Ятрофобная Галлюцинация

...

«Мимо нас, мимо нас пьяное Солнце…»

      Каждый раз день начинается с одной и той же утренней традиции. Прохлада, что будит и взывает идти на работу или учебу, пускает табуны мурашек по всему телу. Лучи Солнца, слишком уж назойливо проникающие сквозь светлые шторы, вынуждают щуриться и накрываться одеялом с головой. Запах кофе, который за считанный миг успел распространиться на всю небольшую квартирку где-то в центре города, окончательно выводил из сна. Правда вот, сейчас уже около двенадцати.       Неизвестный вам силуэт стоял на балконе и пил горячий напиток, ожидая подходящего времени для телефонного звонка. Одежда отличалась простоватостью и опрятностью. Сам юноша собран и к чему-то готов.

…

      Ранним утром, когда Огай еще не успел проснуться после старческого оргазма, Кое уже заправила строго свою половину кровати и была в крайне бодром расположении духа.       Пробуждение пришлось легким и без тягости незамужнего секса. В комнате все еще был ощутим аромат вишни и мужского одеколона. Озаки открыла занавески и пустила в спальню теплый свет, который проходил через пыль и давал понять, что здешнее помещение нуждается в срочной влажной уборке. Мори пожмурился от надоедливости фотонов и отвернулся, по-дедовскому что-то забурчав.       Кое обошла весь дом в поисках кухни и еще чего-то. Она заглядывала в полочки столов и ящики шкафов, поддаваясь любопытству. Сам «особняк» был не так уж и огромен, но планировка и в принципе расстановка мебели путали, больше создавая впечатление лабиринта, нежели уютной домашней атмосферы. Все стены обклеены однотонными серыми или чуть багряными обоими. Деревянные двери налакированы и наглухо закрыты, имея вместо ручек лишь замки с торчащими оттуда ключами. Балкон был забит, будто бы открыть его и вовсе невозможно. Ковров совсем не наблюдалось. Единственное, что украшало черный паркет так это гигантские напольные часы, почему-то стоявшие разобранные в самом центре зала. Вдоль стен возвышались грозные, уходящие под самый потолок книжные стеллажи. Потрепанные переплеты располагались вплотную друг к другу, порой разделяясь банками с формалином. Кажется, если достать одну книгу, то вслед за ней последуют все остальные. Тогда здешний порядок, высказывающийся исключительно в перфекционизме, а не в отсутствии пыли или мусора на всех поверхностях, сразу же придет в упадок. Все окна занавешены. Подоконники пусты. Повсюду понапиханы бутылки от коньяка, поблескивая в тусклости еле пробивающегося солнечного света. На огромном столе рос маленький кактус. Своей зеленой яркостью он как-то по особенному выделялся на фоне здешней зрелой вальяжности.       Спустившись на первый этаж по весьма закрученной лестнице, Кое отправилась к плите. В холодильнике было пусто. Скудноватый выбор лапши, что почему-то был перемещен из навесного шкафчика в морозилку. Бутылка давно просроченного молока, наверняка, являлась предметом интерьера. Без нее жалкое подобие холодильной камеры смотрелось бы еще хуже. Озаки готовила максимально тихо, то ли не желая будить уставшего после невероятных физических нагрузок Огая, то ли просто уже привыквши к постоянной тишине. У нее завибрировал телефон. Она не любила лишнего шума, хоть зачастую и становилась его источником. — Да?       Милая беседа затянулась на пять минут, после чего Кое отбросила мобильник на стол и выключила газовую плиту. Она до сей поры стояла голая, и только ее волосы могли спрятать прелестные очертания женской фигуры. Одежда валялась где-то между диваном в зале и пуфиком в прихожей. Постояв у зеркала и сделав прическу, одевшись и даже умывшись, Одзаки ушла.       Она последний раз посмотрела на все еще спящего Ринтаро, взяла телефон со стола и покинула чертоги дома. Одзаки старалась не хлопать дверью. С собою ключей она не брала, хоть в порыве страсти Мори и разрешил ей это. Подъехала недорогая красная машина, пару раз бибикнув для привлечения внимания. Кое уехала на ней, лишь в самом салоне прикрыв глаза и отпуская грязные мысли. За рулем сидел водитель - юноша приятного телосложения крепко сжимал в своих ладонях право водить машину. Теперь пахло не только вишней, но еще и недавно выпитым кофием. — Опять не завракал?       Ответа не последовало. Удивительно пряный голос зазвенел совсем о другом, как бы даже не обращая внимание на заботу пассажирки. — Ты уверена, что этот доктор спал и не видел, как я забрал тебя? — Уверена. Поехали домой. — Если б он у нас был…       Пародия на шепчащее фырканье была завершением диалога, после чего в воздухе застыло безмолвие.

...

      На горах уже давно выпал первый снег. Еще в конце сентября. Городские дети ждали снегопадов, умоляя родителей купить им забавные шапки или новую пару перчаток. Все люди надевали куртки и пуховики. Это называется предвкушение холодов и все тому подобное.       Мори проснулся раньше Кое. Он валялся по своему обыкновению в кровати и чувствовал на себе теплый взгляд прощающейся Любви. Уже потом, стоя у окна и наблюдая за ее уходом, Ринтаро почему-то разочаровался. Он хотел позавтракать с ней, но не смог преодолеть соблазна, он слишком уважал гордость Озаки. Некоторые люди любят так делать. Притворяются спящими и подслушивают откровения наблюдающих за этим псевдосном окружающих.       В конце концов, обнаружив свою рубаху и штаны сложенными на диване в зале, Огай все же позавтракал яичницей и гренками (те или отменно поджарены, или же вправду подгорели). На кухне пахло вкусно. Лишь вытяжка подгоняла вони. Надо было ехать на работу, ощущение постоянного опоздания давило морально и вынуждало выскакивать из дому на целый час раньше. Напольные часы не тикали уже тридцать два года, их стрелки являлись исключительно украшением циферблата.       Этот дом стоял пустым большинство времени. Мори спал и ел в съемной комнатушке, где не так уж и давно перетрахались Осаму и Сакуноске. Говорить о покойниках в таком ключе – грубо. Тем более Ода вовсе не виноват. Ринтаро знал все подробности его смерти, исключал возможность Дадзая сожалеть об этом. Он не хотел ломать мальчишку таким образом. Ему чересчур хорошо знакомо назойливое чувство вины.       В то утро, когда Сакуноске только мог думать о том, чтобы поскорее забыть произошедшее, не весь алкоголь выветрился из крови. В глазах плыло, голова резко тяжелела. Глав хирург провел химический анализ. В тот день Ода Сакуноске был пьян еще и легкими наркотиками. Наверняка Осаму полагал, что так он добьется нужного эффекта намного быстрее. Асфальт слился с трассой, ветер резко стал невыносимо силен. Одно лишь дуновение влияло на малейшие колебания тела Оды. Кривые шаги, пускай. Глубокое дыхание, каждый вздох бил в голову подобно молоту. Он оступился тогда. Огромное количество переломов, внутреннее кровотечение и шок. Организм не выдержал, проиграв наркотикам.       Стоит признать честно, что в документах причина смерти не столь детальна. Обычная авария. Даже до суда не дошло. Как Огай и хотел.

…

      Дадзай проснулся от боли в висках и спине. Спать на полу – то еще удовольствие. Осаму и без того относился ко сну весьма скептически, а теперь и вовсе возненавидит до белого каления.       Кот уже куда-то смылся, попугаи во всю расчирикались. Морг еще никогда не был настолько шумным местом. Дадзай же, в лице искреннего любителя тишины, захотел повеситься прямо здесь и сию минуту.       Осталось только развязаться, а это, извините уж, не удавалось сделать со вчерашнего вечера. Все еще пылала жажда сходить в туалет. И как бы Осаму не выпендривался, ссать ему все равно безукоризненно хотелось.       В двери постучалась медсестра. Она выглядела обеспокоенной и запыхавшейся. В первые секунды взгляды пересеклись, после выражая ярое непонимание происходящего. Девушка помогла Осаму подняться и развязала его дрожащими руками. Ее чуть скрипучий голосок был послан сюда неспроста, она явно хотела что-то сказать, но убитый своей мочегонной системой некрофил уже скрылся в дверном проеме.       Он сам не горел желанием беседовать с кем-то сейчас кроме Мори. Во всех бедах всегда виноват именно этот смолянистый и статный престарелый мужчина. Зачастую, Осаму никогда не называл Огая своим отцом, но любил говорить, что является его сыном. Это странно, однако сам Ринтаро был не против. Телефон Дадзай потерял, сразу же решивши не искать его под столом, да так и забыв о его существовании. Теперь пользовался только рабочим, что больше походил на рацию и занимал одну двадцать восьмую стола.       Медсестра ушла выполнять свои рабочие, никому ненужные обязанности, забрав по чей-то просьбе попугаев и наконец бросив Осаму одного в более-менее свободном состоянии. Он давно не виделся со своей больной шизофренией. Сна он не помнил, но свято верил, что Чудо навещало его этой ночью. Удивительно, Дадзай был бодр как никогда! Он несся по лестнице и коридорам подобно ошарашенному, когда Мори, спустя тщетные попытки дозвониться, соизволил поднять трубку. У него было весомое оправдание, мол, не слышал из соседней комнаты, да и не горел желанием отвечать на телефон ебнутому на голову сыну.       Некрофил стоял у окна на третьем этаже, где-то напротив кабинета глав хирурга. Его пальцы левой руки водили по листам растущего на подоконнике алоэ, словно поглаживая и проверяя наличие пыли. В то время как вторая ладонь слегка подрагивала на панели мобильника, ненарочно создавая ощущение легкого землетрясения. Мори до сей поры валялся полу раздетый сытый и над чем-то размышлял. Он иногда вставал и бродил по дому, после плюхаясь на ступени посередине лестницы. Паркет отдавал лелеющим сквозняком. Пускай Осаму не был мастером сарказма, однако сумел вмиг уловить его главную суть. Дадзай начал телефонный разговор: — Тебя ничего не беспокоит? — Ты столь проницателен… Да, я действительно думаю кое о чем. Скорее всего, это было недопонимание. Верно же?       Ответ последовал мгновенно, будто бы Мори очень хотел поделиться с кем-то своей проблемой, но до последнего не решался. — Судя по всему, ночь прошла прекрасно! Вы забыли меня связанным на стуле в кабинете! Я, конечно, безумно влюблен в шибари и БДСМ, но предпочитаю быть доминантным в этом вопросе. Знаешь, ведь трупов очень трудно заставить воскреснуть ради того, чтоб они тебя попросту трахнули! Нужны какие-то колбы для перемещения душ, листы из тетради со странными символами и книги некромантии! Я таким добром если и буду обладать, то только не в этой истории! Спасибо, что устроил мне моральное изнасилование. Век не забуду!       Осаму проговорил все на одном дыхании, то ли злясь, то ли вправду являвшись благодарным. Сначала Мори просто молчал, постепенно понимая все сказанное, что дрелью только что вбилось ему в черепную коробку. Затем со стороны провода раздался звонкий смех. Если делать выводы из звуков потери дыхания и стука корпусом телефона о пол, Ринтаро укатился с лестницы в несдержанном ржаче. У него случился приступ. Даже Осаму запереживал о его состоянии и вменяемости, когда мобильник выпал из изощренных мастерством хирургии рук. Это у них семейное.       Лишь спустя минуты нескончаемого смеха, Мори наконец вернул своей фигуре относительно соответствующий авторитет и серьезность. Ему пришлось восстанавливать дыхание посредством секундной медитации. Это только доказывало, что он вправду даже не задумывался о состоянии сына и в целом наслаждался жизнью. — Прости. Я был слишком увлечен вчера, что и не мог предположить… Она правда привязала тебя к стулу? Что за женщина… Я поговорю с ней на эту тему, еще раз посмеемся.       Говоря откровенно, Дадзаю было далеко не до смеха, но он все же улыбнулся. Глаз задергался, шея надломилась где-то на четвертом позвонке, начиная адски болеть. Наркотики боле не чудились спасением, прогнившее сознание нуждалось в сигаретах. Крепких табачных папиросах, которых уже не продают в магазинах. Их иногда курил Мори, а Осаму украдкой проходил мимо, ловя носом прекрасные никотиновые нотки интеллигенции. — Я нахожу эту всю систему опекунства чрезмерно странной для общества нашего времени, но считаю своим долгом спросить то, как прошел ваш вечер с Одзаки, Любимый Папочка. — Подлизываешься? — Подлизываюсь!       У любителя гнильца засверкали глаза. Словно сейчас Огай перевел ему зарплату, по причине чего он сможет купить себе и сигары, и зеленый чай, и еще на ванильный хлеб останется. Зарабатывал Дадзай немало, только вот «отец» контролировал почти все его расходы. Эту систему надзора удалось обойти еще лет двадцать назад. Единственное смс, что пришло ему в тот момент, являлось не извещением об начислении зарплаты, а сообщением от Кое. Эта крокодилиха (так назовет ее Осаму и запишет в телефонной книжке) бесила его даже через экран найденного мобильника. Звонок отцу сброшен, ибо не мог Дадзай выполнять два дела одновременно. Исключением из правил будут названы те обстоятельства, касающиеся ментального пьянства или сухой мастурбации. Несомненно, в этих делах ему нет равных. <Крокодилиха>: Доброе утро. Вы уже пришли в себя, юноша?       Осаму не стал отвечать, лишь прочитав и показав язык фронтальной камере черного, побитого телефона. Его губы задвигались в немом «пошла нахуй», после чего улыбнулись в прозрении. Он знает, что эта ночь наверняка осталась для Озаки незабываемой. Огромное количество шуток внезапно посетило и без того заполненную дерьмом голову. Пальцы, оторвавшись от поглаживания алоэ, уже печатали воплощение грязного юмора. Им помешал контакт «Главный докдрочер». Это Мори вздумал перезвонить, не стерпев нагло сброшенного звонка. — Я не договорил. Ты не выслушал сути моего беспокойства… Поимей совесть! Ведь сейчас причина в этом даже не ты.       Некрофил громко и жалобно простонал в самую трубку, вызвав непонимающие взгляды проходящих мимо пациентов. Мать ускорила шаг, утаскивая своего сына подальше от совсем недавно рассказывающего про прелести БДСМ некрофилии мужчины, что только прекратил лапать несчастное алоэ. Ребенок попался любопытным и назойливым, моментально ставши заваливать мать вопросами о сексуальном удовольствии во время любования растением и страсти, витавшей в воздухе после томного стона. Это также вызвало безмятежную улыбку на синюшном лице. Гордость за внесение лепты в воспитание молодежи наполняло головную боль ласковым покалыванием. Мори в очередной раз напоминал о себе, все что-то трындя про тайного мужа Кое и ее измену верному, влюбленного в нее мужчине (ему, Огаю)! Некрофил уже не слушал, убрав телефон в карман, но не сбросив вызова. Все равно звук не слишком уж и громок, чтобы отвлекать Дадзая от поиска попугаев, успешно похищенных сегодня с утра.       Он точно помнил, что их забрала та навязчивая медсестра. В принципе, она была весьма симпатична и дружелюбна, но что-то все же отталкивало психически неустойчивого похитителя сердец от ее невообразимо отвратительных глаз. Опухшие, красные и воспаленные. Будто бы у Осаму в период ломки взгляд был более невинен и чист. Однако, его вкусы относительно специфичны, и придирка к внешности останется лишь придиркой.       Дадзай – самый настоящий сапиосексуал. Несмотря на свою некрофилию, возбуждался он только при виде более менее умных мертвых оболочек. Определить это было легко. К примеру, взять то изнасилование светловласого мужчины за сорок (что описывалось в первой главе). Осаму понаблюдал за мозолями на пальцах, морщинами около глаз и стертой от очков переносицей. Это лицо подлинного учителя математики. Касаться каждого сантиметра измученной стрессом кожи было баснословным удовольствием. Трепет лился теплом от рук и до глубины сердца, возбуждая неровное дыхание.       Знакомого чириканья нигде не было слышно. Дадзай обходил все ближайшие двадцать квадратных метров. Больше сил на поиски он отвести не мог, ибо виски все еще болели от монолога Огая и сообщений Одзаки. Эта парочка словно пыталась довести некрофила до сожаления, что он не родился глухим или вовсе без головы. Телефон дрожал и разрывался. <Крокодилиха>: Сегодня у тебя домашний арест. Так что иди домой и сиди там. Не высовывайся.       Это звучало как угроза, хотя Осаму до безумия заинтересовался. Если бы Кое с жутким презрением отпустила своего раба домой на минуту пораньше, то еще ничего подозрительного, но в данной ситуации разрешение уйти с работы походило на коварный план по каким-либо махинациям за спиной у Дадзая. Это будоражило. Однако стоит заметить, Одзаки далеко не глупа. В представлении тридцатидвухлетнего патологоанатом она являлась пупом сарказма и хитрости.       Введение в любопытство и «игру» прервал Огай, как-то чересчур резко попрощавшись и скинув звонок. Послышались одинокие гудки. Эти двое что-то задумали. На остром мраморном лице протяжно вырисовывалась ухмылка. Дадзай несомненно был собою горд. Ведь он разгадал гадкий заговор против него всего за один абзац размышлений. Все бы ничего, Осаму мог бы и дальше думать о своем превосходстве над потерявшими хватку чайниками, но пришло сообщение от Мори. Видно, он перенял у Озаки привычку «я не договорил». <Главный докдрочер>: Мне сегодня нужна твоя помощь, так что останься в морге до конца рабочего дня, я буду тебя ждать в своем кабинете, это срочно.       Мори крайне редко использовал в смс запятые, предпочитая делить сложные предложения на несколько простых. Пазл в мыслях рассыпался почти с той же стремительностью, что и Советский Союз (оставим эти шутки). Вывод представлял собою отсутствие соучастия Ринтаро и Кое, ведь их просьбы совершенно противоположны. Нужно поскорее найти попугаев.

…

      Дадзай еще никогда не был столь взбудоражен. Две несчастные клетки изъялись из кабинета регистратуры. Здешние администраторы слишком льстиво восхищались перьями птиц, якобы желая использовать их в качестве украшения. Осаму сидел на ступенях, ведущих к парадной двери морга. Там они с Чудом недавно выпивали какао и обсуждали прелести влюбленности. Попугаи молчали, словно уже привыквши к постоянному напряжению за пределами металлических прутьев. Дадзай читал вслух текст с заметки. Он нашел ее в своем столе, этот клочок бумаги провалялся там около десяти лет. «Я сошел с ума. 07.11.2012»       Чудится, что на этом мысль обрывается. Но стоит присмотреться, еле видно и карандашом заметка выливается на читателя философией со всех своих сторон и граней. «Твой образ остается светским: Огонь волос и ясность глаз. Я был с пеленок богомерзким. Мне слышен оков тяжелый лязг».       Выражения в стихах не было. Будто бы некрофил посвящал их чему-то живому, а этот факт сам собою подразумевает неимение чувств. Так убеждал себя Осаму, все же представляя перед собою нужный сейчас образ прекрасного видения. «Ты заглушил его своим существованьем, Мне страсть и смысл подарив. Я не смирился со своим изгнаньем, Тот вид с балкона не забыв».       Пальцы аккуратно скомкали лист, присунув его где-то между перилами. Дадзаю не хотелось вспоминать.

…

      Это прошлое представлялось в виде сна или ночной фантазии. Мрак, больная голова и слезы. Якобы все это являлось по-настоящему ненастоящим.       Мальчик одиннадцати лет пил зеленый чай, сидя на втором этаже большого дома. Он казался ему пугающим и темным. Но это даже забавляло. Банки с формалином, книги хирургии и изящные напольные часы, что еще тикали тогда. Внезапное осознание беспомощности перед тягостью взрослой жизни, понятие своей ненужности, принятие клейма обузы – вот о чем думал детский одиннадцатилетний мозг. Иногда невыносимо хочется плакать, но наступает такой хмельной сушняк, который копит и впитывает все слезы еще до того, как они успеют покинуть чертоги карих глаз. Осаму совсем не пьян. Поманила балконная дверь. Ее ручка считалась единственной во всем доме, что была лишена постоянного наличия ключа. Сейчас лето, с улицы веет гнусной духотой.       Дадзай свесил свои ноги с перил и, побалтывая ими, смотрел вниз на каменный сад и туи, которые росли под самым балконом. Улицу накрыла удущающая погода, это не стоило и доли внимания маленького «гения».       Он прыгнул в тот день. Хотел умереть, но не рассчитал своего веса и скорости падения, так что даже не вырубился, оставаясь в сознании и помня каждую сломанную кость. Их было не так уж много, но боль крепко сжимала в своих физических оковах. Мори приехал домой лишь через пару часов. Он вызвал скорую. Соседи почему-то не стали помогать упавшему мальчишке. Да и сам он уже порядком задолбался орать от ощущения немгновенной смерти.       Все произошло быстро, якобы само сознание тогда еще слишком глупого ребенка не могло уловить всей опасности происходящего. С тех пор Осаму презирает боль во всех ее проявлениях, до сей поры нося клеймо глупого ребенка. Огай навсегда запер дверь балкона и немного поседел.

…

      Воспоминания словно стали более ощутимыми и физическими, покалывая где-то в глубине висков. — Я несильно поумнел с того времени, верно?       Дадзай беседовал с воздухом, в этот раз даже своими глазами не наблюдая присутствия Чуи. Возможность что-либо видеть была скрыта под отросшей челкой. Ему попросту казалось, что Чудо где-то здесь, что он все слышит. Шизофреник перебирал свои каштановые пряди сухих волос и смотрел в пол, отмораживая задницу об кафель лестницы. Сам его вид веял замученностью и так называемой тщетностью бытия. — Ах, мое милое Чудо… Как же способен скучать человек? Я посвящал тебе стихи, а ты не можешь посидеть со мною и вновь выпить какао?       Белый шум был почти исключен из восприятия. Теперь в этой прострации лишь Осаму и его шизофрения, сейчас дающая необъяснимые сбои. Рука затекла, уже изрядно передавливая подбородок. — Чуя! Любимый Чуя… — Прошу прощения?       Зрачок в янтарных глазах моментально сузился до нормального состояния. В ушах зазвенело от необычайной пряности голоса (который хоть и был похож, но все же отличался). Слегка тряхнув головою и убрав из-под подбородка кривую руку, Дадзай перевел взгляд на замершего в движении прелестного юношу. Тот поднимался по лестнице в поликлинику и оставался незамеченным, на его шее висели белые проводные наушники. Огненные длинные волосы, слегка зеленоватые глаза. Расстройство шизофренического спектра сыграло злую шутку. — Вот ты где, Чуя… Я уже начал переживать! Почему ты бываешь таким капризным?       Осаму подскочил с места к рыжевласому и потянулся рукой к его скулам. Это была привычка. Он слишком приспособился к неприкасаемости Чуи, вот и тянул свои ладони к его личному пространству, точно зная о быстрой реакции низкого тела. Мимика поражала собственной точностью и качеством.       Впервые Дадзай мог так детально разглядеть черты молодого лица. Подушечки пальцев необычайно нежно проскользили по остроте переносицы и носа. До непонятливого юноши не сразу дошло, что стоит отстраниться. Он пару раз шагнул назад, врезавшись бедром в перила крыльца. — Вам плохо? Нужно позвать медперсонал… Откуда вы знаете мое имя? В принципе, неважно. Я пойду, пожалуй. Всего хорошего.       Облапанный ледяными пальцами студент ушел в двери морга, оторвав от себя руки и глаза ошарашенного Осаму. Его фигура передвигалась плавно, не задевая дверного косяка или порога. Некрофил стоял в ступоре около трех минут, после поднеся ладони к губам и ласково их поцеловав. Накатил немой плач, срывающийся невидимыми слезами на уличную плитку. То ли оттого, что Чудо его своеобразно игнорировало, то ли от неописуемой шелковистости чужой кожи, которой наконец удалось коснуться.       Это, несомненно, значимая часть сегодняшнего дня, пускай несильно выделяющаяся на фоне других сумасшествий и самообманов. Очередная иллюзия, засевшая в извилинах потрепанного мозга. Можно привести огромное количество метафор и сравнений. Результат один – Осаму последует за собственной опьяненностью.       Влетев в морг после нескольких мигов загрузки реальности, Дадзай оглядывался по сторонам, ища отблеск рыжих волос, за которым можно было бы следовать даже в ночи. Мимо ходили люди, осуждающие за чрезмерный шум.       В голове привычно витало одинокое какжепохуй.       Одно их существование служило чем-то вроде неудачной шутки родителей. Столько адекватности, серьезности и нормальности в каждом напыщенном лице. Сколько бы стараний человек ни приложил, он все равно остается идиотом для всех окружающих. Не от подлинности идиотизма, так от зависти.       Запах медикаментов, который никогда не покидал эти белесые стены, якобы увеличивал свою концентрацию, действуя подобно усыпляющему газу или десятой кружке ромашкового чая. Стол регистратуры завален бумагами, на полу виднелись разводы от грязи, принесенной с улицы. Как-никак сегодня двадцать шестое ноября. Повсюду слякоть и оставшиеся на асфальте мокрые листья.       Мори непринужденно искал Дадзая по моргу и поликлинике уже около получаса.       Отправленное смс с просьбой помочь в этот раз по работе так и осталось прочитанным, однако толку от этого мало. Осаму, несмотря ни на что, смылся. Так размышлял Ринтаро, вышагивая по коридору к парадным дверям морга. Походка уверенная, хоть и чересчур быстрая. Будто бы Огай семенил ногами, куда-то безумно спеша. Медсестры и пациенты мелькали перед глазами, не привлекая отключенного полностью внимания. Он знал, что почувствует Дадзая по аромату его стойких духов. Тот в слишком больших дозах выливал на себя туалетную воду, уже несколько раз выслушивая и комплименты, и замечания по этому поводу.       Шатен потеряно маячил в самом центре приемного отделения, самую малость пошатываясь и истощая манящий аромат. — Осаму, я просил тебя подойти в мой кабинет. Так какого..?       Карие глаза не двинулись. Взгляд все еще был потоплен где-то внизу, словно запутался в следах осенней обуви на грязной плитке. Осаму не отзывался. Скорбь об утраченной возможности еще на миг возбудиться от легкости очертаний ключицы пала в аду вместе с озабоченностью, вызванной странностями в поведении и Мори, и Кое.       Огай протащил бессовестного мальчишку на рукав по всей поликлинике, тщательно проследив, чтобы тот не спотыкнулся на лестнице и дошел до кабинета без особых повреждений. Дадзай еле перебирал ногами, все еще ощущая наличие сухих слез на синюшных вытянутых щеках. Да и от щек остались на лице лишь скулы. Осаму был чересчур худощавым.       У двери стояла Озаки, убрав руки в карманы полу обтягивающих черных бридж. Сегодня она одета просто и стильно. Та самая учительница английского в среднестатистической российской школе. Распущенные волосы, висевшие почти до копчика и заколотые «крокодильчиком» на макушке, смотрелись модно в сочетании с цветком, что имел пугающее сходством с тем, что эта дама вставила трупу в ножевое ранение на груди. Кое пошла навстречу, давая понять свой приказ об скорой остановке движения главврача и тянущегося за ним долговязого хвоста. — Стой, Огай. Почему Дадзай еще здесь? — А где он должен быть? Это его место работы.       Настроение обоих заляпано демонстрационной ненавистью и скептикой. Мори говорил без привычной нежности, словно обижаясь на женщину. Та смотрела в самые глаза, пришлось отвести взгляд. Кабинет был наглухо закрыт, будто бы кто-то специально вдолбил дверь в косяк. Своим телом Кое почти полностью закрывала вид на весь больничный интерьер, нависая над испуганным Ринтаро широкой горой. — Ты ведешь себя как ребенок! — Зато ты у нас ужасно взрослая!       Они о чем-то спорили, уже не отрицая присущей им обоим гордости. Люди пропускали мимо своих органов чувств всё, что касалось нормальности, ибо это вовсе не интересно. Будь то гетеросексуальность или даже влюбленность в хентай. Это норма, следовательно, приемлемо и скучно.       Дадзай не слушал, вырываясь незначительным покачиванием из лап «отца», который использовал присутствие патологоанатома в качестве средства мести или шантажа перед психиатром. Все сейчас не имело смысла. Собственно, как и раньше. Единственный луч Солнца растворился в толпе. Подойдя к стенке, он сполз по ней спиной, все также смотря в пол. Неубранная за ушко челка не позволяла видеть что-то помимо кафеля и разводов. — Я же хотела согласиться на твое глупое обещание! — Спустя двадцать лет? Мне тебя поблагодарить?       Мори саркастично поклонился в пояс. За спиной женщины, в кабинете главхирурга, что-то с грохотом упало. Осаму все равно. Кое замерла, по критическому мышлению подтягивая Огая к себе за шею и целуя в губы. Дабы он не смел отвлекаться на преступные махинации в его личном помещении. Тот вздрогнул и обомлел. Глаза закрылись, руки сами собою обвили чужую талию.       Вся эта ситуация могла бы вызвать кучу вопросов. Буквально через пять секунд дыхание Мори и Кое пришло в исходное рваное состояние. У обоих сейчас повышено давление.       К Озаки подбежала девушка, довольно шумно несущаяся от самой лестницы. Ей только-только исполнилось восемнадцать лет, на лицо она была еще совсем ребенком. Розовые пряди волос аристократично лежали на плечах и удерживались голубой заколкой. Весь образ интеллигенции прерывался на слишком коротких джинсовых шортах и накинутой сверху куртке, что была больше самой Юан в два раза. Будто бы на ноябрьских ветрах замерзали только плечи, а ноги оставались непоколебимы. Один только взгляд на такой образ забавлял Дадзая, наконец отвлеченного от прелести осеней грязи.       Девушка засмущалась гречишных глаз и спряталась за Кое. Та радушно прикрыла ее своей рукой. Представительницы прекрасного пола о чем-то шептались. Обе воодушевились замечательной по мнению многих нервных клеток идеей.       В коридорах вмиг стало просторно. Будто бы люди испарились и все-таки догадались об их ненужности в этом невыносимо социопатическом мире. Осаму встал на ноги, теперь уже заинтересовавшись в созданной интриге. Это представление разыгрывал даже не Дадзай! В этой пьесе он играет роль второстепенного персонажа. А это непростительно. Внимание, пожираемое некрофилом изо дня в день, внезапно рухнуло к ногам Кое. Та выигрывала в их битве титанов, якобы щелкая Осаму по лбу. В фантазии курильщика на ее прелестном лице могла бы красоваться ужасная ухмылка. Такая обычно появляется у старших сестер, что обставили в споре младшего брата и, наконец, добились признания матери-одиночки.       Озаки скрылась за границами кабинета Мори, изрядно постаравшись, чтобы дверь не хлопнула. Ее бесил этот шум. Юан осталась стоять перед Огаем. Он не понимал того, что испытывает в данный момент. Старческое смущение или злость, граничащую с младенческим непониманием происходящего. Дадзай же выглядел обиженным. — Здравствуйте! Как вам погодка сегодня?       Ринтаро и Осаму переглянулись, одновременно скрещивая руки на груди. Эта девушка являлась ужасной актрисой. Некрофила переполняло возмущение, он справился бы с ролью отвлекалы намного лучше.       Юан около десяти минут без умолку трещала и до отвратимости напоминала собаку. Пускай Дадзай не был хорошо знаком с дворовыми псами, глядя на кукольно улыбающуюся морду девушки, он представлял именно какую-нибудь шавку, виляющую хвостом и просящую кобеля. Она строила Осаму глазки, не переводя взгляда на Мори, которому уже глубоко все равно на лепет юной девицы (он не был в ее вкусе).

…

      Как только Кое влетела в кабинет, провернув невероятно гениальный отвлекающий маневр, ее глаза загорелись яростью. Вся надежда пала на хрупкие плечи. — Можешь не шуметь?! Ты нашел то, что я сказала?! Я велела тебе незаметно уйти, а теперь это невозможно! Оба петуха сейчас здесь за дверью!       Озаки стояла в дверном косяке, одной рукой придерживая дверь, дабы та громко не гокала и не привлекала внимания, а второй гневно жестикулируя. Ее шепот больше похож на шипение змеи, которая случайно прикусила язык, но всячески старается это скрыть. В темном помещении не горит люстра и закрыты шторы. Один только свет фонарика периодически метался по полкам стеллажа. Чуя с удивленно-испуганным лицом листал какое-то досье, что обнаружил чисто случайно. Листы бумаги еле сжимались в его подрагивающих руках. Не то чтобы его это волновало. Скорее поражало и вызывало отвращение. Его голубые глаза медленно поднялись на уже не менее напуганную мать, впервые увидевшую своего сына в потрясенном состоянии. — Это правда? Этот бинтованный шатен... Он некрофил? Это статья, мам! И он твой клиент? Это ради него я тут роюсь?       Голос с пряного и тягучего переходил на восклицательный подкрик. Это наследственное. — Будь тише! Пойми одну вещь, Чуя. Все в наше время решают только две вещи: деньги и любовь. И то и другое я получаю от помощи этому психбольному.       Юноша поправил пряди длинных рыжих волос и отложил бумаги на стол, рядом с которым все это время стоял, свел брови к переносице, явно над чем-то размышляя. — Я, конечно, понимаю... Романтические закаты. Но он моложе тебя чуть ли не в два раза! — Погоди, что? Ах, да нет же! Дадзай мне даром не нужен! Я про Мори! Я Мори люблю! И мне всего сорок семь.       Послышался кашель из-за спины, подул сквозняк, означающий открытие злосчастной двери. Это Огай протолкнул Кое внутрь кабинета и наконец включил свет, сначала смущаясь отводя взгляд, а уже после замечая незваного рыжего гостя. Мори оглядел его внимательно, словно его что-то осенило.       От него ничем не пахло. Только еле уловимый петрикор будто бы запутался в рыжих влажных кудрях. Все еще висевшие на шее провода от наушников болтались и почти упали. Удивительно чистая серая толстовка оставила на себе пару капель с черепицы. Максимально мужские джинсы с грозным кожаным ремнем держались на заправленной в них кофте. Без пояса они бы попросту свалились. В правой мочке уха торчит серьга с каким-то специальным названием, но ни Кое, ни Мори не запомнили бы его. На руках два напульсника, юноша часто работал за ноутбуком и натирал себе запястья. Кожа бледная, но не такая белая, как у Дадзая или трупов из морга. Скорее приятная, молочная. На лбу, между двумя рыжеватыми бровями, незаметен светлый шрам. Еле видны веснушки, которых сейчас и вовсе не было на теле. Они появлялись подобно индикатору времен года. Божественные глаза. Пускай сам их владелец и не любит зеленый цвет, радужка ярко окрашена прелестным морским оттенком, что впитал в себя глубину лазурита и демантоида (бирюзоватый минерал). Из заднего кармана торчал телефон, успевший пару раз принять новые оповещения из соцсетей.       Ринтаро приобнял Кое за талию и поддался торсом вперед, показушно вынюхивая родственные связи, о которых давно подозревал. Он ждал встречи с причиной, заставившей Озаки все бросить и уехать из Йокогамы. Этот зрительный контакт был желанен. — Кто это..? — Неважно. Какой-то пациент, скорее всего. — Хватит отрекаться от меня! К черту этот театр, - их диалог перебили. — И тебя к черту.       Изящная рука парня указала на скопление двух взрослых, так и не определившись в точном адресе сквернословия. Повисла тишина, Ринтаро всматривался в очертания лица Накахары, вслух делая выводы о схожести и характеров и внешности этих двух дерзких и огненновласых особ. Одзаки была удивлена тому, что Мори не удивлён.       Дадзай все еще беседовал с Юан где-то у подоконников. Он хвастался своим алоэ и находил неменяющуюся мимику девушки очень даже мертвой. Однако, розововласая все же вызывала отвращение.       Глупая, глупая Юан.

…

      Мори, Кое и Чуя сидели на кухне в большом мрачном доме и пили чай. Точнее, кружки с кипятком просто располагались рядом на кофейном столе в зале, пока трое глядели друг на друга и набирались смелости начать разговор. Огай взял себя в руки первый, наконец отхлебнув горячего напитка и отставив чашку чуть дальше чем она стояла изначально. — Так значит, ты сын Кое, которого она тщательно пыталась от меня скрывать… Верно?       Чуя невзначай кивнул, совсем не глядя на мать. Ибо та пилила его взглядом и морально готовила к смерти. Ринтаро продолжил, теперь обращаясь к Озаки: — Ты боялась, что я разлюблю тебя, узнав о ребенке. И все же. Что вы искали в моем кабинете и ради чего ты поставила под угрозу разоблачения свою рыжеволосую тайну?       Речь шла о всей глупости содеянного. Одзаки тяжело выдохнула, виновато поджимая губы и все же поднимая в воздух кружку чая. Ей не хотелось отчитываться перед Огаем. Однако пришлось. — Когда я узнала, что беременна, то только поступала на достойное место в учебном заведении. Я была совсем не готова к рождению ребенка. А ты давил на меня одним своим существованием. Мне не хотелось тебя разочаровывать. Отец Чуи поступил отвратительно, лишив меня права выбора. Так что мне пришлось уехать. Я думала, что поступаю верно. Ведь мне удастся скрыть от тебя своего ребенка, так еще и избавиться от тирана за спиной. Деньги, что я хотела использовать на поступление в университет, я потратила во время переезда. Жила там, мягко говоря, готовясь стать матерью. Ты сдержал обещание и не звонил мне все это время… Признаюсь честно, я ждала твоего звонка. — Кое, я не понимаю. — Заткнись. Так вот. Потом, когда Чуя все же родился, я отдавала все средства на его образование. Поэтому не могла вернуться в Йокогаму, не имея лишней иены.       Накахара сидел рядом и не особо вслушивался в рассказ матери, думая о толерантности вопроса, что решился задать в тот же миг, перебив Кое: — Тот мужчина, весь в бинтах который. Он правда некрофил? Почему в его документах ведется счет трахнутым трупам? Вас вообще ничего не смущает? — Чуя, подбирай соответствующие слова. — Прошу прощения, мама. Выебанным трупам.       Кое закатила глаза. Никто и не собирался удовлетворять любопытство нахального двадцатидвухлетнего юнца. Одзаки продолжила свою историю наигранно помирающим голосом. — Опустим все эти невыносимые испытания моей жизни... Юан просто немного не справилась со своими обязанностями. Девочка слишком невинна для такой аферы, — от "аферы" в этой шалости осталась только буква "а". Кое выгораживала Юан, в то время как Чуя бесился от одного только ее имени. Как же Одзаки врала. — В твоем кабинете я хотела... Найти кольцо. В доме нет, я искала!

…

             Так они сидели втроем. Мужчина, женщина и юноша. Все пили чай, лишь Чуя не пил. Он не терпел чая.       Потом Чуя расскажет, что ненавидит врачей (и Юан, что является его девушкой ещё со средней школы. Так хочет мать).

…

      Дадзай провожал юную леди до дома и мечтал, чтобы ту сбила машина или кто-нибудь зарезал. Этого хотел бы и Накахара, но только для того, чтобы избавиться от нее, а не изнасиловать на койке в морге.