Ятрофобная Галлюцинация

. _ _

«…Совершай, совершай, совершай, совершай, совершай ошибки!..» «Не сошел с ума, и вполне осознано – я вдыхаю этот яд вместе с воздухом».

      За окнами резвился послегрозовой мелкий дождь. Ветер был несильным, солнце периодически выходило из-за сероватых туч. Именно такую погоду любит большинство самоубежденных одиночек.       Дадзай пил горячий шоколад и отсиживался на лестнице, ведущей к главным дверям морга. Почти все побочные эффекты кокаина улетучились удивительно быстро. На это оказало влияние продвижение Мори в сфере борьбы с наркозависимостью. — …После отравления и передозировки кокаином нужно комплексное лечение в наркологической клинике, которое будет включать детоксикацию, снятие абстинентного синдрома, медикаментозное терапия сопутствующих заболеваний, психологическую поддержку и реабилитацию. В этом случае и проблема, как снять «отходняки» от кокаина, отпадет сама собой. В стационарных условиях преодолеть все тяготы лечения намного легче и быстрее. — Это так же скучно, как и твой фильм, что ты мне показывал. «Лаборатория смерти», да? Я тебя не слушал. — Странно. Я думал, тебе нравится такое. — Дедовское бурчание про биологическое оружие? Даже крови почти не было, что уж говорить про наслаждение во время снятия кожного покрова своими собственными руками... Не люблю документальные фильмы.       В течение долгих тридцати минут тут, рядом с мирно отдыхающим от головного озноба Осаму, стоял Огай, опираясь одним плечом о парадный дверной косяк. Он читал вслух свою научную работу, что включала в себя все страсти наркомана. После же главхирург был вынужден перейти на тему обсуждение недавней кинокартины. Правда, слушать его монотонный раздражающий голос все равно желания у собеседника не возникало.       Дочитав до последней точки, Ринтаро поинтересовался самочувствием опечаленного своим одиночеством Дадзая. Затем, так и не получив какой-либо реакции на очередную ожидаемую заботу, он выдохнул и ушел, по своей привычке убрав папку с исписанными от руки листами себе под мышку. Многие уже позабыли о случившемся с трупом того мальчишки, буквально за сутки поддавшись неизвестному Осаму забвению. По крайней мере, никто не смел обсуждать увиденное при нем или при Мори.       Сама по себе идея отстройки второго более современного и модернизированного отделения морга появилась почти сразу же после выхода Дадзая на свою сегодняшнюю работу. Это было предложение Ринтаро. Тогда и поползли шуточки про неприемлемость здешней медицины, раз одну поликлинику окружают сразу два места окончательной регистрации.       После нескольких дней, что назойливо сопровождались различными по мощности дождями и полным отсутствием радуги, все улицы города насквозь пропахли спокойным ароматом озона. Пытливый ум шизофреника все не мог понять причины, по которой в мире все еще не существует прекрасных духов с запахом влажного асфальта или мокрой листвы сакуры. — Ты пахнешь так же, как и земля после ливня.       Тишина. Если глядеть глазами убитого скудностью разочарования некрофила, если попробовать попросту заглянуть в его так называемый мир, то станет видна великолепная картина, пробуждающая собою отголоски совести и даже адекватной романтики. Пускай это довольно-таки сложно. Да и вряд ли сам Дадзай захочет делиться чем-то столь сокровенным.       Чудо ловил стекающие с черепицы капли, вытянув ладонь вперед и пропуская через свою кожу потоки легкого ветерка и струящейся воды. Рыжие волосы, впитавшие влажность погоды, забавно распушились. Надетая серо-синяя толстовка чуть потемнела от попавших на ткань капель. Дожди почти прошли, провожая своим визитом ноябрь. Чудо перевел на Осаму до этого прикрытые глаза, странно улыбаясь возникшей домашней (хоть они вдвоем и не дома вовсе) атмосфере. Взгляд его был лелеющий и трепетный. — Ты меня сейчас слякотью назвал? А, бумага ты туалетная? Смотри, не размокни от такого количества соплей и слюней в мою сторону.       Они оба просмеялись, не разрывая нужного обоим зрительного контакта. Чуя вроде хотел еще поговорить, придя к выводу, что все их диалоги кончаются на некой неопределенности или кем-то прерываются. Он подобрал под себя ноги, окончательно поворачиваясь к Дадзаю лицом. Осаму же непонятливо вскинул бровь и замер, ожидая заранее подготовленной речи. Он так предполагал, ведь его Чудо сейчас выглядело крайне целеустремленным и уверенным. — Почему ты это делаешь? Просто ответь мне. Зачем? Твои рассказы про то, что жизнь твоя дерьмо и вообще сдохнуть тебе надо бы… Я это слушать не хочу. Расскажи мне в два предложения. Так какова причина? – Чуя сохранял в своей мимике настойчивость, этим немного пугая самодовольство собеседника.       Он слегка и постепенно приближался к несомненно смущенному лицу некрофила, все же сохраняя дистанцию. Рыжевласый не хотел, чтобы Дадзай почувствовал его дыхание. Это невозможно. Сам заядлый любитель горячего какао был смущен не от близости чужого прелестного лица, а от смятения и от, как казалось ему, невозможности быстрого ответа. — Как тебе можно объяснить то, на что сам я ответа не знаю? — Не начинай, Дадзай. Ты слишком умен для того, чтобы не знать. Ты знаешь. — Что за давление, Чуя-чи! Откуда ты такого набрался? Тебя Мори научил? Этот старикашка плохо на тебя влияет! – Осаму отпил из бумажного стаканчика и, на миг оторвав глаза от уверенной забавной гримасы напротив, выкинул его в стоящий у перил мусорный бак.       Голубоглазый взгляд первые мгновения выражал полное равнодушие к шуточкам и попыткам увильнуть от ответа. Голос потяжелел. Ладонь сжалась в кулак. Милый юноша, наслаждающийся каждой каплей дождя, превратился в настоящий идеал статного мужчины. — Я ведь могу начать угрожать. Тебе не нравятся мои угрозы. — Да, я от них чересчур возбуждаюсь. Ты такой сексуальный в гневе.       Осаму улыбнулся, делая рывок к чужому лицу, как бы в надежде коснуться губами хотя бы кончика носа. Чуя резко отстранился, опуская взгляд и делая чрезмерно задумчивый вид. Теперь уже он выглядел смущенным. — Рано или поздно ты ответишь мне на этот вопрос. Иначе я запихну тебя в стиральную машинку. Останется торчать только твоя костлявая задница. И я буду бить тебя по ней до посинения. Пока ты не вспомнишь ответа. — Ах, продолжай… — Извращенец! — Уж какой есть!       Дадзай продолжал хитро ухмыляться, не отводя взгляда от разочарованного Чуда. Дождь окончательно прекратился. Какао давно кончилось. Стоит сказать, шизофреник не видел разницы между какао и горячим шоколадом. У них была одинаковая цена в автомате с напитками. С последним глотком проявилось отсутствие и смысла, и желания сидеть здесь, под крышей крыльца морга.       Осаму вспомнил все свои обязанности, что свалились непосильным грузом относительно недавно. Надо было покормить попугаев. Он встал с холодных ступенек и, потянувшись руками вверх, хрустнул парой суставов. Его карие глаза оглядели наблюдающего за машинами Чую. Тот сидел сосредоточенно, не обращая внимания не старческое телосложение некрофила. — Долго на бетоне не сиди… Геморрой схватишь. — Ты предпочел мне попугаев? – юноша сказал это с некой обидой, стараясь спрятать ее за своей петушиной гордостью и безразличием. — Ну что ты! Ты можешь вернуться в наш излюбленный Аменти вместе со мной! Я бы не б- — Не бросил бы меня? Звучит неправдоподобно. Иди уже. Я останусь здесь.       Дадзай смолк, удивляясь резкой смене настроения. Пускай Чуя намного моложе, но наверняка давление от постоянных дождей влияет и на него тоже. — Как скажешь.       После этой брошенной на растерзание фразы, Осаму наконец покинул улицу, возвращаясь восвояси. Обладатель огненных волос остался за пределами зрения и как бы пропал совсем. Только вот, говоря совсем честно, Дадзай об этом даже не подозревал. Корм, купленный самим Мори чисто из надежд когда-нибудь спасти несчастных птиц из лап человека, что и о себе-то позаботиться не может, стоял весьма массивной деталью декора прямо на захламленном столе. Убрать его на полку в буфет не получалось. Коробочка была слишком высокой, а в лежачем положении все содержимое просыпалось бы.       Непонятно откуда взявшееся чувство долга манипулировало бледными тонкими пальцами, заставляя с особой заботой насыпать каждому попугаю по столовой ложке корма в нужную емкость. От какой-то незначительной части совести, что проснулась не так уж давно, Осаму ощущал ту или иную степень ответственности. Не стоит скрывать, Огай добивался этого последние десять лет своей жизни.       Птиц пришлось боготворить.       Главхирург стоял за границами прострации Дадзая, если быть точнее, прятался за углами, только преследуя и подслушивая шорох зерна и голос шизофреника, разговаривающего то ли с попугаями, то ли с неведомым фиолетовым глазам Чудом. Ринтаро и раньше мог предположить, чей портрет уже около десятилетия висит у него на потолке кабинета, но в посредстве вчерашних обстоятельств пришлось окончательно убедиться.       Он и раньше догадывался о всей ненормальности происходящего. Не стоит думать, что Мори столь невнимателен. Просто он до последнего отказывался принимать тот факт, что в корне потерял какой-либо контроль над реальностью, которую Дадзай уже больше не воспринимает всерьез. Как бы ни хотелось восстановить приятные родственные отношения между друг другом, ни Осаму, ни Огай вряд ли уже смогут хотя бы раз за всю жизнь выпить вместе ром за обсуждением прошедшей крайне удачно рыбалки. Грезы Мори складывались именно таким образом, чтобы никакое третье лицо этой истории не могло бы усомниться в подлинности кровных связей между двумя своего рода медиками. Это было невероятно важно.       Огай с неким пренебрежением правилами приличия прошелся мимо бездверного проема кабинета патологоанатома, привлекая к себе внимание глухим кашлем. Осаму только фыркнул в его сторону, осознавая всю подлость этой заботливой старой занозы в жопе. Почему Ринтаро всегда все надо знать? Дадзай уже далеко не маленький мальчик!

…

      Прошло около часа. Все это время взрослый и самостоятельный некрофил беседовал с попугаями. Те отвечали ему писком и кивками. Мячик все трындел и трындел, этим несомненно радуя. Чуя их диалоги игнорировал, читая что-то в лежащей на столе книге и лишь иногда отвлекаясь на вытащенный из восемнадцатой холодильной камеры труп. Осаму любил тишину. Но сейчас, когда его рабочие обязанности заставляли осматривать изуродованное тело мужчины, с которым сам он чуть не переспал, в горле засел ком сожаления. Дадзай ведь только пользовался Одой, хоть и не всегда это замечал. Он не понимал всю ценность некой дружбы, поданной ему на серебряном блюдечке. Гребанный социопат.       Знакомство с Одасаку произошло около восьми лет назад. Дадзай поддавался хладным воспоминаниям с улыбкой, однако не любил рассказывать об этом посторонним и даже мертвым. Словно что-то неправильное все же упало сверху на плечи в тот день.

過去

      В городе произошла страшная трагедия. Водитель автобуса потерял управление, и полная детей машина вылетела с дороги. К счастью, потери удалось свести к минимуму, и почти никто не пострадал.       Однако же скончалась шестилетняя девочка. Она умерла на месте, не дождавшись приезда скорой помощи. Ее труп сидел на сидении в самой глубине автобуса, якобы она не перестала дышать, а лишь ненадолго прикрыла глаза, проваливаясь в легкий дрем.       Ее тело, как и полагается, доставили в морг. Осаму с ненормальной улыбкой оглядывал ее юную плоть, что пришлось подшить в зоне лица. Осколки повредили нежную детскую кожу. Он не касался ее, только пожирал взглядом и фантазиями всего дозволенного.       Из коридора послышался неожиданный лепет медсестер. Они верещали подобно курицам, когда в двери морга ворвался молодой мужчина. Его походка чудилась бешеной, взгляд полон отчаянья, да и сами очертания его фигуры были более чем встревожены. Он влетел в дверной проем, врезаясь в него плечом, и, чуть не упав, окончательно оторвался от рук назойливых медсестер, пытавших его остановить. Эхом сбитое дыхание прошлось по кабинету. Дадзай смотрел на него, улыбаясь уже с меньшей манией страсти. Сакуноске глядел в ответ, кажется, забыв о нужде моргать. Он был ошарашен. — Ты пришел проститься с этой девочкой?       Осаму лепетал, откладывая на поднос хирургические ножницы. С его рук одна за другой стягивались белые слегка измазанные алой кровью перчатки. Патологоанатом подошел к мужчине, ласково оглаживая своей голой ладонью его подбородок (бинтов тогда не было, они не позволяли как следует надеть перчатки). Ода пару раз кивнул, смотря в янтарные завораживающие глаза. Его сердцебиение успокаивалось, теперь уже почти замирая.       Он не находил себе места, узнав о болезненной утрате невинной жизни. Как и любой другой ответственный взрослый, он испытывал невыносимое чувство вины. Сирота погибла слишком рано.       Дадзай протянул резиновые перчатки, исключительно взглядом принуждая гостя соблюдать гигиену. На его синюшном лице все еще виднелась та отвратная ухмылка. — Зачем..? — Насладишься ее теплотой последний раз. Пойдем… Всего одно ласковое движение скальпелем и..!       Сакуноске заплакал. Его руки задрожали. Кажется, Дадзай специально выводил на чистые эмоции, довольствуясь наивностью всего человечества. Взгляд скользил по мертвому телу и не мог найти себе успокоения даже в милой изогнутой полосе губ, которая чудилась ему нежнее всего на свете.       В тот день сойти с ума Одасаку помешал Мори. Он везде и всегда мешает, провожая гостя морга до выхода и приветливо ему улыбаясь, будто бы нелепо прося прощения за происходящий в этих стенах пиздец. Главхирург и, как выяснилось, весьма неплохой психолог заговорились, хоть Сакуноске и не очень хотел вести светские беседы сейчас. Осаму тоже слушал их разговор. Ему пришлось извиниться, во избежание гнева своего надзирателя. Так бы он никогда не стал произносить устами мольбы о прощении перед встречным простофилей.       Уже через несколько дней Ода ежедневно приходил в кабинет к Дадзаю, являясь единственным человеком, нарушавшим идиллию некрофилии. Он не был чем-то шумным или приставучим. Так что часто сам шизофреник не замечал его, ходя от трупа к трупу и разговаривая зачастую только с их неспособными к движению лицами. Сакуноске получал почасовую оплату за каждый проведенный с Осаму день. Это была плата за то, что он так и не смог проститься с той девочкой. Ее тело отвезли в соседнее отделение, ведь Огай переживал за чистоту души Дадзая и не мог позволить тому совершить еще больший грех.       Одасаку всех проблем головы Осаму сразу не выяснил. Только потом он узнает о странных предпочтениях в сексе. У него в сознании сложится, грубо говоря, пазл того, что могло бы произойти, не появись он и Огай в кабинете Дадзая в тот день. Немыслимое отвращение и презрение, граничащее с ненавистью, нахлынут на потерпевшего горе мужчину. И он сбежит от своего клиента. Испугается, показав эмоциональную слабость. Со временем ему станет стыдно за это, ведь Осаму один из тех людей, что действительно нуждаются в помощи. Его загрызет совесть и жалость.       Для Оды Сакуноске знакомство с Дадзаем Осаму было огромнейшей ошибкой. В то время как сам Дадзай улыбался нахлынувшим воспоминаниям.

現在時刻

      Сегодня Осаму решил отпроситься с работы домой. Он бывает в своей родной комнатушке крайне редко. Иногда жутко съедает лень куда-то идти. Когда на улице зной и духота, тоже особо не хочется покидать приятные ледяные стены морга. Сегодня же Дадзай попросту убеждал себя в своей усталости. Это по-настоящему необычно для него. То ли эмоции, скопившиеся в одну душащую кучу, давили подобно прессу на черепную коробку, то ли полностью отсутствовало желание встречаться со своим новым психиатром.       Собрав уже отросшие русые волосы в два хвоста (при чем сделав это так, что один был низким, а другой высоким), Осаму аккуратно стягивал с собственных узких плеч халат светло-молочного цвета. Дадзай крутился вокруг перед новым зеркалом, что украл около месяца назад со свалки в двух улицах от поликлиники. Оно было большое и лишь немного покарябанное в самом центре. Некрофил помещался в его отражении в свой полный рост и мог рассматривать каждую стрелочку брюк по отдельности. Носить белые вещи было тем еще удовольствием, но Осаму определенно нравились капли хлорки, разбавленной крови или даже дождя на этом белоснежном художественном полотне. Вся рубашка измялась у спины. Дадзай не имеет правильной осанки. Это плохо влияет на вид его одежды и скелета в принципе.       В большинстве своем патологоанатом вынужден находиться непосредственно на рабочем месте, так что забирать к себе в уже давно забытую Богом комнату попугаев было бы глупо. Пришлось попрощаться и оставить все две открытые со всех сторон клетки здесь, на холодильной камере. Сам Дадзай еще не придумывал им имена, да и откуда ему было знать, что Мори уже лишил его этого наслаждения. Желтенький волнистый попугай сидел на буфете и восторгался здешним беспорядком. Пестрая розелла так и не вылетел из клетки, считая ярой необходимостью сначала перекусить. Шизофреник знал о всем желании Ринтаро проследить за птицами, так что особо не переживал.

…

      Осаму поднимался вверх по лестнице. Ему нравился сие процесс и звук постукивания каблучка мужских туфель о плитку ступенек. Как бы и само возвышение над «царством мертвых», что было построено чуть ли не в подвальном помещении, добавляло своей радости. В основном здании поликлиники ходили люди. Многие здоровались с Дадзаем и обращали внимание не то чтобы именно на него, а на фарфоровость кожи, странную прическу и громкую кривую походку. Счастливый на вид патологоанатом улыбался каждому на приветствие и выглядел весьма радушным.       Он наконец достиг кабинета главхирурга. Это был третий этаж четырехэтажной поликлиники, и большую его площадь занимали скамейки и диваны. Это было некое подобие зала ожидания. Все стремились отблагодарить Мори-доно за его очень важную и качественную работу. Даже сейчас здесь сидело с десяток ожидающих, крепко сжимающих по бутылке коньяка в руках. Бледные зеленоватые стены выглядели новыми, хотя Осаму знал, что это далеко не так. Стояли растения, почему-то не способные зацвести в этой атмосфере вечной болезни. На улице все еще держалась влага недавнего дождя. Поэтому и в здании приятно веяло сквозняками открытых окон и петрикором. На самом же деле, Дадзай шел заручаться разрешением уйти просто для собственной забавы. Если Огай и не разрешит, пригрозив очередным незначительным наказанием, разбалованный «ребенок» все равно удалится с глаз долой и даже рукой на прощание не помашет.       Подойдя к внушительной двери кабинета с табличкой «главхирург Мори Огай», Осаму уже был в предвкушении удовлетворения, что он получал хулиганы от неповиновения. Рука потянулась к дверной ручке, глаза (да и все лицо) налились озабоченностью и, как бы выразился сам Ринтаро, отбитым идиотизмом. — Мужчина, тут очередь. Будьте вежливы.       Осаму в малой степени развернулся на тихий голос женщины. Она была примерно одного возраста с Огаем, может чуть младше. Ее образ был намного привлекательнее и ухоженнее. Она явно следила за собою. Только сейчас стал замечен щекочущий нос аромат вишни. Кажется, это были ее приторные духи. Смешение запаха озона и медикаментов слилось с легким ароматом сакуры. Этот букет был прекрасен, хоть и чересчур специфичен. Дадай усмехнулся, поправляя свободной рукой выпавшую из прически пару прядей. Он смотрел на нее через плечо, не отрывая глаз от ее аристократичных черт мимики. Правда, больше хотелось полностью разглядеть ее спицы, что торчали смертоносными ножами из аккуратного рыже-розоватого пучка. — Я его сын. Мне по рабочим вопросам.       Сейчас в Осаму было трудно узнать врача, как и раньше, собственно. Он прошмыгнул в кабинет, не удосужившись постучаться. Мори сидел за своим креслом и беседовал с кем-то по телефону. Конечно, ведь сам он тоже был на малую долю социопатом и все те люди, сидящие за дверью, интересовали его не так сильно, как увлекательнейший рассказ собеседника про чудеса садоводства.       Дадзай оставался без внимания ровно минуту. Огай мило с кем-то попрощался и, даже ухмыльнувшись, посмотрел на внешний вид своего подопечного. Улыбка сразу пропала с его лица. — Так приходит старость, Огай.       Осаму прошел внутрь кабинета, облокачиваясь задом о подоконник и слегка натягивая своим трением шторы. Послышалось соответствующее кряхтение Ринтаро. Он поднимался с кресла, швыряя мобильник в стопку бумаг. — Мне пятьдесят лет. Имею полное право. Где твой халат? И что еще за хвосты дракона у тебя на голове?       Всю свою обиду Дадзай высказал в демонстративно надутых щеках и фырканье. Ведь он находил свой сегодняшний образ очень даже симпатичным. Белая рубаха, штаны и охровый вязаный жилет. Все это выглядело на его худощавой фигуре крайне просто и понятно. Будто бы одним своим видом Осаму создавал о себе только лживое представление. — Я уйду сейчас домой. Попугаев тут оставил, так что покорми их позже. — А сопли или задницу тебе не подтереть? Ты никуда не идешь. Оставайся до конца рабочего дня, а там хоть в Россию. Только чтоб завтра с утра на работе был.       Дадзай обозлился вновь, скрещивая руки на груди и смотря с пугающим равнодушием на воспитание Мори. Тот же был знаком с такого рода манипуляцией и продолжал нарезать круги по комнате медленным размеренным шагом, все время поворачивая голову и не теряя с шатеном зрительного контакта. Осаму усмехнулся, решая все же доказать свое: — Думаешь, меня остановит твой запрет?       Двери кабинета распахнулись. Из коридора резко подуло ароматом тех самых пряных духов. Женщина, что присоединилась к разговору, с осторожностью прикрыла за собою дверь. — Его запрет - нет, но мой - да. Ты не должен покидать свое рабочее место до окончания дня.       Осаму успел в одну секунду возмутиться, удивиться и разозлиться. Мори же улыбнулся вновь, подходя к женщине и ласково приобнимая ее за плечи. Та отмахнулась, делая несколько шагов вперед и смотря исключительно на радужку гречишных глаз. Огай остался разочарованным, однако представить гостью все же стоило. — Познакомься, Дадзай. Это твой психиатр. Ее им- — Мое имя Озаки Кое. Я буду рада вправить тебе мозги… Ломом или словами. Это мы решим по делу.       Ринтаро оказался совсем униженным. Он сел обратно на свое законное место, подперев голову рукой и только молча наблюдая за диалогом женщины и его чада.       Дадзай не хотел смотреть в ее глаза. По запаху и странному для современного времени одеянию было все ясно. Давняя знакомая Мори. Об этом также свидетельствовали их отношения, которые сам шизофреник успел заметить. Приятное лицо, довольно-таки хорошо сохранившееся (не то, что у Ринтаро). Кимоно теплых и коралловых оттенков. Ровное дыхание, спокойствие и осознанность каждого движения. Женщина была опытной и харизматичной. — Ах, сама Кое Одзаки? – Осаму старательно делал вид, что где-то раньше слышал эту фамилию. — Какая жалость, что вы к нам по столь прискорбным известиям в гости заглядываете… Мы могли бы выпить кофе или сходить в кино. — Предпочитаю чай. Благодарю. Исторические романы не пишу. Мое предназначение - помогать людям вроде тебя избавиться от страданий и мучений. — Так вам кто-то сказал, что я нуждаюсь в помощи?       Разговор шел на своей волне. И Дадзай, и Озаки прекрасно понимали всю сущность их беседы. В то время как Ринтаро боялся за возможность этих двух психологических титанов сцепиться и перегрызть друг другу глотки. Осаму легкой походкой обошел комнату и замер у двери, оглядываясь на Кое через плечо, как делал это чуть раньше. Та же стояла на месте, уже не вглядываясь в дебри янтарного взгляда. Она была отвернута лицом к окну. — Ты сам просил Мори-доно покормить твоих попугаев. Я могу заняться этим, если ты позволишь мне помочь тебе и в некоторых других аспектах. — Долго же вы нас подслушивали. Ай-ай-ай… Может быть, Огай и вас за это поругает?       Он выскочил из кабинета и ринулся бежать. По коридорам раздавались его щелчки каблуком о плитку и быстро брошенные сбитым людям извинения. Мори и Кое чувствовали себя брошенными в кабинете. В двери робко постучала старушка, в ее руках сверкал медового цвета алкоголь. Она неловко улыбалась, высказывая желание пройти по очереди к Огаю на прием. Кое махнула ей рукой, требуя выйти. Главхирург в точности повторил действие Озаки, прикрывая дверь и провожая старушку нелепым извинением.       Кое загорелась. В ее глазах сверкнул огонь садизма, что выражалось в неподдельном желании воспитать этого нахала. Да так, чтоб он по линеечке ходил и не смел заикаться о всех своих правах. Права есть у людей! А он - псина дранная.       Из раздумий опытного психиатра вывела подозрительная тишина в кабинете. Обычно Мори является тем персонажем, что прерывает мыслительный процесс. Но в этот раз он обижен. Кое смотрела на отвернутого от нее пятидесятилетнего мужчину и не могла понять, кто из этих двоих медиков больший ребенок. — Огай?       Она прошлась от окна к столу Ринтаро, воздушно опустив руки на медкнижки и став их раздвигать. Слишком уж высокой и неприступной крепостью стояли они на рабочем пространстве, загораживая собой вид уставшего от постоянной суеты Мори. Женщина выдохнула, касаясь пальцами черных волос, закрывающих замученное лицо. Послышалось тихое бурчание и негодование: — Я чувствую себя омерзительно. Это невыносимый ребенок. Просто невыносимый.       Озаки усмехнулась, приближаясь к лежащей полудохлой тушке и убирая смоляные пряди за ухо мужчине. Сегодня он был без привычной себе прически. — Может, когда ты перестанешь воспринимать его как ребенка, тогда тебе полегчает? Огай, он уже вовсе не юн. — Ты не понимаешь… – Мори открыл глаза шире, всматриваясь в изящество женского лица. — Нет, я как раз-таки все понимаю. В отличие от тебя. Давай поговорим об этом? У меня есть свободное время.       Дадзай уже давно скрылся за парадными дверьми, перед этим посмотрев на лестницу, где все еще должен был бы сидеть Чуя. Пусто. Дождь неожиданно усилился. Белая рубашка промокла. Так что, не будь Осаму социопатом, пришлось бы ловить такси. Хорошо, что он любит и ливень, и холод, сейчас окружающий его со всех сторон. Это было самовнушением.       По кабинету главхирурга раздавались звуки битья воды о стекло. От открытого окна и прекрасной близости Озаки вновь пахнуло смешением женских духов и дождливой свежести. Огаю нравился этот аромат. Он приподнялся с отсиженного кресла и прошелся взглядом по столу. Он искал резинку для волос. — Потерял. Неудивительно. – настроение как бы вновь упало. — Ливни не кончаются уже дня три…       Кое стянула со своего запястья алую резинку и протянула ту Мори. Он поцеловал ее вытянутую ладонь и улыбнулся. Сухие мужские губы с необычайной нежностью касались шелковистой кожи рук. — Оставь при себе и резинку, и эти нежности, Огай. — Ты же хотела поговорить со мной, верно? Это мой способ общения. — Я несомненно рада наличию твоей коммуникабельности, но даже страшно вообразить то, как ты договаривался с бывшим главхирургом об его увольнении.       Минута тишины. Мори был готов обидеться вновь, но еле сдерживающая смех ухмылка Озаки его взбудоражила не меньше, чем сама смелая шутка. — Кое, ты отвратительна.        Ринтаро склонился и поднес руку женщины к своему лбу, уже в голос посмеиваясь с остроты и язвительности ее языка. Кое отдернула руку, но продолжила получать ментальное удовольствие от удачной шутки.

…

      Дождь стал незаметен где-то через пятнадцать минут. Мори пришлось вернуться к исполнению своих должностных обязанностей. Люди входили и выходили, хлопая бедной задрюканной дверью. Она была относительно новой, но выглядела жутко и очень выделялась на фоне остальных. Ее петли уже противно поскрипывали. Причем почти в унисон с больным позвоночником Огая.       Озаки все это время сидела рядом на диване, где обычно отлеживается несчастный наркоман. Она читала книги и раскладывала их в алфавитном порядке по названиям, периодически доставая сигареты, спрятанные между страниц. Она поражалась некрофильским предпочтениям в литературе. Ведь папиросы были оставлены или в многотомнике гинекологии, или в сборнике «Секреты хирургии. Вырезаем аппендицит кухонным ножом». Наконец, алкоголь перестал скапливаться в деревянных ящиках стеллажа главхирурга. — Напомни мне, Дорогая, почему мы не остановили Дадзая и позволили ему уйти? Разве ты не хотела начать работать с ним уже сегодня?              В ответ тишина. Кое была слишком увлечена чтением. Рядом с ней постепенно росла куча совершенно новых сигарет, видно, о которых сам заядлый курильщик забыл. Только потом, когда слова Огая, наконец, дошли до умиротворенного разума психиатра, женщина ответила, все никак не отрываясь от чтения: — Я уже начала работу с ним, Мой Дорогой Друг.       Мори тяжко выдохнул, откладывая последнюю на сегодня медкарту в сторону. Люди больше не ломились в его кабинет, да и вообще этой обязанностью должны заниматься работники архива или регистратуры. Огай уже минуту смотрел на поглощающую одну за другой книгу женщину. В его взгляде читалась романтичность. — И как же? Он ведь попросту ушел. — Попросту ушел твой последний тестостерон, Огай. А наш несчастный некрофил отправился ноябрьским дождливым вечером в одной лишь рубашке пешком до дома. Зная его по твоим рассказам, хоть ты чересчур использовал гиперболу и свою эмоциональность, я могу предположить, что ни такси, ни автобус его не устроят. Это воспитательный процесс. — Я, конечно, не мастер психологии. Но мне кажется, что он лишь простудится. Озаки ничего не ответила, только откладывая книгу и с раздражением смотря на понявшего свою ошибку Ринтаро.

…

      Дадзай благополучно дошел до своего места жительства не сразу. Как и полагается любому бравому войну, за возможность добраться до цели нужно бороться. Вот и Осаму боролся, идя сквозь ветер и ливень навстречу своему сожалению, что он не остался в приятных стенах морга вместе с попугаями.       Проходя мимо пекарни, он хотел было зайти и отогреться там, возможно даже перекусив ванильным хлебом, но количество людей, что размышляли удивительно так же, как и сам Дадзай, его отпугнуло. И все-таки аромат выпечки был сказочно приятен. Намного лучше, чем гнилость человеческой плоти. Хотя и этот парфюм Осаму несомненно приходился по душе.       Примерно к середине пути ветер соизволил измениться. Он стал еще сильнее. С земли вздымались мокрые листья, пластом прилипающие к штанам, рубахе или даже лицу. О порядке на волосах совсем стоило забыть. Шатеновые локоны готовы были трескаться от невероятного напора стихии. Был слышен звон ручьев, текущих в водостоки. И только гул забитого в ушах воздуха мог окончательно дезориентировать и оглушить. Насквозь мокрый, побитый ветками и летающими листьями Осаму дошел до нужной улицы. После всех не слишком уж веселых приключений, влезание ползком на самый верхний этаж старого дома казалось детским шампунем, что не щиплет глазки. Лестница тянулась долго и, признаться честно, вымотала окончательно.       Подойдя к двери, которая не открывалась уже очень давно и, о чудо, еще не заросла мхом, Дадзай упал на колени, держась по своей привычке не дрожащей рукой за перила. Осталось самое малое – найти чертов ключ. Осаму никогда не брал его с собой, считая лишние двадцать пять грамм чрезмерно тяжелыми.       Пришлось заглянуть под совсем новый коврик, посмотреть над дверью в щелке деревянного косяка. Связки ключей нигде не было видно. Хотя сам некрофил точно помнил, что оставлял их здесь, ибо не нужен ему посторонний груз в кармане с сигаретами. — Как бы сказала та желтая говорилка… Отвратительно!       Свет фар от мимо проезжающих машин отразился в металлической гладкости вставленных в замочную скважину ключей. В этот раз Дадзай не удосужился даже убрать их от любопытных людских глаз.

…

      Комната была пронизана атмосферой чересчурной свежести. По напольным доскам шел сквозняк, тянущийся от самой входной двери и до одного единственного здесь окна. Оно было закрыто синей темной шторкой. Мебель являлась крайне скудной. И единственное, что украшало интерьер – это большой глиняный горшок, из которого торчали давно засохшие листья непонятного растения. Осаму не помнил названия. Он забывал о наличие спрятанных совсем под боком сигарет, что уж говорить о каком-то несчастном цветке.       На кухонных ящиках стоял дорогой чайник и сахарница. И то, и другое было подарено Огаем, когда Дадзай выиграл спор. Ему нужно было не трахать трупы ровно двое суток. Мало кто знает, но Осаму очень старался делать это тихо. Так, чтобы Ринтаро ни в коем случае не смог заметить.       В углу под окном валялся скомканный футон. Осаму редко когда ночевал дома. Ему было попросту лень каждый раз заправлять постель заново, поэтому он предпочел убрать ее раз и навсегда. Правда, фиолетовый плед, как-то отличавшийся от всего пастельного дизайна комнаты своей яркостью, так и был брошен на полу в довольно-таки хорошем состоянии.       Дадзай поставил чайник кипятиться, перед этим секунду вспоминая способ пользования кухонной утварью. Сам шизофреник не хотел чая или кофе. Причина, по которой он переводит воду, останется неизвестна даже ему. В комнате тихо и спокойно. Слышно только то, как бурлит нагревающийся кипяток. Осаму не станет размышлять о сегодняшнем дне. Он такой же, как и тот, что был вчера или пять месяцев назад. В кружку с заваренным цикорием упала таблетка снотворного. Сегодня он ляжет спать раньше. Чуя все равно не придет, так смысл его ждать?

…

      Мори и Озаки провожали взглядами последних уходящих по домам работников. Те мило прощались и обещали не опаздывать завтра с утра. Двери захлопнулись за последними двумя все еще не расставшимися силуэтами. Огай был убит морально. Сегодня он устал сильнее, чем уставал от выходок Дадзая. Все-таки работать – действительно тяжкий труд. — Ты сейчас с ног свалишься. Все точно в порядке?       Кое интересовалась не то чтобы из любопытства или заботы, просто сама тишина и немое молчание как-то заставляли чувствовать себя неловко. Она все еще держала дистанцию между собою и шатающейся фигурой Ринтаро. — Да. Да, думаю. Просто вымотался. — Врешь. – Озаки словно перебила, не желая и дальше слушать вранье. — Все-то тебе известно... Ведьма. Я переживаю за него. Он ушел один на край города. В такой дождь. Ты бы не переживала за своего сына в такой ситуации? — У меня нет сына. Не думай об этом. Осаму взрослый и справится сам. Но ты мне опять врешь. Это далеко не единственное, что тебя беспокоит.       Мори вздернул бровью, закатывая глаза и потягиваясь. Его спина несколько раз щелкнула. Он посмеивался, удивляясь женской проницательности. — Меня беспокоит тот факт, что ты отрицаешь очевидное. Уж кто-кто, а я знаю о тебе чуточку большее, чем ты могла бы позволить мне знать. Как дела с переездом?       Озаки смолчала. Он не стала отвечать. Ведь причина, мешающая Огаю раньше позвать Кое на своеобразную помощь, была неприятна для обсуждения.       Так они и распрощались. Одна уехала на такси, больше не оборачиваясь на довольное лицо врача. Другой же вернулся в морг и покормил попугаев. Он не мог позволить этим птицам страдать от халатности, ставшей нормой в окружающей прострации и неадекватности.       В конце концов, исполнив свой отцовский долг, Мори уехал. Его мобильник так и остался забытым в стопке медкнижек на столе.

…

      Проливной дождь шел всю ночь. Ноябрь заканчивался. У Дадзая будет не так уж и много времени. На подготовку плана своего убийства у него осталось всего десять дней.