сказку, чтобы его сын быстрее проснулся и поправился.       — После твоих экзаменом мы переезжаем, — Антон даже вздрогнул, когда Карина вдруг начала диалог. — Больше в эту школу ни ногой, только на экзамены, буду тебя встречать. Летом будем ходить по врачам, чтобы перед новым учебном годом я была уверена, что ты полностью здоров.       Мама собирается лечить его наркотическую зависимость или гейство? Вот она удивится, если узнает, что ни того, ни другого нет. Есть просто недопонимание, обиды и вопросы.       Антон ей ничего не отвечает. Если мама решила, то так оно и будет. Только она потом будет припоминать ему это всё, даже не разобравшись в ситуации. Особенно во время ссор, когда Карина будет обвинять его во всех грехах, припоминать всех скелетов в шкафу, а потом молча звать есть, сделав вид, что ничего не было. У мамы теперь очередной аргумент для оригинальных ответов во время споров.       На него что-то капнуло. Антон поднимает взгляд, заметив, что у Карины текут слезы. Она обеими руками сжимает его ладонь, прикусив губы, чтобы не начать реветь в полный голос.       — Оля не спала трое суток, отца чуть с работы не уволили, а я лишь постоянно проверяла, дышишь ли ты. Я, я... — слезы полились рекой, нормально сформулировать свои мысли у Карины больше не получилось. — Я думала, что потеряла тебя.       Антон слишком резко приподнимается, это была не очень хорошая идея, но ему было всё равно на боль в теле, он лишь прижимается к маме, сжимает со всей силой её тело, обнимает, закрываясь носом в волосы.       — Прости, мам, я больше не буду.       Мама начала плакать громче. ***       Уже через несколько дней Карина с ним больше не ночевала, лишь постоянно навещала после работы. Оля всё время ругалась на то, что без сопровождения взрослых ее не пускали к брату, поэтому приходилось постоянно ждать родителей. Но это хоть что-то, изначально её даже в больницу не хотели пускать. Она проводила с ним время до самого последнего, пока медсестры за шкирку не вынесут. Пациенту нужен покой.       — У тебя такой симпатичный лечащий врач, — говорит Оля в один из дней, держа в руках сборник анекдотов.       Антон хихикает, усаживаясь удобно, чтобы было не больно смеяться с шуток сестры. Может быть, в январе Антон и хотел сжечь эту книгу, но сейчас он, наоборот, грустил, когда Оля переставала читать и звонко смеяться с того, какая она остроумная и смешная.       Вскоре и Рома пришел в себя. Это Антон узнал от симпатичного лечащего врача. Как выяснилось, у Пятифана, помимо передоза, была ещё повышенная температура. Закалённый, ага. Антон даже не удивился. Как он ещё смог выжить и прийти в себя за такой короткий срок? Но после этой новости стало спокойнее.       Петров решил, что после осмотра он пойдет к нему в палату. Зачем? Всё просто. Во-первых, надо проверить, живой ли он вообще или это только на словах, как он сейчас выглядит и так далее. Во-вторых, надо высказать ему всё, что он думает по поводу того, что из-за Ромы они чуть не сдохли. Антон не хотел никуда идти, это всё Пятифан. Он тут не причем, всего лишь испугался последствий.       Петрову бы ещё точно утвердиться в том, что на фоне белых пилюль ему приснилось как Рома вылизывал его рот.       Антон выходит из палаты в синей пижаме с пингвинами. Врачи точно не оценят такого путешествия из палаты в палату, но Петров, вооружившись капельницей, уже гордо шел по коридору, иногда спотыкаясь. Идти было недолго, но по ощущениям казалось, что он прошел где-то минут сорок.       Из палаты Ромы выглядывает дядя Стас, который что-то ещё по дороге говорил своему сыну, но был нагло послан куда подальше.       — Будешь так говорить, отправлю тебя ещё и в школу благородных девиц, — ворчит Пятифан-старший. В ответ послышалось какое-то ворчание.       — Мальчики, хватит ссориться, — у Ромы были ещё гости. — Пока, милый.       Антон вздрогнул, смотря на женщину, которая вышла следом из палаты Ромы. В руках она держала черную трость, шла медленно, следила за каждым своим шагом, но всё равно иногда спотыкалась. Дядя Стас берет её под руку, чтобы та не упала. На ней была коричневая юбка, белая рубашка с золотистыми узорами на рукавах и зелёный шарф. Она иногда прикрывала им свое болезненно бледное лицо, на котором красовались едва заметные веснушки. Её темные волосы были убраны в низкий небрежный пучок, некоторые пряди всё равно лезли в лицо. Губы ее немного дрожали, она неуверенно улыбалась стоящему рядом с ней мужчине.       — О, Тоха, привет, — дядя Стас его заметил.       Женщина обернулась, у Антона больше не осталось сомнений по поводу того, что перед ним мама Ромы. У нее были зелёные выразительные глаза, которые слишком сильно выделялись на фоне её бледности. Они смотрели так пристально, казалось, что она видит его насквозь, все его клетки, органы, кости, слышит его мысли и знает все его тайные желания.       — Как себя чувствуешь?       Антон сглатывает и делает несколько неуверенных шагов вперёд, сжимая капельницу сильнее, что костяшки побелели, не отводит взгляда от этих ярких зелёных глазах. Мама Ромы немного наклоняет голову в сторону, кивнув в знак приветствия.       — Ваш сын не болен! — слишком внезапно выпаливает на одном дыхание Антон. До него ещё минуту доходит, что он только что сказал.       Дядя Стас издал непонятный звук, начав чесать затылок. Мама Ромы же только охнула, прикрыв рот рукой. Петров понял, что выглядит сейчас слишком глупо. Лучше бы он молчал.       — Ты о чем? — женщина моргает, складывая обе руки на трости.       Антон начал искать пути отступления, но все эти пути говорили о том, что у этих людей останется плохое впечатление после этого разговора, поэтому надо было быстро придумать, что он имел в виду. Петров делает шаг назад, свободной рукой отмахивается, пытаясь хоть что-то из себя выдавить, кроме мычания.       — Наркозависимость надо лечить, — вдруг сказала мама Ромы, морщась немного.       Антон молча кивает. Его не так поняли, но лучше так, чем видеть непонимание в глазах родителей его друга.       — А всё остальное не важно, верно? — Петров поднимает голову, всматриваясь в эти изумрудные глаза. Как у ведьмы. — У моего сына серьезная зависимость, от нее надо избавиться. Или ты что-то другое имел в виду?       — Милая, вы о чем сейчас? — шепчет ей на ухо дядя Стас, смотря на Антона краем глаза, ищет ответы. Тот сам ничего не понял, если честно.       — Это наш маленький с мальчиками секрет, — женщина смущённо улыбается, на её бледных щеках появились ямочки. Антон хмыкает, тоже растягивая губы в кривой подобие улыбки. — Все остальные ваши проблемы решаемы, если всё обсудить и сделать выводы. Вместе.       — Вы родители Пятифана Романа Станиславовича? — к ним подошёл врач.       — Да, мы, — дядя Стас кашляет, сосредоточив всё своё внимание на докторе, всё ещё придерживая свою жену за руку.       — Пройдёмте в мой кабинет.       Мама Ромы оборачивается через плечо, на ее щеках всё ещё были заметны маленькие ямочки, она молча кивает Антону, который во всём ее болезненном образе замечал только прекрасные зелёные глаза.       Антон зашёл в палату.       Рома сидел на своей койке и смотрел на свои ноги. Не услышать, как к нему кто-то зашёл было невозможно, но тот даже не повел плечом, полностью игнорировал чужое присутствие.       — Чувствую себя уже лучше после твоих таблеток, спасибо, что спросил, — ворчит Антон, подходя вплотную к койке.       Рома никак не комментирует.       — Это была твоя мама? — Пятифан сжал одеяло. Так себе реакция на его слова, но хоть что-то. — Она очень красивая и, — делает паузу, — загадочная, — Рома издает непонятный звук. То ли хмыкает, то ли громко дышит.       Это уже начало бесить. Решил отомстить за то, что в тот день Антон игнорировал его и не захотел говорить? На это были очень весомые причины, куда серьезнее, чем сейчас у Пятифана. Мама Ромы сказала говорить, он будет говорить.       — Слушай, насчёт случившегося. Я плохо помню деталей, но тот…       Не успевает он закончить свою мысль, как его со всей дури толкают. Из-за пережитых событий стоять на ногах было тяжело, поэтому Петров падает на задницу, больно ударившись копчиком об пол, так ещё и рука с иглами болеть начала.       — Какого?       — Закрой свой рот! — кричит Рома, отбрасывая одеяло в сторону.       На нем была такая же дурацкая пижама, но сейчас эти пингвины выглядят слишком устрашающе. Пятифан сам был бледным, больным, выделялись только вены на запястьях, а в этих зелёных глазах, кажется, жил сам дьявол.       — Между нами ничего не было. Ты меня понял? — Рома подходит ближе, смотрит сверху вниз. Антон чувствует себя бездомным котёнком, на которого в любой момент могла накинуться бешеная овчарка.       — Если ты понял, про что я, то значит это было, не стоит отрицать то, что… — ему снова не дали договорить.       Рома пинает Антона в живот. Петров вскрикивает, падая на бок и поджимая под себя колени, и закрывает лицо руками, приготовившись к новым атакам. Его телу не дадут нормально восстановиться, кажется. Скоро от него ничего не останется.       — Я на твоём месте видел Полину! — Рома снова переходит на крик, специально, чтобы вбить эту информацию Антону в голову.       А у Антона в голове теперь шум, похожий на помехи телевизора. Он убирает руки, смотрит на Рому, который продолжал орать, называя Петрова различными ругательствами, которые только знал.       Что же это значит, Тоша?       Закрыть глаза на свои проблемы не значит стать снова свободными мальчиком. Воздух вокруг сжимает и давит на голову, давит на грудину, сделать банальный вздох сравним с подвигом. Дышать не хочется. Рома ругается, Антон дрожит, смотрит, проходит двадцать три секунды, прежде чем он хоть что-то из себя выдавливает:       — Я не…       Что? Скажи это вслух, Тоша. Давай. Не стоит врать, что ты тоже на месте своего друга видел Полину. Никакой идеальной девочки из твоего пиздецки страдающего сердца там не было, был только твой друг, которого ты использовал, чтобы воплотить в жизнь свои пидорские фантазии.       Антон кончиком пальцев прикасается к своим губам, а потом закрывает полностью рот. Что же произошло, Тоша? Зачем ты это сделал? А может тебе никогда и не нравилась Полина? Может она была лишь прикрытием, чтобы обмануть самого себя? Семен был прав? Твои родители бы гордились бы тобой? Что скажет Оля? Ты её разочаровал. Показал своё животное нутро. Почему ты не остановил Рому? Почему ты позволил этому случиться?       — Давай поговорим, — а про себя тихо произносит: «Владыко Господи, поскольку и забыть свои прегрешения есть грех, то я во всем согрешил тебе…»       — Да я не желаю разговаривать с пидорасами вроде тебя, ты противен мне!       Нельзя было сказать, что Антон был верующим. Но сейчас он готов содрать свои коленки в кровь, стирая язык об иконы. Лишь бы это всё закончилось, пусть хоть кто-нибудь ему поможет, защитит, успокоит. У Антона синяки по всему телу, которые скрываются под пижамой с пингвинами, больные ноги и куча несбывшихся мечт, написанные неровным почерком в зеленой тетрадке. Но Антон не бедная служанка Золушка. Добрая фея не придет на помощь, не наколдует идеальную жизнь. Надо работать самому и идти к своей цели. Только ни Рома, ни Антон не понимают, чего они оба хотят. Банально не понимают, что происходит в их голове, почему они целовали друг друга, хотя оба мечтали о другой. Его тошнит от самого себя. Он сбился с верного пути, не знает, куда идти дальше. Ему нужна банальная поддержка хоть кого-то в данный момент, на языке вертится детское «заберите меня отсюда».       Но в сознании навсегда отпечатались эти красивые зелёные глаза, которые смотрели на него с нежностью и пониманием. Тонул в них и не видел пути назад, пока чужие руки делали ему очень больно. Помнит, как сам тянулся к этим пухлым солёным губам, как сам сминал их, не позволяя от себя отстраниться, позволял им обоим совершить самую главную ошибку в их жизни. Там всё ещё не было никакой Полины, лишь они вдвоем под снегом согревали друг друга так, как могли.       Рома бьёт его по носу ногой, капельница отцепилась от руки, очки улетели куда-то в сторону. Антон поворачивается на спину, и его встречает незнакомый ему потолок. Прямо как в тот первый день после каникул, когда он чувствовал, что всё будет немного по-другому, немного сложно и непривычно. По щеке потекла кровь, Петров не двигается, не вытирает её, ничего делает. В палату забегает врач с медсестрой в розовой форме, они что-то злобно говорят, что-то важное.       Антон их не понимает, ничего не видит, лишь слышит отчётливое:       — Съебись навсегда из моей жизни.