Ятрофобная Галлюцинация

...

«Он как и я – авантюрист!»

      В сей час на город тяжкой ношей свалилось прекрасное леденящее утро. Солнце вставало не спеша, как бы провожая самыми первыми лучами уходящую Луну, что была спрятана за темнотой свинцовых, еще не рассеявшихся туч. Сам солнечный свет еле мог бы протиснуться сквозь сварливость неподъемных облаков. Дождь кончился еще ночью, оставляя после себя только Петрикор и глубокие лужи, простилающиеся вдоль дорог и тротуаров. В некоторых из них был виден блеск машинного масла или бензина (что очень сильно привлекало внимание проходящих мимо детей). Металлической гладкостью на поверхности воды переливались все оттенки золота, меди, кобальта и вольфрама. Небо, хоть и рисовалось на кремовой бумаге более безмятежным, чем все последние дни, по-прежнему хмуро оглядывало гудящие улицы. Будто бы оно вновь вот-вот могло возжелать расплакаться.       На открытой лестничной площадке сидел Дадзай. Он не знал точного времени и не гнался за подобным знанием. Это было последним, что могло бы волновать уже озадаченный разум. Якобы его чутье способно лишь по свежести утренней прохлады определить необходимость пунктуального выхода на работу. Не то чтобы Осаму боялся опоздать, нет, вовсе нет. Пожалуй, наоборот. Однако ему хотелось убедиться в своей ненормальности окончательно, еще один разок. К сожалению, осознание всей подлинности нужды в психологической помощи приходило к нему исключительно на фоне чужой адекватности. Его ум, непохожий на все остальные (так ему хотелось думать), был заметен своей чудаковатой изюминкой только в контрасте с другими менее озабоченными мозгами.       Впрочем, Дадзай сейчас был занят несколько другим видом времяпрепровождения, который не терпел долгих и проницательных раздумий. Так убеждал себя сам заядлый курильщик, не желая больше думать о «лишнем».       Он откуда-то притащил дорогие кремовые альбомные листы. Осаму не мог точно сказать как и чем именно пишут пейзажи на такой бумаге. Да и это его не беспокоило почти так же, как и тикающие где-то у кого-то на руке или стене часы. Заточенный будто бы одним лишь лезвием карандаш виртуозно крутился в бледных руках, сопровождая каждое то чересчур сильное, то слабое давление угольной линией соответствующей толщины. Вскоре грифель все же сломался. Он треснул в самой глубине деревянного корпуса, чем вызвал волну недоумения. Ведь художник творил, и ничто не должно отвлекать его от процесса написания великолепной картины. Дадзай засунул карандаш в рот, зачем-то смачивая древесину собственной слюной. Она должна была размякнуть, для этого следовало быть чуть терпеливее. Пока можно оглядеть видимые с лестничной площадки оконные рамы старых домов, голые деревья, лужи и отраженное в них пасмурное небо. Осаму болтал свешенными вниз ногами (он просунул их между прутьев перил), вытаскивая из надетого на него сегодня пальто излюбленный канцелярский нож. Извлекая карандаш изо рта и проверяя на прикус готовность дерева к обработке, шизофреник вытачивал остроту орудия художника острым ребром ножа, весьма изящно закручивая каждую стружку.       Это доставляло ничуть не меньше удовольствия, чем полноценное рисование. Дадзай старался запечатлеть на бумаге городской пейзаж. Самое чуткое и хрупкое в этой картине было то, что посередине улицы, что замечательно виднелась с высоты сидящего на лестнице наблюдателя, был изображен неясный силуэт. Осаму вновь поддавался порыву неправильного искусства. Он не выводил каждую черту лица или тела. Нет. Художник воспроизводил образ из своей памяти далеко не точно, помня лишь прелестные очертания подбородка, скул, шеи, запястий, бедер и талии. Для манящего силуэта этого было более чем достаточно. Цветных карандашей под рукой не оказалось, как и уверенности, что они вообще когда-либо существовали в этом доме. Пришлось заштриховывать.       Стоит признать, за десять лет Дадзай преуспел в этом роде деятельности. И листок бумаги, потраченный на внезапный порыв искусства, было относительно не жалко. Все ладони творец угваздал в грифеле. Теперь его белесая кожа, и раньше являющаяся довольно-таки серебристой, поблескивала подобно железной саже или металлическим опилками на редких лучах постепенно выходящего Солнца.       Стоило Осаму лишь закончить рисовать и тратить свое драгоценное время, погода улучшилась.       Ринтаро строчил одно за другим сообщение, по какой-то причине хотевши лицезреть своего подопечного на работе чуть раньше. Некрофил решил все же не разочаровывать и без того нервозного Огая, пряча по карманам вещи, что могли бы пригодиться за пределами дома. А именно: еще пару припасенных бинтов и глицин. И то и другое попросил приобрести Мори. Легкое успокоительное было нужно именно ему самому, а вот бинты у Дадзая вправду кончались чрезвычайно быстро. Не подумайте. Он их вовсе не употреблял в пищу, от нечего делать лишь разматывая и делая перевязки в любую свободную минуту. Так получалось, они все равно то растворялись в воздухе, то без вести пропадали где-то в черной дыре между столом и буфетом в морге. Лезть туда и искать все окончательно утраченное не было никакого желания.       Сложив на пол (поверх фиолетового пледа) все свои рисунки, что он успел изобразить до этого мига с момента пробуждения, Осаму удалился из пустоватой комнаты. Она никогда не привлекала особым уютом или теплотой воспоминаний. Скорее, сам шизофреник отвергал свою возможность быть привязанным к чему-то кроме кабинета морга. Дверь захлопнулась с удивительной легкостью. Ключи так и остались торчать в замочной скважине. Подул легкий ветерок, скрипя открытым настежь единственным в комнате окном. Но Дадзай этого уже не слышал, спускаясь вниз по ступенькам и мыча тихий мотив знакомой лишь ему японской песенки.       По пути он наблюдал за потоками воды, что стремились в шумящие водостоки. Было бы странно не заметить этого. Повсюду окружал шум улиц, исходящий от каждой трещины в штукатурке или в тротуаре. Словно оглушающий. С крыш домов только изредка падали одинокие капли ушедшего дождя, со звоном ударяясь об асфальт или какую-нибудь трубу. На заборах сидели коты, которые вылезли наружу сразу по окончанию ливня. Собак почему-то Осаму не видел. Дорога на работу заняла намного меньше усилий и страданий, чем вчерашняя тропа ярости до родного порога.

…

      Озаки ждала своего пациента у выбитой двери его кабинета, с любопытством изучая все возможные способы и причины освобождения дверного косяка от излишних петель. Ее пальцы плавным почерком выписывали некие подобия диагнозов и выводов в клетчатом блокноте, всегда носившимся с собою в рукаве кимоно. Кое по своему обычаю выглядела спокойно и сдержанно. По ней нельзя было понять все количество нервоза, что ей присуще испытывать каждый божий день, общаясь с отбитыми психопатами. Даже сейчас, перед первым сеансом с Дадзаем, она жутко боялась не справиться. Ведь Мори рассчитывает на нее, да и интерес в так называемом Чуде тоже присутствовал, играя немаловажную роль. Авторитет ее фамилии ценился в независимости от обстоятельств.       Огай не мог точно описать то, что видит Осаму. Он только предполагал, время от времени подслушивая его сумасшедший бред. И эти сделанные предположения напрягали психиатра еще больше. Будто бы что-то знакомое было в рыжих волосах и голубых глазах, описывающихся главхирургом в виде неизвестного образа. Сама Озаки лишь разводила руками, не давая Мори шутливо злорадствовать и запутывать мысли в гигантский клубок сомнений. Ее показное безразличие являлось чересчур очевидным. Огай это видел и понимал, представляя страх, что должна испытывать в данной ситуации Кое. Он многое знал и хранил под замком этики, воспитания.       Ринтаро хотел бы понимать эту женщину до конца своих дней. Она же металась в постоянных отговорках и несовпадениях, не соглашаясь на чрезмерную заботу мужчины.       Дадзай пришел почти вовремя. Его пунктуальность порой настораживала. Он мог опоздать на несколько часов, не отвечая на звонки, так как руки, судя по всему, заняты грузом ответственности и совести. Иногда он и вовсе появлялся на месте встречи за сутки до назначенного времени, оправдывая это своей удушающей скукой. Но в конце концов, сегодня Осаму заслуживает похвалы.       Сам его вид создавал ощущение, что этот человек подлинно культурный. Его выспавшиеся глаза сверкали прежней, но более приемлемой харизматичностью. Оголенные ключицы несильно портили картину адекватности и зрелости. Рубашка была почти полностью по-бандитски расстегнута, но зато заправлена в молочного цвета штаны. Те обтягивали ягодицы и бедра, имея высокую посадку на худощавой талии. Пальто пастельного песчаного оттенка лежало на узких плечах, держась там с помощью отсутствия физики. Карманы битком заполнены мелочами, это выделялось из полностью выглаженного сегодня с утра образа. Коричневый кожаный ремень неряшливо торчал из бляшки, мотаясь при каждом шаге. Бинты красовались на запястьях и кривой шее. Облаком витала аура мужской туалетной воды.       Дадзай стоял в дверном проеме и с ярой вопросительностью пытался поймать бегающий по кабинету взгляд Одзаки. Женщина же игнорировала его почти специально. Только после второго приветствия она радушно удосужилась обратить свое внимание на стоящего рядом уже не юношу, а мужчину. —Вот ты где, Осаму. Сегодня выглядишь намного лучше. Будто бы за одну ночь внезапно мозгов прибавилось…Случилось что-то хорошее?       Кое говорила тихо, крепко сжимая себя в своих же руках. Нужно было создать атмосферу спокойствия и полного доверия. Оба понимали, что это является нереальным и недопустимым. — Да, кое-что случилось. Мне снился чудный сон. — Какой же?       Озаки его перебила, заметив желание Дадзая скривиться и высказать какую-нибудь наиглупейшую шутку. Янтарные глаза олицетворяли собою всю подлость человечества, словно его сегодняшний образ интеллигента был создан исключительно для лживости и обмана. Осаму не замолк и полностью пропустил мимо ушей уточняющий вопрос, что был послан прервать его рассказ, да не смог. Он продолжал говорить, лишь повысив громкость принадлежащего себе противного голоса. — Но потом я проснулся. Жаль. Однако! Сон был столь чудесен, что я даже позабыл о вашем существовании, Кое-сама. Поэтому и пришел на работу так рано, чтобы и дальше пребывать в забвении! А тут вы… Я остался разочарованным этим днем.       Тишина. Даже попугаев слышно не было, будто бы они совсем не умели издавать и звука. Озаки ухмыльнулась, как бы засчитывая наглость и начиная вести счет этим незначительным самоутверждениям некрофила. Она запоминала любое его слово, решивши, что как только этот придурок перестанет называться психом, она все ему выскажет и закопает на заднем дворе своего частного домика за городом. Руки можно оторвать и приберечь на поверхности, втыкая их столбом в клумбу. Ладони будут чудными и креативными горшками под гиацинты. Осталось лишь дождаться лета. Мори будет не против.       Две взрослые фигуры смотрели друг на друга уже около минуты. На столешнице закипел чайник. У Осаму в прострации морга его не имелось, значит, этот принадлежал Кое. Она разлила кипяток по трем кружкам и бросила их стоять возле железной раковины, где буквально миг назад сидел уже согнанный оттуда кот. Женщина заваривала чай. Сие наслаждение вызывало чувство успокоения и действовало подобно йоге или еще какому-нибудь виду релакса. Дадзай же прошел в глубь кабинета и плюхнулся своей костлявой задницей на одинокий металлический стул. Обе личности, похожие друг на друга только раздраженностью и неприязнью к чужому силуэту, готовились к чаепитию. Мячик пару раз чирикнул, после чего замолк.

…

      Осаму был взбешен. Озаки действовала на и без того убитые нервы. Это было невыносимо. Будь здесь Чуя, он бы катался по полу от смеха, пока сам Дадзай защищал бы его честь и имя. Кабинет еще никогда не был пронизан насквозь таким количеством бессмысленного безумства. До этого вся белиберда, не уходящая дальше территории поликлиники, считалась тяжелой психической травмой. — Здравствуй, Чудо. — Озаки-сама… Вы совсем кукухой поехали? Еще раз повторяю. Его здесь нет. И не будет, пока я не накурюсь. — Здравству- — Мама, Вы еще более чокнутый человек, чем я. — Еще раз меня так назовешь, в печень получишь. — Но вы все же обратили на меня внимание! – Дадзай высиживал на своем троне и уже пять минут слушал то, как Кое пыталась заставить воздух пить чай. — Я пошел. — Стоять.       Женщина сжала в руках полную кипятка кружку. Он обжигал ее сквозь керамическую толщину, но она не считала это достойным ее беспокойства. Осаму уже увиливал задницей в дверном проеме, прощально помахивая ладошкой. — Вы это пенису Огая скажите в следующий раз. А то у вас явный недотрах!

…

      Дадзай всегда предпочитал удаляться сразу и мгновенно (была бы только разница между этими наречиями). Но подобное редко когда удавалось. В сей момент Осаму бежал по коридорам от разъяренной Озаки, которая уже успела схватить в свои необычайно нежные руки целую вешалку для верхней одежды. Такие обычно бывают в общественных местах. — Я пошутил! Это шутка!       С ее стороны это было непрофессионально. Она все же психиатр, но так как Дадзай названый сын Мори и отбитый на голову некрофил, то применение насилия даже приветствовалось и одобрялось. В его худощавую фигуру летело все! От шариковых ручек и до той самой несчастной вешалки. Осаму то и дело пригибался, поспешно перебирая длинными ногами. Казалось, будто бы его колени вот-вот могли бы вывернуться в обратную сторону. Да и вообще весь скелет шизофреника принимал характеристики стекла, бьющегося о собственные похоти.       Они гонялись за хвостами друг друга по всей поликлинике, вызывая волну подавленного смеха и излишки взглядов. Кто-то начинал съемку, но это быстро пресекалось. Мори знал, что Кое не выдержит и предупредил весь медперсонал быть намного терпеливее. Ведь теперь в этих стенах с одним полным пиздецом будет воевать другой, не менее полный пиздец. Это что-то вроде проклятья несчастного главхирурга.       Огай являлся крайне занятым человеком, так что он мог позволить себе только слушать звуки крушения сквозь закрытую дверь своего кабинета. На самом деле, он тоже боялся попасть под горячую руку Одзаки. Разъяренная женщина несомненно нагоняла страха. Так что главврач лишь молился за свое дитя, которое он по собственной воле оставил на растерзание.       Погоня продолжалась. Удивительно то, что даже в кимоно и гэта (японские сандалии) Озаки была далеко не неуклюжа. В какой-то степени это развлечение являлось веселым. Пускай Кое и бесилась, захватывая всю поликлинику своей устрашающей аурой воспитателя, потом Дадзай непременно сможет поделиться этой забавной ситуацией с Чуей. Если выживет.       В финале сея действа, в беспокойную шатеновую голову все же прилетел органайзер для канцелярии. Осаму упал лицом на пол. С высоты его роста это было довольно-таки больно и травмоопасно. Мори вышел из кабинета, смотря испуганными глазами на тащившую тушу некрофила женщину, от которой теперь так и веяло человеком воистину наиспокойнейшем и непоколебимым. Даже прическу, чуть растрепавшуюся во время поимки хулигана, поправить успела. — Кое? Что это такое?       По вздернутым бровям Ринтаро стало ясно все до мельчайшей подробности родительского беспокойства. Он хотел было разозлиться. — Это воспитательный процесс. Да и не ты ли хвастался мне тем случаем, когда огрел эту самую голову чемоданом? — Я не хвастался! Да и когда это было? — Вот именно. Ты не помнишь. У меня он упал в больнице, будучи совершенно трезвым. А ты ударил металлическим предметом опьяненного наркотиками человека в процессе того, как он занимался совокуплением с трупом. – розовые накрашенные губы поджались. — Еще слово и гнев моей психиатрии свалится тебе наковальней на череп.       Озаки не удосужилась и повернуть головы в сторону мужчины, гордо проходя мимо и удерживая на спине некрофильскую ношу. В коридорах впервые за день воцарилась тишина.       Главхирург признал свое бессилие. Он любил Озаки. Причем по-настоящему. Появилось желание помочь дотащить тело Дадзая, но Кое уже удалилась за угол, зачем-то поспешив. Будто бы она могла предположить, что Мори все-таки предложит ей свою крепкую мужскую руку, возомнив себя гребаным джентльменом. Пошел к черту.

…

      В морге как всегда холодно. По кафельному полу дует сквозняк, растягиваясь от открытого на четвертом этаже окна и до самых подвальных подсобок. Только что на каталках приволокли новый с какой-то точки зрения здоровенький труп. В бледных руках сверкнуло острие скальпеля и хирургических ножниц. Зашуршал дешевый мешок, в который обычно помещают тело сразу по мере его поступления в морг. Локти лежали отдельно от плеч так же, как и голени от коленных суставов. В двух разных пакетах. Кровь еле удалось остановить. Точнее, она попросту вытекла. Никто не смел даже предположить о ее еще возможной надобности в медицинских целях.       Послышалось возмущенное мычание и звук коротких стуков ножек стула о плитку. Озаки отложила все хирургические безделушки из своих рук на металлический, смоченный хлоркой поднос. Она не думала оборачиваться на источник незначительного шума. Ее трепетный взгляд бегал по растерзанному трупу. — И что же в этом красивого?       Она надевала перчатки, не отрываясь от любования. Старание сделать вид максимально незаинтересованного в этом человека выражалось в скептическом выражении лица и женской брезгливости. Будто бы Кое смотрела на уже двадцать лет немодные брюки или свитера. Она достала из своих волос уже почти завявший цветок. Его лепестки рассыпались и чуть ли не крошились от любого малейшего дуновения и воздействия. — Ты занимаешься этой работой уже десять лет. Неужели не надоело? Может быть, мне тоже понравится? Что скажешь, Осаму? А, точно… Ты сейчас не очень-то и разговорчив.       Озаки аккуратно, стараясь не провоцировать развал соцветия, положила цветок на солнечное сплетение груди убитого тела. Для большей надежности стебель пришлось припихнуть в разрез, сделанный ножом маньяка. Труп она все же накрыла.       Дадзай наблюдал за всем происходящим молча. Он был обездвижен на том самом железном стуле. Его ноги накрепко привязаны к ножкам. Руки убраны за спину и тоже связаны. Рот занимала повязка. Кажется, психиатр приготовила все это заранее. Она с самого начала не хотела лечить больную психику путем разговора. Это был ужасно подлый поступок. Некрофил стал понимать причину, по которой Мори жаловался ему на то, что крайне быстро седеет.       Осаму пытался выбраться, с силой подскакивая вместе со стулом и заметно этим шумя в гробовой тиши морга. Кое находила это весьма забавным. Вскоре, шизофреник сдался, теперь уже просто испепеляя лишителя свободы взглядом. Эта женщина его несомненно бесила. Да и вообще! Кто она такая, чтобы позволять себе столь радикальные методы воспитания? Сам Дадзай не считал себя ребенком. Опека была ни к чему.       С точки зрения психологии, сейчас «клеймо ненормальности» нуждалось в признании своей шизофрении и в одной сплошной жалости. Самоубеждение – самообман. Человек, практикующий подобные способы привлечения внимания, жаждал взоров окружающих людей. Помощь ему была без надобности. Одна лишь любовь и полнейший абсолютизм – истинная цель его сумасшествия. Осаму не находил себе места без чуждой жалости. Он шутил и играл роль неполноценного человека, все еще оставаясь в своем уме.       Мори обязан был помочь, таковы обязанности родителя. Он пытался, но Дадзай не давал. Якобы забота именно Огая была самой отвратительной из всех остальных забот. Ринтаро слишком хорошо способен прочесть нутро именно этого некрофила. А разоблачение крайне пугало. Пускай он не обладал такой проницательностью как Одзаки, но все- таки являлся параноиком и гиперопекуном. Осаму знал это по собственной шкуре и документам, подтверждающих права Огая на родительство.       Изначально их отношения не могли быть названы правильными. Скорее вынужденными. Пару лет назад Дадзай бросил надежды сжечь поликлинику, а вместе с ней и те бумаги, что не давали долгое время вертеть людьми как в порно.

…

      В дверь кабинета постучали с удивительным смешением нежности и настойчивости. Огай сразу догадался, кто это. Он стоял у окна и смотрел на шуршащие улочки города, что виднелись из-под блеска стекла и полупрозрачности тюля. Руки убраны за спину и наконец освобождены от душности резиновых перчаток. Волосы, совсем непривычно торчащие во все стороны, будто бы наэлектризовались и тянулись к шторам. В воздухе витали нотки тишины и покоя. Эта идиллию в какой-то степени являлась неприятной и настораживающей. По сей причине выражение мужского лица чудилось чрезмерно обеспокоенным. Кое вошла в кабинет медленно и плавно, в полнейшей тиши тяжко выдыхая. Глав хирург ждал ее. — И что ты с ним сделала?       Послышался смешок садизма за спиной. Мори устало закатил глаза. — Я убила его. — Ты... Что? Серьезно?       От Озаки можно ожидать что угодно, да и Огай знаком с ней слишком уж хорошо, чтобы не верить в ее возможности. Тем более, она была помешана на жёстких прелюдиях. Фиолетовые глаза вмиг были пронизаны отголосками дежавю и потаенных страхов. Кое чересчур довольно улыбалась, проходя мимо стола и задевая пальцами корешки медкнижек и цветастых файлов. Они чуть сдвинулись. — Я убила того кота. Или ты про Дадзая? Он сидит в своем царстве мертвых и занимается своей работой так, как и полагается. За этим я тщательно слежу. По твоей просьбе мне пришлось обидеть невинного ребенка. Ты чувствуешь себя виноватым?       Одзаки выдохнула, вглядываясь в очертания докторского лица. Оно больше не выражало прежних эмоций отчужденья. Ласковые женские руки коснулись скул и щек Мори. Приятнопахнущее тело само собою пошатнулось навстречу, все же сохраняя дистанцию без намеков на большую близость. Оба были в разной степени довольны этим вечером. — Переночуешь сегодня у меня? — Тебе совсем не жалко убитого мною кота? Извращенец.       Кое убрала руки, сведя брови к переносице. — Жаль, конечно. Но я был готов к тому, что кто-то сегодня нас покинет.        Трепетные объятия согревали в поздний час ноябрьского последнего четверга. Часы уже давно увели свои стрелки за десять часов вечера, продолжая тикать вплоть до одиннадцати. Окно пришлось закрыть, ночью обещали ливень.       Выйдя из поликлиники, Мори все же настоял на своем и пригласил Озаки к себе. Она была не против, домой ей не хотелось, да и Огай хорошо убеждал во всей необходимости своего гостеприимства.       В салоне черной лаковой машины воняло едким кофе. От такого запаха обычно кружится голова и начинает тошнить, но сегодня это остается чем-то неважным. Открыты окна. Высунув ладонь, получится ощутить сопротивление ветра и его гул, забивающийся в уши и чуть оглушающий. Огай умел водить аккуратно. На лобовое стекло стали капать первые приветствия дождя. Сначала очень редко, затем все сильней, пока шум падающих капель не стал затмевать собой ветреные завывания. Розово-рыжие женские волосы в беспорядке метались по воздуху, Кое наслаждалась поездкой.       Машина остановилась около двухэтажного дома. Темный кирпич и бордовая черепица. Все это было далеко не традиционно для Японии, но Мори мог позволить себе выделяться. Большие окна с прекрасными багряными шторами, также вышитыми золотой нитью. Прилежащая территория хоть и смотрелась свободно, на деле представляла собою одну единственную ель и пару гигантских бонсаев, больше не растущих в горшках в центре сада камней. В своем доме Ринтаро смешал все, что любил. И дерзость Дадзая, и нежность Кое, и свою работу. У самого порога, на лестнице, стоял ящик, забитый перчатками и шприцами.       Горячий поцелуй, сбитое дыхание. То ли от старости, то ли от подступающего возбуждения. Они еле успели разуться и скинуть с себя верхнюю одежду. Кимоно висело на вешалке в шкафу, пока черный пиджак валялся где-то в прихожей. Кожаный диван был только рад принять всю страсть гетеросексуальной любви.       Поцелуи покрывали кожу шеи и ключиц. Причем целовала именно Кое, иногда оставляя засосы на теле мужчины. Она всегда была властной и доминирующей женщиной, вне зависимости от возраста или настроения. Огай светился от восторга, позволяя ей делать все, что лишь сможет вообразить. Уже вспотевшая разгоряченная кожа прилипала к дивану и этим добавляла возбуждения. Заниматься сексом можно и после сорока, член от этого короче не станет.       Звуки любви на ближайший час заполнят собою весь дом. Никто не посмеет помешать слияниям двух фигур, что за долгие двадцать два года соскучились друг по другу. Мужские руки охватывают женскую талию, хоть и был приказ лежать смирно. Волосы взъерошены. Аромат духов и пота смешался с домашним запахом новой мебели, вбиваясь по самую голову и основание. Тяжкие вздохи и выдохи. Прелесть чужого силуэта, что уже почти не видна в ночной темени (свет включать не стали). Приятный оргазм, настигший любящих друг друга Мори и Озаки одновременно. Презервативы благополучно утилизировались в мусорный бак.

…

      Как и полагается мужчине, Ринтаро отнес уже до невыносимости уставшую Кое в спальню на втором этаже. Он лег вместе с ней, обнимая под грудь и прижимая к себе. Жарко. В комнате слышно то, как тяжело дышит Мори. Ему бы сейчас измерить давление, но Одзаки заснула в его руках слишком беспечно, чтобы ее тревожить. Глаза сами собою закрываются и проваливаются в сон. Отвратительный, гадкий сон.

睡眠

      Пустые коридоры поликлиники (кажется, это единственное, что не менялось годами. И даже с наличием там людей, в стенах здания все равно будет скудно и холодно). Взволнованная фигура юноши ходила из угла в угол, убрав руки за спину и нервно ими щелкая. Черные волосы, бледное от испуга лицо и мягкая щетина (такая появляется у совсем молодых будущих врачей). Докторский халат, накинутый только на плечи. И висящий на нем бейджик «Мори Огай, интерн». Шаги учащались. На вид юному силуэту было лет двадцать, возможно, чуть больше.       Вокруг ни души. За большими окнами стояла непроглядная ночь. На потолке висело три единственные включенные лампы. Одна из них периодически мигала, остальные две раздражающе гудели. На плитке красовались следы обуви и грязи. По календарю, висевшему на одинокой «живой» двери, сейчас 1997 год, начало января.       Из кабинета, что по всей видимости был в рабочем состоянии и в глубокой ночи, вышел мужчина. Он агрессивно окинул Мори взглядом и удалился. Вслед ему выбежала женщина. Она поливала своего мужа отборным матом и криками. Медсестра вызвалась успокоить ее.       Огай прошел в двери по зову работающего там врача. Его взгляд был измучен. Рядом с ним, перед белым столом, сидел шестилетний мальчик. Это Дадзай. Он будто бы оглушен и совсем не понимает причины своего здесь местонахождения. У него пробита голова и наложены повязки. Один только детский глаз (второй скрыт бинтами) выражал куда больше страданий, чем то коридорное материнское сквернословие. Доктор заговорил, смотря совсем устало: — Видимо, из всей этой семейки только вы способны быть адекватным. Этот ребенок по имени Дадзай Осаму… Он нуждается в опекунстве ближайшего здравомыслящего родственника. Те люди будут вынуждены лишиться своих прав. Нужно подавать в суд. — Мне все это известно. Что у него с головой? Это повлияет на его мыслительный процесс или восприятие мира?       Огай беспокоился и вуалировал вопросы о том, не останется ли ребенок дауном. Руки потянулись сами собою и сжали мальчика в трепетных объятиях. Осаму ответил тем же, повиснув на шее у юноши. Доктор продолжил разъяснять происходящее. Все это время ребенок не мог принять решение. Стоит ли плакать или уже поздно. — С физической точки зрения, нет. Он придет в норму после окончания лечения. Но с психологической… Думаю, травмы не избежать. Нам пришлось очистить его кровь от токсинов. Алкоголь плохо повлиял на состояние печени, да и всей пищеварительной системы. Благо, мальчик оказался крепким. У него хорошие наследственные гены. Вернемся к вопросу об опекунстве. Вы еще совсем молодой человек. Я пойму вашу осторожность, если вы предпочтете подумать еще несколько месяцев или даже лет. Так чт- — Вы действительно рассчитываете на то, что я могу отказаться? Я не отдам его ни вам, ни этим извергам. Правда, я не уверен, что его родители так легко смогут оставить свои попытки вернуть родительские права.       Мори больше не переживал, губы и руки все делали сами. Он обнимал ребенка и поглаживал его по волосам, словно разрешая и одобряя рваный плач, что все же вырвался из детской груди.

...

             Стоило выйти из поликлиники, как две весьма высокие фигуры подскочили к Ринтаро, нагоняя страх и ощущение маньячества. Он прижал ребенка сильнее к себе, словно пряча от налетевших стервятников. На улице совсем не горят фонари. Луна скрылась за тучами. Так что блеск бешенства в этих двух парах глаз было видно прекрасно. Повсюду снег и лед, ускорить шаг становилось опасным. — Огай! Отдай ребенка! Огай!       Женский голос был противным и звенел в ушах с невыносимой отвратностью. Мори сожмурился. — Брат, мы же одна семья? Мы попросту повздорили. Все у на- — Заткнитесь! Заткнитесь немедленно!       Сам Ринтаро был еще молод. Он боялся не меньше, чем сжавшийся в комочек Осаму. Им удалось пробиться и уехать на машине до дома. Всю дорогу оба молчали.

…

      На отца Дадзая Осаму открыли дело. Выяснилось, что он спаивал дрянной алкоголь своему сыну, будучи при этом совершенно не трезвым. К счастью, детский организм старался максимально быстро выводить из себя спиртную гадость. У мальчика мог начать развиваться рак печени. Мать же получила полное лишение родительских прав и была поставлена на учет в психлечебницу. Ее фигура долгое время называлась чересчур психозной. Она разбила своему сыну голову после того, как он отказался петь в хоре.       Дадзай всегда был сильным ребенком. Несмотря на всю радикальность воспитания биологическими родителями, Осаму являлся довольно-таки добрым и здравомыслящим мальчиком. Его здоровье, что должно было бы ухудшиться посредством многолетних издевательств, держало юное тело в какой-никакой, но норме.       Оказывать малышу медпомощь все же приходилось. Ближайший год Мори будет усиленно учиться медицинской практике, именно касающейся онкологии и хирургии. На этих должностях платят немало. Так что и содержать маленького ребенка будет проще. Дадзай служил чем-то вроде стимула, целью жизни и двигателем прогресса.       Огай чувствовал себя виноватым.       Возможность спасения ребенка появлялась и раньше, но страх перед последствиями рос с каждым убийственным взглядом совершенно неответственных родителей. Вам трудно понять то чувство беспомощности. Мори видел, как били и хлестали шелковистость кожи мальчишки. Но не мог ничего сказать, попросту не смел. Отец Дадзая – его брат. Он знал его до этого и был уверен, что этот мужчина сможет противостоять ебнутости своей жены. Однако остался разочарованным.

…

      Прошло много времени. Шел год за годом. Мори все больше привязывался к Дадзаю, иногда позволяя себе назвать мальчишку сыном. Сам ребенок привыкал к чуждому ему до этого теплу, что было взято не пойми откуда, ведь руки у Огая всегда ледяные.       Жаркое летнее воскресенье. Несколько дней назад прошел мелкий дождь, но это вовсе не избавило Йокогаму от зноя. Даже свободный ветер стоял колом и не собирался выдувать жару из квартир и парков. — Давай, Осаму! Молодец!       Ринтаро смотрел вслед уезжающему на двухколесном велосипеде девятилетнему ребенку. Он наконец мог разогнуться в почему-то больной пояснице и искренне порадоваться, что не зря ходил с этим мальчишкой на прогулки в аллею каждое воскресенье. Рядом с ним стояла девушка. Ее украшали цветы, собранные в прекрасный букет. — Ты выглядишь как малолетняя мамаша, заделавшая ребенка! Не обладающая чувством ни ответственности, ни долга. Один в один! — Кое, ты ведь ничуть не лучше!       И все же Огай смутился. В каком-то роде, он воспринимал подобное за комплимент.       Осаму совсем недавно научился кататься на велосипеде самостоятельно. Сама покупка этого вида транспорта была незабываемой (ему так казалось). Озаки раньше любила ходить гулять вместе с компанией молодого отца и сына, но совсем недавно перестала соглашаться на частые свидания. Чувство умиротворения приходило постепенно с каждым взором на великолепие любимых улыбок. Мори всегда был очень любвеобилен. Вся эта картина успокаивала его, ведь он мог в любой момент сжать в своих объятиях и Дадзая, и Кое.       Был прекрасный солнечный день, несмотря на всю уличную духоту. Осаму вырезал из бумаги различные кляксы, что сам же и нарисовал. Оба взрослых наблюдали за этим отдаленно, посиживая в дверях балкона. — Ты сама не своя. Мне кажется, ты что-то скрываешь. — Если будешь много думать, то быстро состаришься или станешь импотентом.       Озаки выглядела серьезной. Она крутила в руках сигарету, не решаясь ее закурить. Огай облокотился на перилу балкона, улыбаясь. Его целеустремленность и назойливость бесили. — Да ладно тебе. Мы же почти друзья. Ты ела конфеты с ликером, но вдруг узнала, что там русская водка? Что же еще может так изменить человека…       Молчание. Стало ясно, что шутки тут ни к чему. Что-то вправду тревожило и не давало выдохнуть. Кое не хотела об этом говорить, да и не собиралась. Мори все понимал по ее лицу, без слов. — Прекрати пялиться, идиот. — Мне следовало проводить тебя тем вечером! Я винов-       Послышался звук рассечения воздуха и удара. Девушка пробила будущему глав хирургу челюсть, победно сжимая кулак сильнее и довольствуясь ошарашенной мимикой Ринтаро. — Видишь? Я не нуждаюсь в твоей защите. Прекрати быть таким навязчивым! Это очень раздражает и бесит. — Кое! Я не хотел этого…Ты серьезно? Давай обсудим это. — Тебе еще раз пробить? Во-первых, ты слишком проницательный, чтобы я могла что-то скрывать от тебя. Как бы сильно я сама этого ни хотела, ты все равно будешь лезть. В любом случае, не твое дело, Огай. И не суйся больше в мою жизнь. Я уже говорила тебе о переезде. — Я думал, у нас взаимная симпатия… — Думать – это не твое. Я все равно уезжаю. Номер менять не буду. Однако, если позвонишь мне хоть раз в ближайшие двадцать лет, я навсегда попрощаюсь с тобой и твоим корявым почерком.       Она ушла с балкона, так и не зажав между розовыми губами сигарету. Дадзай хотел показать ей свое оригами перед уходом, но было поздно. Одзаки Кое больше не появлялась в Йокогаме. И это был самый жестокий из всех снов, что мог бы присниться Мори этой ночью.       Фаза быстрого сна окончена.       События мелькали под закрытыми веками, бросая то в пот, то в жар. У Огая поднялась температура. Он что-то кряхтел во сне, не находя себе места и ворочаясь. Кошмары мучили его уже очень давно. Озаки укрыла его легкой простыней и поволокла в объятия, одними устами прося прощения. Ее тоже угнетала совесть.       Вообще, само это понятие ответственности перед кем-то и обязательство быть честным с людьми, названное совестью, является основным понятием современного общества. Как бы вы ни отрекались от нее, называя себя наглым и бессовестным, чувство необъяснимой вины все же окажется тяжким грузом в самой глубине сновиденья.       Только мертвые не имеют совести. Они умерли и уже не думают о нужности кому-то. Следовательно, все долги и обязанности утопают в тишине морга вместе с пульсом.

…

      Дадзай проведет эту ночь связанным на стуле. Такова мера наказания. И пускай ему сейчас безумно хотелось отойти в туалет, он попросту не мог стянуть с рук веревки, завязанные по технике шибари. Черный кот, которого Озаки якобы убила, сидел у него на коленях и только усложнял ситуацию. Покормленные попугаи уже спали, и лишь Осаму не способен заснуть в таком положении. — Блять! Хочу посмотреть ей в рожу после того, как обоссусь. Может увижу просыпающуюся человечность!       Стул упал набок. Дадзай ударился головой и уснул. Кот еле успел спасти свой хвост и лечь рядом с горе-хозяином.       Наконец. В морге прелестная ночь.