Ятрофобная Галлюцинация

... _ ...

«Я сделан из мяса...»

      Уже утро. Лучи пробивались сквозь молочные шторы, отражаясь приятным салатовым светом от осколков пивного стекла. В комнате пахло алкоголем и корицей. Откуда взялся второй аромат? Это останется неизвестным.       Сакуноске открыл глаза с огромной тяжестью. От одного лишь пробуждения закружилась голова, будто бы еле удерживая в своем черепе растекающийся мозг, что отказывался выполнять свои первостепенные обязанности. Вставать не то чтобы не хотелось, а скорее являлось попросту невыполнимым. Зазвенело в ушах. В данную минуту Ода чувствовал себя ничуть не лучше раздавленного слизняка, которого перед прессованием еще и солью осыпали. Захотелось выблеваться, кое-как переворачиваясь на спину и устремляя свой взгляд в потолок.       Как таковой тишины не было. За окнами без умолку говорили люди, над чем-то громко смеясь. Подобно пчелам, ездили и жужжали машины. Стоит ли сказать, что именно этот шум города смог убедить Одасаку в его все еще живом состоянии. Старательное кряхтение, которое обычно появляется в роли междометий у людей за сорок во время поднятия своей туши с дивана, на удивление прозвучало не так уж и предсмертно. — Я живой?       Удалось выпрямить руку и потянуться к потолку, похрустывая суставами и костями. Головная боль все не отпускала, крепко въевшись в пропитую пивом память. Ода употреблял алкоголь и раньше, но той пугающей вины, что он испытывал сейчас под гнетом забывчивости, не знал по сей день.       Он провалялся так минут десять, активно напрягая извилины расплавленного мозга и в итоге сдаваясь усталости. В конце концов поднявшись на ноги, ему только приспичило заметить всю свою обнаженность. Отрывки минувших вечера и ночи были отчетливо видны на коже в виде укусов, засосов и царапин, случайно оставленных Дадзаем как бы в подарок.       Еще никогда не приходилось Сакуноске так бешено искать свою одежду, все это время мирно лежавшую под одеялом. Туда ее специально положил Осаму, словно прощаясь после «бурной ночи» столь жестокой забавой.       Он скакал туда-сюда, не сразу заметив острые остатки стекла. Только же спустя пару незначительных ранений стоп пришлось быстро убраться метлой, мирно наблюдавшей за этой сценой из угла. Хоть все еще не до конца проснувшееся сознание и могло бы найти в этих осколках свою прелесть или красоту, их пришлось безжалостно выбросить. То ли от завышенных стандартов домашней чистоты, то ли от желания поскорее все забыть и не оставить воспоминаний.       Будучи весьма взволнованным и униженным, Одасаку покинул комнату, лишь тихо прикрыв дверь, будто бы на футоне еще кто-то мог спать. Ключа не было.       Глубокие раздумья грыз сам факт того, что он переспал с кем-то в нетрезвом виде. Его вовсе не беспокоил секс с мужчиной, а уж тем более с Дадзаем (ведь такая терапия была бы очень практичной, как он считал). Ода был чересчур правильным. И вот вчера эта правильность надломилась всего-то под весом вмешательства химии и харизмы некрофила.       Телефон разрядился. Словно сегодня ночью кто-то специально светил фонариком на спящего Сакуноске и записывал видео с тем, как рассказывает о всем потаенном вреде алкоголя. Это был Осаму. Но сам шизофреник про это забыл, в какой-то степени не считая данное развлечение важным.

…

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны доступа сети».

      Эту фразу Дадзай прослушивал уже с десяток раз, желая поскорее восхититься реакцией Одасаку. Его переполняла уверенность в том, что его серьезный и умиротворенный психолог сейчас далеко не является таковым.       Полеживая на полу все с тем же удовольствием, как и на протяжении предыдущих нескольких часов, Осаму чувствовал легкий отголосок ломки. Она начиналась постепенно. Его тело, привыкшее к такому роду деятельности, все растягивало время в надежде возможного спасения.       Сакуноске не брал трубку, да и не мог этого сделать. По этой причине утро совсем перестало быть радужным и интригующим. Откинув вечно где-то теряющийся телефон, Дадзай обиженно фыркнул и наконец встал на свои до сих пор шатающиеся ноги. Конечности вовсе не болели. Это было подобие зуда. Или даже, знаете, когда долго сидишь в одной позе, подобно статуе, и все тело сводит, затекает. Кажется, будто бы частички тебя решили объявить друг другу междоусобицы, поэтому и не могут угомониться. И только когда ты, замахнувшись от головы, шлепнешь себя по ноге ладонью, война вроде как кончалась. Это размышлял сам Осаму, потягиваясь и начиная предполагать количество времени, отведенного ему до новой дозы. Ведь иначе - ломка. А это даже с онемением всего тела не сравнить.       Мори пришел на работу раньше чем ему хотелось бы. И как бы в наказание за свою преданность высокопоставленной должности, он всю дорогу до поликлиники выслушивал резкие реплики Мячика. Эта кличка попугая сама появилась в их диалоге, когда у Огая язык не повернулся назвать птицу русским словом «пиздабол», а просто «бол» (но уже на английском) звучало бы еще глупее. Да, главхирургу доводилось работать с русскими сквернословами. — Ах… Это возбуждает… Мужчина…!       Ринтаро не знал куда деться, уже битые 40 минут выслушивая подробности этой ночи. Желтоватый попугай и не думал затыкаться. Кажется, что про существование второй птицы в другой клетке можно было бы и забыть с таким требовательным ко вниманию Мячиком, но нет. Тот демонстративно отворачивался, высказывая все свое презрение нарушителю тишины. Он выглядел аристократом на фоне своего недавнего нового друга. — Отвратительно! Отвратительно!       Как бы Мори это ни нравилось, как бы у него ни болела голова от постоянного шума, в итоге он все равно смотрел на этих двух попугаев с неописуемой любовью. Он тайно поклялся не дать Дадзаю зажарить их или утопить в унитазе. Поворот налево, и они почти приехали. —… Бдыщ! Зачем же? Зачем кровь?!       Тут Мячик вошел во вкус актерской карьеры, совсем загибая и громогласно отыгрывая свою роль. Будто бы в театре, как и полагается за слишком уж преувеличенную игру, он получил легкий воспитательный подзатыльник со стороны его пестрого товарища. Правда, стоит сказать, что таковым этот самый процесс получился исключительно благодаря разделяющей двух попугаев решетке. Превосходный птичий голосок наконец смолк.        У парадного входа в морг Ринтаро и крылатых встречал один Осаму, создающий всю видимость своего долгого и томного ожидания. Стоило Огаю только свыкнуться со своими громкими пассажирами, как настал миг расставания. Его это даже немного разочаровывало.       Дадзай был чем-то недоволен. Это можно легко понять по сведенным к переносице русым бровям, поджатым сухим губам, которые больше не чудились малиновыми, и по взгляду, направленному куда-то сквозь землю. Он не прятал этого недовольства, считая, что его нужно высказать в лицо главхирургу, нежели опять расписывать на листе тетради и пропихивать в коридор за дверь. Вырвав клетки из рук Мори, некрофил все же фыркнул, ясно давая понять свою обиду и всю ее подлинность.       В мыслях Огая загудела сирена и забили колокола. — Что-то случилось? Дадзай, вы вчера занимались сексом на моей кровати, разбили бутылку пива, а все остальное, что не бьется, решили попросту выпить. Это я сейчас должен смотреть на тебя с болью. С моим-то старым сердцем... Так что поимей совесть и открой мне причину своего дурного настроения.       Осаму молчал, теперь переведя взгляд на попугаев, весьма успешно отвлекающих его от лекций и заумных слов внезапно проснувшейся няньки в лице действительно старого и больного мужчины. Мори не хотел вести ссоры с этим взрослым ребенком. Это служило поводом для умелых уступок и полного закрывания глаз на содеянные преступления. Отчасти, и сам Ринтаро чувствовал себя озабоченным таким поведением Дадзая. На то тоже были свои причины. — Объяснись… Иначе я расскажу Оде, что ты опоил его. Он тогда сразу поймет отсутствие своей вины в твоей жалкой забаве. И твой спектакль накроется медной пиалой. — Зачем ты запретил поставку трупов в мое отделение? Вы с Одасаку вместе пришли к такому способу решения проблемы? Да и какой проблемы, Мори-доно?! Я совершенно адекватен!       Разочарование от прощания с попугаями вмиг исчезло, заменяя собою нарастающий гнев. Дадзай был серьезен как никогда. Огай же полыхал яростью и тотальным непониманием. — Шутишь?! Ты себя в зеркале видел? Полумертвый и непонятный абсолютно всем сгусток мяса, что и мясом назвать-то стыдно! Когда последний раз экспресс-тест на наркотики делал? А ведь я лично покупал тебе сразу десять этих несчастных упаковок! Не смей пререкаться!       Дадзай был похож на Мори посредством много проведенных вместе лет. Ринтаро действительно воспитывал его и, как думал сам, справлялся с этим отвратительно. Ему не хватало жесткости. Слишком сильно он любил этого ребенка и жалел его, безнадежно балуя. — Ах, так ты про те коробочки? Они все до единой уже в мусорке! Слишком много места занимают! Да и зачем тебе знать о точном времени употребления? Я так во всем чистосердечно признаюсь! Да! Я последний раз употреблял марихуану три дня назад! Никотин же я выкурил вчера вечером! А снюсом кидался в пятнадцать лет! Ох! Откровение какое!       Две злобные фигуры, подобные ведущим спор отцу и сыну, сейчас орали друг на друга у дверей морга. Было бы неловко будь здесь кто-то помимо мертвых тел, молчавших от напряжения в атмосфере попугаев и медсестер, что и без этих криков прекрасно все знали. Птицы в клетках заворошились, не желая прерывать громкую дискуссию. — Так что пошел…Элементарно отвали! Просто не трогай меня, Мори! И я больше не буду отвечать тебе на письма! Ужасный почерк! Я ослепну, если прочту еще хоть слово! Сдохни!       Быстрым шагом Дадзай удалился. И лишь фиолетовые глаза Мори с постепенно угасающей в них яростью провожали его ломаные кривые шаги.       Говорить о каком-либо взаимоуважении бессмысленно. Осаму не раз давал понять свое безразличие к заботе Огая, в то время как сам Ринтаро лез из кожи вон, дабы лишний раз убедиться в сердцебиении спящего от снотворного некрофила. Чувство вины засело на дне полого фиброзно-мышечного органа очень давно, вновь и вновь вызывая отчаяние и волнение при беспокойстве за чужую шизоидную душу. Это было сущее наказание, которое Мори пришлось принять.

…

      По пути к месту назначения надо было бы избавиться от ненужной ручной поклажи. Если быть точнее, Дадзай все же убедил себя в неотложности оставить клетки с птицами там, где-то у медсестер. Он не хотел ввязывать столь чудных созданий в их «семейные разборки».       Одна из медперсонала, как и полагается почти любой молодой девушке, была сказочной и мечтательной. Она смотрела на все с невероятной легкостью и душещипательной трагедией. Именно так Осаму описал взгляд, который чувствовал на себе почти всегда с особой неприязнью и апатией. Вы не подумайте, медсестра и вправду была собою хороша. Только не любил Дадзай чрезмерную простоту и болтливость.       Проходя по коридорам, в которых глухо слышалось эхо абсолютно каждого раздраженного шага, Осаму без какого-либо стука и этикета ворвался в самую дальнюю дверь. Он знал, что медсестры часто именно там отлынивают от своей наипростейшей работы. Так он думал. Девушки застыли в исступлении. Им редко когда доводилось видеть местного психа в таком испорченном настроении. Несколько из них быстренько заложили в карманы дорогие конфеты, что были намного дороже чем те, которые покупал им заядлый курильщик в извинение, и убежали по крайне важным делам, что появились так же неожиданно, как и Дадзай в их дверях. — На. Дарю.       Он без угрызений совести с грохотом поставил клетки у ног сидящей девушки, что даже не успела опомниться от столь сексуально по ее представлениям серьезного шизофреника.       Не так уж важно. Он удалился оттуда так же внезапно, как и появился. Только вот по-своему влюбленный и нежный взгляд все еще сопровождал его до самой лестницы. Медсестра не стала выходить из своей коморки, так что зрительная симпатия принадлежала не ее чересчур мечтательным глазам.

…

      Денег не было. Наркотиков не было. Сигарет не было. А действие от глотка вчерашнего пива можно было бы назвать одним сплошным бездействием. Ломка, во время которой порабощенный может сотворить что угодно, дабы сжать в своих ладонях резко возжеланный трофей.       В конце довольно-таки долгих раздумий голову, что сейчас начинала верещать от скорой смерти здравого смысла, посетила великолепная мысль. Она совмещала в себе план мести, добычу необходимых ресурсов и невероятный шабаш, который Дадзай ранее устраивал, но в менее объемных последствиях.       Выскочив из своего кабинета, куда он пришел сразу же, подобно обиженному ребенку после ссоры с родителем, и в момент повеселев, Осаму смог бы снести нахрен дверь с петель, если бы она там присутствовала и не была бы оторвана ранее.       Походка больше не привлекала своей кривоватостью, а наоборот, завораживала уверенным эхом от каждого шага. Правда, этот напор коварства быстро сменился хитростью, заставляющей перебирать ногами с предубежденной осторожностью, как бы крадясь. Послышался голос Мори. Он что-то обсуждал с той медсестрой в их комнатушке. Слышались слезные женские извинения, потом более настораживающие и грозные речи начальника, после же тихое щебетание попугаев. Дадзай не вслушивался, прошмыгнув мимо с прежней искоркой затеи и похоти на гречишной радужке глаз.       Кабинет главхирурга был открыт. Пройдя внутрь, спрятав все улики такой детской шалости, Осаму почувствовал себя настоящим аферистом. С той же легкостью, с которой он украл и ключи от арендованной комнаты, у него получилось вскрыть сейф в недрах дубового стола, присев перед ним на колени и хрустнув суставами. Кстати, это потребовало намного меньше усилий. Ведь наивный Мори забыл, что такое фантазия и не стал придумывать новый особый пароль, решивши, что совесть Дадзая проснется после первой кражи ключей.       Купюр там лежало немного, будто бы по-своему экономный Огай откладывал каждый раз сдачу из кофейного автомата именно сюда. Поликлиника, как Ринтаро и тот кофейный автомат, работает с очень далекого дня открытия. В смысле, денег там накопилось на приемлемую дозу кокаина. Так рассчитал Дадзай, вновь вводя код и запирая умопомрачительный неприступный сейф.       Забава почти удалась. Да и Осаму знал местоположение отличного и доступного источника нужного ему сейчас кайфа. Деньги крупной от количества мелочи стопкой сунулись под пальто. Будто бы там всей нечестности этой жизни не видно. Дадзай сейчас мог лишь предполагать, о чем же так долго беседует Мори с той медсестрой. Без каких-либо расспросов совести «а надо ли», наркоман ринулся из здания прочь.

…

      Стоило ощутить в руках приятный холод порошка, достать скрученную бумажку от тех самых «важных документов», засесть где-то под уличной лестницей… Вы все правильно поняли. Дадзай не стеснялся своего интереса в наркотиках и нередко любил демонстрировать всю свою любовь и привязанность окружающим людям. Так что каждый вдох в этот момент скрывать нужды не было. Да и никто не ходил по закоулкам дворов в послеобеденный рабочий час.       Кокаин снял с рук тяжкие оковы, как бы высвобождая и давая разрешение на самые смелые граничащие с идиотизмом поступки. Так происходило всегда после хотя бы единого приема белой субстанции в невинное молодое нутро. В инструкциях всех лекарств прописываются любые побочные эффекты. Жаль, что Осаму предпочитал покупать наркотики в смешных прозрачных пакетах без каких-либо нареканий к применению. Он и так знал с какой частотой стоит дышать во время употребления. Кокаин задерживался в его слабых руках не так уж часто. Раз в месяц можно и побаловаться. — Вот такая вот замечательная жизнь, Вот такая вот замечательная жизнь! Даже веревки не нашлось, чтобы повеситься. Пришлось продолжить жить.       Сломанный силуэт ковылял в невероятно приподнятом настроении до поликлиники. Дадзай ушел не слишком далеко в поисках наркопристанища. Поэтому его волнистую походку мог видеть только кот, который все время и без того глазел на него с забора, пожилая женщина, сидящая на скамье сквера, делая убежденный вид, что не замечает шатающегося наркомана, и он сам, наблюдая свою тень и даже пару раз с ней здороваясь. — Вот такая вот замечательная жизнь, Вот такая вот замечательная жизнь! Мои легкие просто истекли мокротой. Пришлось продолжить жить.       Широкие двери главного входа захлопнулись за его спиной. Стоит сказать, Осаму в последний момент передумал возвращаться в свой прогнивший мир, внезапно вспоминая ужасный заговор Одасаку и Мори. Фыркнув и в очередной раз затаив страшную обиду, сейчас он вошел в соседние двери, ведущие к другому отделению и складу новоприбывших несчастных тел. В коридорах было полно живых рабочих. И женского пола, и мужского. Будь Дадзай в более трезвом виде, то засмущался бы резко направленных на него взглядов. Но не данной ситуации. Он целенаправленно криво вышагивал по ледяной плитке, все больше и больше привлекая внимания. — Вот такая вот замечательная жизнь, Вот такая вот замечательная жизнь! Даже счет за воду не оплатить. Придется продолжить жить!       Голос и вправду был отвратным. Он, раздаваясь крайне тихим и неподъемным эхом, вводил в ступор работающих здесь (а самое главное – адекватных) патологоанатомов. В этом отделении были окна. Свет с особым холодом и желчью истекал из стекла, приломляясь.       Осаму был готов творить, погрузившись в тянущее на дно вдохновение. Кто-то, вскоре додумавшись, хотел убрать подальше от ненормального все колюще-режущие предметы, мирно размещенные на металлическом подносе у кушетки с молодым трупом, но это действие сопроводилось ужасным негодованием. Проще говоря, скальпель все же оказался в совсем не дрожащих, с утра не бинтованных руках.       Дадзай осуществлял свои намерения чересчур внагляк, совсем ничему не придавая значения. Ни агрессивному шепоту, ни угрозам, касающимся звонка Мори-доно, ни постыдному осуждающему молчанию. В руках у некрофила был скальпель! Тем людям, пребывающим в странном смятении, стоило бы не раздражать шизофреника! Но их благо, тот сейчас под дозой и единственное, что он мог бы видеть в этих пропитанных медикаментами зеленоватых стенах это труп, бледный труп юного мальчишки лет шестнадцати.       За считанные секунды большинство бывших коллег Осаму погрузились в свои неотложные задачи, только краем глаза наблюдая за действиями психа все с тем же презрением. В самом начале своей карьеры шизофреника, Дадзай мог бы сработаться с кем-то из здешних патологоанатомов, но Мори настоятельно отделил своего подопечного от влияния этих людей. Так помнилось только Осаму, в то время как еще пару лет назад с потаенной надеждой сам Огай последний раз приходил к нему с предложением сдать свой никчемный кабинет с буфетом и стать частью полноценного коллектива.       Повисла выжидающая тишина и, кажется, даже шушуканья за неширокой истерзанной спиной на миг заглохли. Каждый изгиб тела трупа был виден отчетливо и ясно, несмотря на то, что во взгляде все плыло и тонуло. Расстегнуть мешок тоже не стоило особых усилий. Приятный звук зип-пакета несильно отвлекал всех остальных присутствующих. Скальпель с аккуратностью проскользил от шеи вечно спящего ребенка и до груди, якобы поглаживая. Дадзай не давил слишком сильно, оставляя только секундный белесый след от острого конца прибора. — Дадзай, что вы делаете?       Все же какой-то совсем незрелый интерн не смог сдержать любопытства. Она стояла в самом углу и параллельно читала шепотом вслух статистику этого дня с блестящего документа в файле. Ее голос был куда слаще, чем вопль Осаму, но вот лицом она явно не получилась. Еще очень юная и недальновидная. В прочем, ее быстро пихнули в бок, дабы она прикрыла свои накрашенные яркой красной помадой губы. Сам Дадзай также внимания не обратил.       Все успокоились, считая внезапный порыв некрофила к физиологии исключительно минутным интересом. Как же ошибались эти простейшие и чрезмерно многое о себе возомнившие люди! Они только что стали избраны стать свидетелями грандиозного шоу разврата!       Скальпель с отрадным усилием прошелся по плоти, оставляя после себя разрез юношеской кожи и клеточной ткани. Острота хирургии приходилась в глубину, находя мышечную массу где-то над кишечником. Кровь фонтаном не лилась, как стремилась бы, будь эта жертва очередной некрофилии хоть на чуточку живее. Никто не решался заметить это насилие, так и оставаясь в немом неведении.       Звон пряжки ремня, на который было бы трудно не перевести взгляд, удостоверил всех присутствующих здесь в сказочном долбоебизме самого Дадзая. Возбужденный мужчина не знал лучшего наслаждения, чем холодные мертвые туши и их никак не реагирующие на домогательства лица. Горячий член с легкостью проник в сделанное отверстие. — Диаметр моего пениса равен трем целым семи десятым сантиметра. Длина же двадцать два ровно. Именно такой надрез я и сделал…       Осаму заулыбался, сжимая в руках еще менее молодое тело. Он вдалбливался без прелюдий и нежностей, ненавидя ни то, ни другое.       Все же кто-то и вправду позвонил Ринтаро.       Беспокойный родитель (это прозвище теперь превратилось в клеймо, что присваивалось заботливому Мори) вылетел сквозь завалы медкарт и полисов из своего кабинета. Он ужасно спешил, забыв о существовании двери и вписав кому-то деревянной твердостью в лоб. Торопливый рубиновый взгляд не мог бы полноценно поймать лица работника поликлиники, перед которым после нужно будет извиниться. Таково было воспитание. Кинув краткое «Мне жаль», Огай семенил ногами и спускался вниз по лестнице, еле успевая держаться за перила и не переступая больше двух ступеней.       Это было невыносимо. Дадзай превзошел сам себя, и теперь, чисто из принципа взращивания избалованных гадких детей, Мори обязан придумать наказание. Жестокое и непосильное характеру Осаму, что не может устоять перед даже самым малым соблазном.       Шум открывающихся врат и их удара о стены напугал всех куда больше, чем недавнее певучее появление некрофила. Главхирург невероятно взбешен. Могло бы показаться, что его волосы, темные и смоляные, вечно убранные в аккуратный низкий хвост, сейчас стояли дыбом и топорщились во все стороны. Руки, сжатые в кулаки до самого побеления и без того бледных костяшек, дрожали от гнева. Белесый халат, по своему обыкновению испачканный в дорогом алкоголе, развивался на ветряных потоках быстрой походки. Черные перчатки торчали из заднего кармана бурых выглаженных брюк. Пару резких рывков в сторону трахающего труп Дадзая, и они выпали, оставаясь лежать на холодном кафеле. Огай не стал подходить вплотную. Пришлось остановиться в пяти метрах от сия процесса и только наблюдать, ожидая того, когда же все лишние глаза и уши покинут помещение. Наконец по новому моргу стали разноситься исключительно шлепки мяса о мясо и дыхание запыхавшегося Мори. — Тебя совесть совсем не мучает, я погляжу, да? Отошел от трупа! Живо!       Ринтаро соблюдал дистанцию. То ли для того, чтобы самому не ринуться в бойню, то ли от некой боязни заразиться. Осаму был оглушен собственной пошлостью. Его тело само распоряжалось мыслью и нравом. Мори взвывал от хлынувшего в кровь отвращения к собственному творению (Дадзаю). — Я говорю весьма ясно и понят- — Почему же она такая дурацкая, Все время норовит продолжиться. Если эти корчи не прекратятся, Я потом еще что-нибудь расскажу.       Дадзай допел последний на сегодня куплет песни, бесстыдно перебив страстные нравоучения своего «отца». Огай взял в руки металлический чемоданчик, в который по завершению рабочего дня должны были бы убрать то, чем Осаму сотворил человеку еще одну дырку. Глаза загорелись долгожданной отплатой за десять лет издевательств над здоровой родительской любовью. — Осаму, пора поспать. Ты устал.       Мори замахнулся с не очень-то и мощным старанием. Якобы не считая практичным убивать Дадзая именно в таких обстоятельствах. В голове у шатена зазвенело. Удар пришелся на виски. Мгновенная тяжесть всего хрупкого тела поволокла забитого чемоданом шизофреника на грязный ледяной пол, что казался его дерьмовому мировоззрению морским дном. Ради незабываемого финала представления, устроенного некрофилом, Огаю пришлось в три шага преодолеть расстояние между ними и пересилить свою привязанность к еще совсем молодому патологоанатому.       Пускай Ринтаро начал заниматься воспитанием Осаму не с пеленок и раньше ему не приходилось одевать на этого сварливого юношу штанишки, сам Дадзай точно помнил лишь его полный гордости взгляд и приятное тепло отцовской руки на плече. Так оно было раньше, если быть точнее, до той поры, когда шизофреник признал в себе таковую страсть.

…

      Позже выяснилось, что Мори действительно тащил на себе вырубленного Осаму по удивленным коридорам, ругаясь эмоциональным матом и ярым шепотом. Их провожали чужие глаза. Кто-то смотрел с равнодушием, кто-то с отчужденностью, кто-то вообще презирал сразу двоих отца и сына, считая именно Ринтаро виноватым в этом, мягко говоря, странном увлечении.       Просыпаться Дадзай все еще не хотел. Огай мог только предполагать, что могло бы заставить этого человека перебороть свою социопатию и закатать концерт на пару громких газетных заголовков. Придется приложить несколько усилий, дабы не дать Осаму стать чересчур знаменитым.       В дверь обширного кабинета вошла та самая медсестра. В ее руках тихо посиживали попугаи, уже активно привыкавшие к своему непостоянному образу жизни. Шатен же спал на диване под надзором Мори. Было необходимо оторвать зоркий взгляд от мирно вздымающейся грудной клетки Дадзая и ради обыденного приличия поприветствовать девушку. Та переминалась с ноги на ногу, все крепче сжимая клетки. В конце концов, ей удалось сделать глубокий выдох и поставить свою ношу на дубовый стол главхирурга, после вновь отходя на несколько шагов назад. Ринтаро все это время сидел на своем кожаном кресле, бегая зрительным контактом от медсестры и до спящего Осаму. — Мори-доно… Я очень благодарна вам! Спасибо, что дали мне возможность исправиться, и я обещаю, что впредь буду следить за своей болтливостью.       И Мори, и даже сама девушка понимали, что это лишь пустые обещания. Дадзай прокряхтел во сне, склоняя свою бешеную голову на другой бок. Гостья кабинета решила продолжить чуть тише, дабы не разбудить: — Вы должны меня понимать, Мори-доно. Посмотрите на его прелестное лицо. Когда он спросил меня о ваших договоренностях с Одой Сакуноске, я не могла смолчать! Его глаза пожирали меня… Это был настоящий гипноз, Мори-доно..! Я обещаю, что впредь не буду подслушивать ваши телефонные разговоры.       Медсестра долго не задержалась, сразу же выскочив из дверей кабинета и аккуратно их прикрыв. Это напомнило Огаю о его обязательстве извиниться перед беднягой, что несколько минут назад огреб этой самой дверью промеж ноздрей.       Попугаи не понимали всей гадости этой ситуации. Им оставалось только ласково чирикать и периодически отвлекать Ринтаро от наблюдения за беспокойно спящим «ребенком». Мячик шумел ворохом зерна. Пестрый же просто сидел и смотрел в покрасневшие от усталости глаза Мори. Было принято решение дать второму попугаю имя. — Твое имя Акс. Будь моя воля, я бы разрешил называть попугаев неописуемо красивыми именами. Ты являлся бы тогда Вильгельмом или Иори Фудзиварой.       Все это шепталось тихим бензиновым ручьем, будто бы Дадзай действительно мог проснуться от таких односторонних диалогов. Мячик воспрянул, нахохливаясь. Ему явно не понравилось расслоение птичьего рода и несправедливость, касавшаяся имени. — Отвратительно! Отвратительно!

…

      Чувствовалась давящая, замученная тяжесть мешков под глазами. После медленного пробуждения янтарная радужка приобрела более кофейный оттенок, окончательно лишая силуэт Осаму охрового изящества и невинности.       Он приподнялся на руках и оглядел потолок. Там все еще были приклеены его каракули, злобно смотревшие сверху вниз на своего ничтожного творца. После стал замечен демонстративный кашель. Так Мори привлек кидающийся из угла в угол сонный взгляд. Затем он встал с кресла, крайне разочарованно посмотрел в самое нутро остатков души Дадзая и, как-то обижаясь, поджав сухие, еле розоватые губы, вышел из кабинета прочь. Сам вид Огая заставлял напрягаться и уметь читать мимику, язык тела. Осаму обреченно вздохнул, закатывая глаза и сваливаясь с дивана. Ему так проще было прийти в себя.       Часы, по-королевски разместившиеся в самом центре книжного стеллажа, тикали и давали знать точное время. Уже поздний вечер. За открытым настежь окном темно. Будто бы даже все фонари разом разучились светить. Или сам их свет был столь тускл, что будь он или не будь - результат непроглядности один и тот же.       Мячик все что-то лепетал. Акс готовился ко сну, порой огрызаясь на шумящего соседа.       Забрав клетки под две руки и идя строго к своему кабинету, пускай слегка шатаясь, но все же на своих конечностях и без позора, Дадзай не мог понять одной единственной вещи. Ведь ломка являлась только поводом. Причина же крылась за пряной улыбкой, щекочущим голосом и прелестью небесных глаз. Даже чувство, казалось бы, баснословного удовлетворения улетучилось вместе с радостью такой безнаказанности. Место для двух клеток почти не оказалось. Пришлось размещать их на одной из холодильных камер. Открыв решетки и давая свободу действиям, Осаму резко привязался к птицам, как бы ненароком заглядывая в их кормушку и поилку. Он интересовался наличием там пропитания.       Его личные достинства: морг, кабинет, стол, раковина, буфет, стул и даже беспорядок. Все это теперь нужно было делить еще и с попугаями, приобретенными чисто для нервотрепки Сакуноске. Кстати говоря, он так и не перезвонил Дадзаю. И сам некрофил уже давно забыл о своей шалости, в сию минуту испепеляя вниманием спящих Акса и Мячика, при этом открыто высиживая на стуле по середине комнаты. Он раздвинул ноги и положил голову на руки, упираясь локтями в колени. Его высокая спина изогнулась, да и вся эта поза раздумий чудилась не слишком удобной.       По прострации распространялось сладкое мурчание. Пришел черный кот, что последний раз обедал тут потрохами около недели назад. Он вальяжно запрыгнул на столешницу и лег на правый бок, создавая видимость своего спящего состояния. В пустоте черепа Осаму пронеслось неосознанное сравнение его места работы с зоопарком или магазином. Легкая задумчивая улыбка повисла на синюшном лице.       Скоро явится Огай. Как только тот кончит свои важные и неотложные дела, Дадзай станет его целью. Начнутся воспитательные беседы и нескончаемое излияние надежд, которых шизофреник не оправдал. Все это не занимало и самой малой части глубоких мыслей.       Чуя не пришел.       Осаму рассчитывал, что сможет показать всю свою сексуальность именно на демонстрацию Чуду, но он не явился. Этого боялся Дадзай куда больше, чем злого Ринтаро. В морге было совсем темно. Пока патологоанатом прохлаждался, в его отделении работали более приспособленные к похоти смертных тел интерны. Их попросил Мори. Ну конечно. После их здешнего пребывания неприятно пахло хлоркой, а не привычной Дадзаю гнилостью. В холодильных камерах лежали новые трупы. Лампа пару раз моргнула. Вентиляция стихла. Дым сигарет давно уже не въедался в сероватые стены кабинета. Осаму просто сидел и думал, о чем-то явно сожалея. Повисла тишина, загрызающая одиночеством до недавнего знакомого вздоха. — Хах! Знал бы ты, как жалко смотришься сейчас, недоделанный шалопай! – Чуя был явно весел и бодр (в отличие от Осаму, сейчас чуть ли не плачущего по причине счастья прозрения). — Ты, оказывается, чертовски слеп!       Рыжевласый и чрезмерно вульгарный молодой человек сидел сейчас на месте кота, также хитро и задорно смеясь. Кажется, эта столешница ему слишком полюбилась. Особенно если учесть тот факт, что прилечь больше было негде.       Тяжкий груз спал с плеч, и Дадзай смог выпрямиться в позвоночнике. Он посмотрел в синие глаза, тут же приходя в странное умиротворение только лишь от увиденного. Виду не подал, ухмыляясь и укладывая ногу на ногу. — Зато ты у меня… Веселый и находчивый! И грусти не знаешь, и слез на твоем лице не бывает. Мы идеально подходим друг другу! Что скажешь, Чудо?       Чуя поменялся в лице, теперь уже одним только своим взглядом убеждая Осаму в дебилизме его собственных слов. Встав со столешницы, он провел кончиками пальцев по ее гладкой поверхности, на которой иногда без какой-либо разделочной доски, некрофилу приходилось измельчать нужные для питания кота куски мяса. — И что ты хочешь мне этим сказать?       Небесноглазый завораживал своими шагами, приближаясь плавной скользящей походкой. Несмотря на все это, вид у Чуи был грозный и очень даже мужественный. — Ты бы хотел, чтобы я любил тебя? Как бы… Так, как любят по-настоящему? — Издеваешься? – Чудо брезгливо вздернуло бровью, останавливаясь в шаге от сидящего в центре комнаты Дадзая. — Чтобы все твое дерьмо из твоего поганого рта мне перешло? — А ты собираешься меня целовать?       Кабинет наполнился звуком загрузки. Точнее, звон отсутствия извилин мозга. Такой обычно бывает в какой-то игре или еще в каких-то бесплатных приложениях. Чуя слегка склонил голову, первую секунду совсем не смущаясь своей речи. — Так разве… Люди не делают так, когда любят по-настоящему?       Двое пар глаз терзали друг друга неясностью этого вопроса. Ни Осаму, ни Чуя никогда раньше не могли узнать бы точного ответа. Дадзай заулыбался, подобно самому последнему идиоту. Его волосы, до этого высказывающие лишь тонкое безразличие, сейчас вспотрашились. — Так значит… – гречишные глаза загорелись детским восторгом. – Так значит, ты согласен? — Еще чего, Дебила кусок!       Так же обворожительно, как и подошел, Чудо удалилось к столешнице обратно. Он отвернулся и смотрел куда-то в пол.       Ближайшую минуту они не разговаривали. Осаму принял понурый облик и вновь скукожился на металлическом стуле. Послышался вдох. Чуя больше не мог сидеть в тишине. Будто бы он чувствовал себя виноватым за то, что оставил Дадзая одного на такое долгое тягучее время. — И все же я думаю, что твои действия ужасно бессвязные. Если бы кто-то писал твою биографию, то этот несчастный писатель рано или поздно отбросил бы ручку, не являясь уверенным в твоем полнейшем идиотизме. А ты сам по себе такой ненормальный. И никому никогда не понадобится биография такого человека, как ты, бинтованный псих…       Стоило Чуду закончить свой сделанный за десять лет вердикт, он развеялся в воздухе. Правильнее будет сказать, что Осаму пришлось оторвать от него взгляд и с неожиданным удивлением посмотреть на появляющуюся в дверном проеме фигуру. Да уж. Мори пришел именно тогда, когда Дадзаю посчастливилось забыть о его существовании.       Мужчина прошел в кабинет, обошел его и замер, разглядывая буфет. Чуда уже не было. Осаму мог предположить, что рыжевласый попросту боится других людей. Огай был встревожен. Его голос задрожал вместе со стоящей в буфете вазой, до которой он случайно дотронулся локтем, разворачиваясь. — Ты должен знать, зачем я пришел. — Бла-бла… Одна и та же песня. Да вот такой я несуразный скотина. Можешь не утруждаться воспитательным процессом и просто уйти.       Теперь Ринтаро смотрел на книги, ища среди них свое пособие о гинекологии. — Конечно, я уйду. Но скажу еще кое-что. С завтрашнего дня у тебя будет новый психиатр. Моя знакомая. — Когда я успел с психологов на психиатров пересесть? У меня все весьма неплохо! Да и куда Сакуноске делся? Я его так испугал? Ох, мне жаль!       Пару секунд гложущей тишины. Так Огай думал. Он нашел нужную книгу, аккуратно доставая ее и подпихивая себе под руку. Дадзай все отыгрывал с иронией и сарказмом, даже не соизволив поднять на своего опекуна глаз. — А он умер. Сегодня с утра его сбил мотоциклист. Так что с завтрашнего дня твоим психиатром будет моя знакомая. Тело доставили сюда. Он в восемнадцатой холодильной камере. Прошу, воздержись от насилия в этот раз.       Главхирург вышел из кабинета, оставив после себя лишь коридорную духоту. Одасаку был старым другом, товарищем и незаменимым актером в театре Осаму. Потеря такого человека значила очень многое как для самого шизофреника, так и для общества. Осадки пепла поплыли перед глазами. И вдруг вспомнилось, что единственная вещь, оставленная на прощание, сейчас багровым пятном зудела на ключице. Но даже она растворится на бледности кожи завтра или даже этой ночью. Угрызения мысли прервал голосок попугая: — Ах… Мужчина!       Нет, пожалуй. Засос не является единственным прощальным подарком. Сейчас уже ночь, но Дадзай прекрасно понимает, что не сможет заснуть, если Мори вновь не треснет его по башке чертовым металлическим чемоданом. Кран перестал течь сам по себе и больше не отвлекал своим звоном сосредоточенность некрофила.

…

      Примерно в полночь Осаму открыл нужную камеру. Изуродованное лицо, будто бы по нему несколько раз с неимоверным старанием проехались колесом. Зашитые рваные раны. И холод, шедший именно от бездушной туши Оды. Дадзай не плакал. Его лицо не выражало ни капли эмоций.       Этого хватило для того, чтобы проститься и извиниться за незнающую границ детскую глупость.