Ятрофобная Галлюцинация

.

«Самый лучший секс… Да».

      Все весьма трудно. В мыслях, несомненно, путались нити диалога, накрепко завязываясь в гигантский узел непонимания. Каждое слово, несмотря на то, что имело какое-никакое лексическое значение, будет названо пустым, бессмысленным. Ибо сам человеческий мозг неспособен найти взаимосвязь между буквами С и М, пока они не станут ясны самому рассказчику или не примут лицо какой-нибудь оббревиатуры.       История строится на продуманности деталей и тонкости работы с каноничным распределением ролей. Как в театре. Сцена здесь – ничто иное как все, чего коснется безумный карий взгляд. Кулисы – сомнения, прячущиеся в бинтах и словах, сказанных противным, но невыносимо слащавым голосом.       Нет ничего страшного в том, что ты не понимаешь бредней сумасшедшего. Ведь это не доказывает его невменяемости, а лишь заставляет задуматься о подлинности твоей личной адекватности, не выходящей за пределы понятия индивидуума. Идиот и здоровый не поймут друг друга, если хотя бы один из них уверен в собственной несомненной правильности.       Так Мори и Кое продолжали беседу уже битый час, нередко когда выслушивая уставшие стоны Чуи, давно выпившего свой чай.       Все трое принюхались к духоте одеколонов. В гостиной дома стояла куча фотографий, и, в большинстве своем, Накахара смотрел именно на них, не слушая душещипательный рассказ матери. Тот парень, что выглядел отчужденно на каждой из фотографии и выделялся антуражностью в готических рамках, был Чуе знаком. Не то чтобы он его интересовал или еще чего. Всего лишь одно присутствие, может быть, являлось допустимым и даже любопытным. Чуя скрестил руки на груди и завалился вглубь кожаного дивана. Огай и Одзаки сидели поближе к кофейному столику, стоявшему чуть справа.       Голос женщины лился песней, вздымаясь до сдержанного плача и вновь падая в галимое равнодушие. Она совсем не жестикулировала, сложив руки на колени и периодически вздрагивая указательным пальцем. Словно настукивая такт разговора. Мори же слушал внимательно и поддавался гипнозу, в который вводил его каждый первый тяжкий вздох со стороны собеседницы. Его тело вообще не двигалось. — Я не хотела обманывать тебя, да и ты знаешь, я ни за что не стала бы поступать подло по отношению к тебе, Ринтаро. Я лишь поддалась человеческим чувствам, доверившись манящему притяжению…       Звучало это жалким оправданием серьезной пакости, но Ринтаро был внимателен. Такие обычно бывают в фильмах, где девушка, напившись, разносит в щепки город, вышагивая по руинам с виски в руках и беседуя по телефону с богатым мужем.       В доме в целом всегда парила гробовая тишь, сейчас даже сердца не смели стучать громче, все же вырываясь из груди от волнения. Это испытывали все, кроме Чуи. Он только понимал всю романтичность происходящего и закатывал глаза, не решаясь потревожить своим уходом двух нашедших друг друга голубков. Все текло вопреки обстоятельствам.       Бархатные шторы занавешены, так что пыли не видно. Юноша здесь явно лишний. На столике стоят две белого и черного цвета кружки. Они из разных сервизов, но сочетались с удивительной чуткостью и гармоничностью. Это добавляло романтики. Кожаный диван поскрипывал от любого вздоха и движения, тратить дорогой сердцу момент признания на такую неловкость – глупо.       Соприкосновение их тел отразилось волной принятием необходимости, ибо ни один, ни другой из любовников молодыми не были. Любая близость вызывала жажду неуравновешенности. — На самом деле, я ждала, что ты позовешь меня замуж сразу же, как я вернусь в Йокогаму. Не думай, я не разочаровалась в тебе. Просто мне уже сорок с... пять лет, а ты совсем не молод и я переживаю… Как бы ты не умер до нашей свадьбы, Огай.       Настолько тупо Мори еще никогда себя не ощущал (подобно несчастному Кешке, который понял, что всю жизнь называл себя дураком). Несмотря на истинность всего сказанного, любой мужчина прочувствовался бы всей болью снижения потенции. Это унизительно. Чуя пару раз сдержано поржал, совсем не перенимая на себя внимания. Ринтаро же принял решение взять ситуацию под личный контроль, наконец поменяв позу и сделав глоток уже остывшего чая. — Разве не ты оставила меня здесь? Я чувствую себя виноватым, хотя покинула меня именно ты. — Думаешь, тогда был выбор? Меня поедал страх, – Кое все же сменилась в лице и, не особо скрываясь, была готова рассказать все в мельчайших подробностях. – Тебе это знакомо. Не так ли?       Из сплошной розовой трепетности атмосфера темной гостиной приняла обличие напряженного разоблачения. Пожирать взглядом физически невозможно, но сейчас, когда эмоциональные качели обоих медиков играли с ними злую шутку, все воссоздается в более реалистичной форме семейной жизни.       Огай еле заметно кивнул, умиротворенным поднятием бровей и легким наклоном головы давая понять все свое желание выслушать рассказ до конца. Все-таки, в этой правде он хотел бы сгореть заживо, каждую ночь проклиная себя за ошибки, которых он не мог выявить до сегодняшнего позднего часа. Озаки прокашлялась и продолжила, больше не отвлекаясь на излишние риторические вопросы. — Чуя с самого своего рождения рос без отца. Я хотела бы дать ему достойное воспитание, но слишком долгое время не могла позволить себе этого. Все деньги, отложенные на мое обучение, я потратила на переезд и обустройство будущей жизни. Прежде чем ты успеешь спросить меня о причине уезда из Йокогамы, я скажу, что больше всего я боялась не за себя, не за финансы и даже не за Чую. Я переживала, что меня оставит твоя любовь. Ты ведь был способен разлюбить меня, узнав о ребенке, верно? Не убеждай меня в обратном. Этот страх истины не давал мне покоя около двадцати трех лет, так что успела все обдумать. Я все еще кажусь тебе виноватой, Огай? Ты всегда был слишком проницателен, так где же сейчас твой талант!       В конце речи Кое слегка прикрикнула, вновь возвращая себе спокойную мимику. Ибо по-другому и быть не могло. Мори слабо улыбнулся, прокручивая в руках кружку с чаем и изредка поглядывая в прекрасные глаза напротив. Несомненно, он допускал такой вариант правды, уже точно зная о верности каждой своей реплики. — Мы с тобой могли бы просто поговорить тогда.       Его не слушали, словно зачитывая грустную книжку о сынишке и вдове. Громко, с выражением и эмоциями. — Конечно, Чуя был юн. Все это его не коснулось. Меньше всего мне хотелось разочаровывать тебя или сына… Я боролась с сомнениями и душила в себе желание вернуться. Ты должен понимать меня. У самого же есть приемник… Я пойму тебя, если с этого мига в твоем представлении я стану трусливым и жалким родителем. Но Чую я никому не отдам. Его появление в моей жизни – единственное, о чем я не сожалею за последние двадцать лет. Однако стоит признаться, я хотела выйти за тебя раньше, чем забеременеть от другого мужчины. Подло, я знаю. Теперь, когда все известно, ты можешь торжественно назвать меня неподобающим словом и выставить за дверь. Ложь на лжи, надо же. — Я принимаю тебя любой. — Врешь. Ты не можешь не думать о том, что я сама хотела этого. — Только никогда больше не надевай салатовые брошки…

…

      Ночь. Девушка стоит на перроне совсем одна, крепко сжимая пальцами ручку бордового чемодана. Идет несильный дождь. Ее волосы предательски липнут к лицу и шее. Холодно. Никаких удовольствий от аромата петрикора она не испытывала, поджимая губы и стараясь не поддаться чувствам. Сейчас прибудет на станцию ее поезд. Он обязан отвести одинокую Одзаки в новую жизнь. Туда, где не будет Ринтаро, где она сможет скрываться от его проницательных рубиновых глаз. Слегка подрагивающая женская рука протянула билет проводнику. Глубокой ночью Кое сбежала из Йокогамы. Она сожалела об этом недолго. Ровно столько, сколько будет мелькать родной ей пейзаж за окном вагона.       По приезду в другой город, Озаки смогла снять на подготовленные деньги чудную квартиру, из окна которой был виден не менее чудный детский сад. Она начала менее квалифицированное обучение, с легкостью устроившись в ближайший университет на бюджет. Подработка в местной аптеке давала свою прибыль. Она расположилась на новом месте с удивительным успехом, желания возвращаться с каждым днем становилось все меньше, хотя далекий силуэт влюбленности до сих пор витал во снах. Так ей думалось. Кое пару раз обращалась к незнакомым ей парням, путая их с Мори. Она скучала. Но скоро ей будет не до этой гложущей скуки. Родить ребенка – не самое трудное во всем его воспитании. Чуя был плаксой, чего его мать совсем не понимала. С ним приходилось не спать ночами, что сильно выматывало. Последние курсы учебы замученная Озаки завалила. Она не винила сына, не хотела его винить, иногда все же срываясь на малолетнего и в очередной раз слушая громкий плач. Тогда еще молодая девушка долгое время не могла найти работу по профилю, так и не покидая стены аптеки. «Юная мамаша» – так себе прозвище для выученного врача. Вскоре зарплаты стало не хватать. Чуя успел подрасти и требовал больше внимания. Ему было около пяти лет, когда Кое наконец накопила деньги на платные курсы психологии. Ей нужно доучиться на более узкого специалиста. Это казалось единственной надеждой на дальнейшее существование в этой ловушке, куда она себя сама и загнала, поддавшись искушению лучшей жизни. Чуя оставался в детском саду с утра и до ночи. Он не жаловался, уже понимая тягость происходящего и привыкая к крикам матери. Только потом он начнет ненавидеть эти белые докторские халаты, из которых Кое попросту не вылезала, держа их на своих плечах и на и вне работы. Уже к восьми годам, Накахара станет сыном прекрасного психолога. Кое станут уважать, накидывая в хрупкие женские руки бремя ответственности.       Пройдет много лет восхищения. Придет некое подобие кризиса.       По телевизору идут детские мультики. Он совсем дряхлый, кажется, вот-вот развалится. Периодически похрустывая, развлекательная телевизионная программа отвлекала от завтрака маленького мальчика. Тот сидел за столом напротив и ел хлопья. Молоко стекало по малиновым приоткрытым губам и капало обратно в тарелку. Бирюзовые глаза с интересом наблюдали за бегающими кадрами. Вокруг чисто и светло, дневной свет проникает на кухню сквозь прозрачные шторки.       Слышится звук открывания входной двери, связка ключей летит на пол. Кое не стала разуваться, быстро проходя к сыну и садясь на соседний стул. Ее глаза опущены и будто бы опустошены. Руки крепко сжаты в кулаки. Кожа на них порозовела от уличного мороза. Чуя смотрел на маму непонимающе, отложив ложку и оторвавшись от телевизора. — Меня уволили.       Тогда еще совсем юный мальчишка мало что понимал, но точно знал – это плохо. Ему сейчас около десяти лет. Полная беспомощность перед отвратимостью взрослой жизни покачнула детскую невинность.       Любой ребенок испугался бы тогда. В то утро две напуганные своим будущим фигуры так и не завели необходимого разговора.       Чуя просыпался ночью от странных звуков, но не смел выходить из комнаты. Ему оставалось только догадываться, что происходит в голове матери. Однажды только, когда слишком сильно захотелось попить воды, он застал Озаки сидящей в кресле. Та билась в истерике и рвала на себе волосы, уже не замечая опешившего ребенка.       Да, Кое и подумать не могла, что все это настолько сильно запечатлеется в память ее сына. Ей было проще думать, что детский ум не станет запоминать что-то до жути поганое. Каждый раз обнуляя переживания Чуи, она дарила ему комплексы незначимости. На психолога, а там и психиатра ей захотелось пойти учиться тоже из-за сына. Он вскоре перестанет жаловаться ей на головные боли и пугающий звон в ушах, самолично купив себе кота и оставшись с ним наедине. Все же лучше, чем каждый раз видеть мать в докторском халате и уже панически их бояться.       На алом кардигане, явно купленном еще давно, красовалась ну просто ужасная и старомодная зеленая брошь в виде сплетенной лианы. Ее Озаки пронесла с перрона и до выпускного сына.

…

— Я не хочу это вспоминать. А уж тем более выслушивать утешительные умозаключения этого хуя в пальто.       Грубость резала слух. Чуя встал с дивана, убирая резким движением руки в карманы. До этого его взгляд пилил рамку с фотографией, сейчас она интересовала его меньше всего. Кое смотрела на сына строгим взглядом, который зачастую воспринимался сигналом к прекращению каких-либо действий. Накахара же был воспитан чуть иначе, отвечая родной матери той же злобой и презрением. Их отношения складывались не очень хорошо еще со времен истерик. Чуя видел в матери нуждающуюся в помощи истеричку, в то время как сама Одзаки и не думала, что ее поведение и злость как бы то ни было заденут психику сына. Она всегда считала его слишком маленьким для ясной возможности восприятия неудач, смерти и боли. В глазах Кое Чуя всегда будет являться недалеким глупым ребёнком. Его это бесило. Сейчас ему уже двадцать два года, а он только узнает, что все это время был единственной значимой причиной, по которой двое молодых влюбленных расстались. Мори встрепенулся, тоже поднимаясь с дивана и делая шаг в сторону Накахары. Он хотел с ним поладить. — Я понимаю твое беспокойство и злость. Позволишь ли ты называть мне тебя сыном? Я могу вам помочь. — Нет. С чего бы? Хочешь работать волонтером? Я самодостаточен и в отце не нуждаюсь.       Озаки потянула Огая за рукав рубашки, вынуждая сесть обратно на диван. Теперь Чуя мог без лишних диалогов уйти. Он замер в дверях, оглядываясь через плечо. Волосы непослушной торчали в разные стороны. Они подстрижены слишком неровно. — Тот ребенок на фото. Сейчас он работает в той поликлинике, верно?       Ринтаро осмотрелся, впервые за все время замечая огромное количество детских фотографий Осаму. Тяжелая, нагруженная мастерством хирургии голова пару раз качнулась в согласии. — Понятно.       Терпеть Чуя точно ушел.

...

      Женские руки обвились вокруг шеи главхирурга. Все же, они скучали по этим прикосновениям. — Он привыкнет к тебе. — Я верю... Зачем ему Дадзай? — Думаю, они столкнулись на лестнице, когда Чуя действовал согласно моему глупому плану.       Объятия разорвались, окончавшись легким поцелуем. — Вот как... Стоит ли его предупредить? — Он видел его досье. — И не испугался? — А чего живому человеку боятся некрофила? Вот когда умрешь, тогда и бойся.       Кое всегда была права. Зазвонил телефон. Ей пришлось взять трубку и слегка отодвинуться от Мори, сосредотачиваясь на контакте "Юан". — Да?       Дальнейшее происходило будто бы в тумане. Через минуту в дом вломился Чуя, успевший уйти уже довольно-таки далеко, но все же рванувший обратно к матери. Он тяжело дышал и держался свободной от мобильника рукой за дверной косяк. Ему позвонили первыми.       29 ноября 2022 года с 01:28 и примерно до трех ночи — неточная дата смерти Юан. Она упала с крыши поликлиники, приземлившись ровно на плитку крыльца морга. Чудная девушка. Всегда носила рабочую улыбку, держалась рядом и являлась удобной. Меньше всего Озаки хотела отдавать своего сына недостойной личности. Она сама выбрала невесту и, закрепив за ней ряд обязанностей, оставалась надзирателем. Произошло это случайно. Чуя знал, что мать не оставит его в покое и держал всех представительниц прекрасного пола подальше от себя. Конец средней школы, Накахаре около 15 лет. Дорога от школы до квартиры занимала немного времени, однако все чаще девушки предлагали Чуе свою компанию. Он был популярен среди них, пользуясь вниманием и своим расположением. Ширасэ — лучший друг, возненавидел своего рыжеволосого соперника за любовь дам. Накахаре же было все равно. Юан клеилась к нему с самого начала и, оказавшись умнее всех, начала действовать через мать своего принца. Она завоевала ее расположение, ставши называться ее лучшей подружкой. У Чуи не оставалось выбора. Больше всего на свете он мечтал уехать из этой дыры. Так он сам выражался, какой раз прогуливаясь с Юан по одной-единственной городской аллее. Настал миг возвращения, когда Мори наконец смог дозвониться до запыленного в комоде телефона Кое и, пробудив старые чувства, убедить ее вернуться. Конечно, все это было куда романтичнее. Голос, до боли знакомый и слышимый на той стороне провода. Мольбы о помощи и обещания вечной любви. И причем все это происходило, пока Одзаки даже не успела отойти от выпитого вина. Юан последовала вслед за Чуей, который был только рад долгожданному прощанию с бремяными улицами. Там светские беседы двух женщин, под прикрытием здоровой солидарности, перетекли в обсуждение любви и чувств свыше. Юан была зачинщицей идеи про кольцо. Она много обсуждала это с Кое, привлекая к семейной деятельности и Чую. Но тот первое время отказывался, согласившись только тогда, когда было дано обещание о недельной неприкосновенности. Чуя не терпел лишних прикосновений почти так же, как и докторов.

...

      Тело нашли распресованным на ступеньках.       Его сразу ввезли в морг, ибо Юан и без того валялась подобно оставленному подарку на самом пороге. Бирка еле держалась на мягкой руке. Она сломана. Дадзай стоял рядом с койкой и ласково поглаживал пакет, скрывающий последствия самоубийства. Его взгляд наслаждался уходящим теплом. Пальцы необычайно любяще проскальзывали между складками черного салафана, нащупывая остатки юной женской туши. Озаки еле удаётся держать сына в узде, не давая сорваться с регистратуры на цокальный этаж морга. Накахара готов рвать и метать.       Дадзай в этот раз сам поднялся из своей преисподни, маяча чрезмерно довольной фигурой на идущей вниз лестнице. Он наблюдал за тем, как Чуя метался в руках Кое, пытаясь успокоиться. Такой гневный и эмоциональный. Осаму улыбался, ощущая себя совершенно неуловимым для человеческого глаза фантомом. — Ах ты... Гад!       Накахара его все же заметил, вырываясь из семенящей за его спиной матерью. Одазки сама была напугана. Ибо ей не хотелось привлекать лишнего внимания, а Чуя, по ее мнению, отличался особой громкостью. Дадзай пару раз шагнул назад, спускаясь на три ступени вниз. Рыжеволосый возбуждённый собственной яростью юноша сейчас возвышался над ним и выглядел весьма грозно. Голубоватые глаза наливались непреодолимым желанием ударить чем-нибудь во всем виноватую каштановую голову. — Че рожа такая довольная?! Давно в харю не получал?! — Чуя, будь культурнее!       Кое все еще старалась вразумить бешеного сына, взамен получая только чистейшей воды игнорирование. Осаму перестал что-либо понимать. Он не думал, что гнев Накахары обрушится на его плечи. — Я не понимаю о че-       Он не успел договорить. В висок прилетел хорошо направленный удар кулаком. Завязалась драка. Хотя правильнее будет назвать ее побоищем. Ибо Дадзай драться не умел совсем, зато Чуя еще с детства был приучен сильно и культурно давать сдачи. Одно неловкое движение, оба покатились с лестницы в пучины ада. Осаму ударился рукой и боком о твёрдость лестницы. Накахара же вписался бедром в перила, совсем не обращая на это внимания. Стали быть слышны звуки избиения. Чуя замахивался кулаками и целился в основном в живот и виски. Осаму слабо прикрывался, потом и вовсе расслабившись под весом усевшегося на него сверху юноши.       Божественное ощущение. Так близко. И вот он. Чудо наконец стало ощутимым! Пускай резким и неправильным. Не таким нежным или пряным, но, черт возьми, живым. Да, Дадзай не тот человек, что будет этому радоваться. Живой организм, привлекающий его с сексуальной точки зрения – звучит, как что-то невозможное. Да, то самое невозможное, сейчас с неописуемой яростью лупящее его по довольному лицу. Осаму возбудился. Член упёрся в ширинку, а там и ушибленное бедро Накахары. — Это что, блять.       Сейчас Чуя походил на ребенка, что раньше никогда не видел стоящих мужских членов. Молниеносно вскочив с места и споткнувшись о длинные ноги Дадзая, Чуя упал в объятия Кое, сию минуту сбежавшей вниз, дабы остановить бойню. Голубые глаза наполнились огромными количеством презрения. Пожалуй, именно этот взгляд Осаму не хотел бы на себе испытывать. — Отвратительно. Да ты конченый извращенец! Лучше бы ты сдох, а не она!       Его бирюзовые глаза начинали сверкать от слез, постепенно стекающих с щек. Одзаки приобняла сына, отворачивая его от Дадзая. Тот же так и остался валяться на полу, влюбленно и жадно пожирая манящие черты до боли знакомого лица. В морг вбежал ошарашенный Мори. Что происходило дальше, Осаму несильно помнил. Его тащили под руки и ноги до третьего этажа. Кто-то за что-то ругал. В ушах звенело. Слышались имена, голос Кое, Чуда и Мори. Все это мешалось в голове и заставляло ее гудеть. Очнулся горе-некрофил в кабинете Огая, лежа на диване. Чуя стоял у подоконника и нервно тряс ногой. Мори сидел рядом с психбольным и мерил ему температуру, стараясь легкими покачиваниями привести в себя. Одзаки куда-то ушла. — Расскажи, Осаму. Ты знаешь, что случилось?       Дадзай невозмутимо кивнул головой. Накахара встрепенулся, делая шаг в сторону неадеквата. — Говори.        Со стороны Чуи это был пропитанный ненавистью приказ. — Во-первых... Юан - прекрасная девушка. Мы вместе прогулялись вокруг поликлиники... Я угостил ее кофе. — Ближе к делу! — Она умерла. Куда ближе? — Он издевается.. Просто смеется.        Накахара бесился. Со стола улетело пару статуэток, которых Мори переставил туда со стеллажа. Как-то раз сам Дадзай также метал несчастных зверей по комнате, роняя на небольшой ковер, торчащий из-под шкафа. Милое ощущение деважю скрасило этот вечер. — Я уверен, Дадзай что-то да знает.       Мори выглядел слишком обеспокоенным. Он переживал. Ведь убийство - серьезная забава, которую Осаму мог себе с лёгкостью простить. — Да, знаю... Знаю, что ты, Чудо, никогда не любил эту чудесную девушку... Чем очень ее обижал. Она прыгнула. Когда мне удалось убедить ее в этом. — Скотина!       В сторону говорливого Осаму прилетело пару книг, но ни одна не попала. — Да и чего ты так завелся, Чудо? Тебе она все равно была безразлична... — Она была мне другом! И прекрати меня так глупо называть... Ты мне незнаком..! — Как знать, как знать...       Мори дал Дадзаю слабый подзатыльник.

…

      Два силуэта шли от ближайшей кофейни по аллее, попивая кофе и радуясь скорому окончанию жизни. Ни один, ни другая не знали об этом. Лишь Дадзай слегка догадывался. — Юан... Верно? — Ох, да! — Вы очень красивая.       Девушка смущённо посмеялась, прикрыв лицо свободной от стаканчика с кофе рукой. — Благодарю... — Но многие ли ценят эту красоту? — О чем Вы?       Юан в любопытстве подняла на Дадзая свои глаза, вскидывая бровями. Осаму давил на больное, точно зная слабые места и наивность девушки. — Тот рыженький... — Ах, Чуя? Мы лучшие друзья! – она его перебила, резко начиная жестикулировать. — Я так сразу и подумал. Он Вам до безумия симпатичен! — Кого я обманываю… Конечно. Он очень чувствительный, мужественный и интеллигентный!       Осаму слушал все ее речи со страшной ухмылкой, незаметно для говорливой девушки меняя маршрут прогулки. Он вовсе не маньяк.       Если все вокруг называют тебя неуравновешенным психом и вешают на твою шею тяжелый груз клейма неполноценного шизофреника, есть ли смысл не пользоваться привилегиями и постоянной слепотой окружающих? —... А однажды он даже подарил своей матери дорогие духи! — Это, несомненно, самый лучший подарок.       Осаму идеально и податливо поддакивал, дальше говорила только Юан. Она рассказывала все, не затыкаясь и, кажется, вовсе не дыша. Дадзай мог лишь улыбаться и иногда останавливать невнимательную особу, дабы та не была задавлена машиной раньше времени. — Ох, мы вернулись в поликлинику? А я слышала, что здесь есть какой-то психбольной. Говорят, он занимается страшными вещами и его держат здесь на огромной цепи. Ведь если он вырвется, то сразу в психушку упекут! Это правда? — Не знаю, не слышал о таком... Думаю, это все выдумки.       Они не спеша поднимались по лестнице. В коридорах только пациенты, ибо сейчас разгар рабочего дня и все врачи точно заняты работой. Дверь крыши, что располагалась в самом полу, хлопнула. Обе фигуры оказались на самом последнем этаже. Вид открывался чудесный.

…

      На пол в очередной раз слетело пару книг с полки. — Нам не нужна твоя романтичная история времяпрепровождения с моей девушкой. Ближе к делу, чертов некрофил.       «Моя девушка» было сказано слишком неестественно. Накахара нависал над Осаму, сжимая в кулаке клок русых соломенных волос. По забинтованному телу бежали мурашки и электрические импульсы. Его голубые глаза, злобность фигуры и наипрелестнейшая мужественность. Все побеждало какие-либо сомнения в том, что перед Дадзаем стоит сейчас именно его Чудо. Это он. Слегка другой, не такой чистый и открытый. Но это всегда можно исправить. Кареглазый псих умел вправлять людям мозги.       Кое уже смирилась с гневом сына, давая ребенку развлечься с его новым знакомым. Мори же все записывал, будто бы ему это вправду было интересно.       Чуя наблюдал за нескрываемой влюбленностью, таившейся в глубине карих глаз и еще долго не мог понять ее сущности. Отпустив шатеновые пряди, он посмотрел на свои неправильно пропорциональные большие ладони, собирая в клок пару выдранных волос. Чудилось, будто бы Дадзай разваливался прямо на глазах. После глотка воздуха, Осаму продолжил, так и не отрываясь от Накахары своим пристальным, ловящим каждый чужой вздох взглядом.       Ещё несколько мгновений тишина пронзает слух. Пустой взгляд Дадзая направлен куда-то вперёд, но был совершенно расфокусирован. Наконец, он вдохнул глубже и продолжил. ... — Ты и сама знаешь, почему Чуя встречался с тобой всё это время. Только лишь воля его матери сыграла роль, но обратил бы он на тебя внимание при другом раскладе? – Осаму вновь выдерживает паузу, в ходе которой позволяет Юан обдумать вопрос, но, прежде чем та вынесет свой вердикт, он покачал головой. — Нет, конечно. С твоей стороны было бы глупо надеяться на такое.       Мысли обернулись тяжестью в самой глубине души, и становились всё острее и острее, с болью впиваясь шипами в нежное сердце. — Хватит, – девушка пыталась прозвучать твёрдо, но голос предательски дрогнул, что, конечно, не осталось без внимания гнусного искусителя. Он перевёл холодный взгляд на собеседницу, сейчас принимающую форму жертвы, вздыхая, словно она – главное его разочарование за сегодняшний день, а может, и за жизнь. — Представь и его чувства тоже. Столько времени изображать любовь по отношению к той, что изначально не вызывала никакого интереса. Ради Коë он хорошо играл роль твоего парня, но едва ли ему это приходилось по душе. Сама понимаешь, было бы ради чего стараться.       Тишина, казалось, окутала пространство вокруг, создавая своеобразный вакуум, абсолютную пустоту и холод, и только голос Дадзая, каждое его слово отзывались эхом в голове, разносились по всему телу и отзывались щемящей болью в груди. Как же Юан хотелось разрушить эту удушающую атмосферу, но она была бессильна против слов Дадзая. Бессильна, слаба, ведь есть ли смысл пытаться опровергнуть истину? Осаму начал ходить туда и обратно, заставляя мысли девушки путаться и сбиваться, ведь сам он, подобно хищнику, лишь нагнетал обстановку, не позволяя сконцентрироваться ни на одном воспоминании, ни на одной фразе или мысли. Зато чувства с каждым его шагом становились всё мучительнее: хотелось сбежать, спрятаться, просто сжаться в темном углу! Или, быть может, наоборот, хотелось рвать и метать, хотелось биться о стены, лишь бы вырваться из этой боли, что так и осела куполом вокруг. — Любовь жестока, Юан, ты ведь знаешь. И мир в целом жесток. Много ль хорошего произошло в твоей жизни? Разочарование за разочарованием: предательства, ссоры, потери и разлуки. Сплошные проблемы и в противовес им маленькие, незначительные вспышки радости, что проходят также быстро, как и появляются. Твоей радостью был Чуя, но и это оказалось лишь ложью.       Осаму замолчал. Меньше всего Юан хотелось оставаться в тишине, ведь чужая речь хотя бы немного затмевала поток мыслей, но сейчас в воспоминаниях всплыли те самые боль и разочарования, о которых сказал Дазай. И, что больнее, среди них мелькали и моменты радости с Накахарой Чуей. Юан действительно была счастлива, душа её пела и трепетала, но в сию минуту вся эта радость насквозь проросла плесенью, оказалась не более, чем простой фальшью. Всё, всё то, что Юан так берегла в своём кровоточащем сердце, сейчас рассыпалось прахом, но, по факту, то было прахом с самого начала. Осаму держал тишину, смотрел, как гаснут глаза девушки. Она смотрела вниз также, как смотрит он сам, но в глазах её также виден был сумбурный поток мыслей, и вся она будто погибла изнутри. Карие глаза сверкнули алым блеском, после чего обладатель их бесшумно развернулся и не спеша покинул крышу, оставляя девушку наедине с собой. Холод ветра пробирает кожу, не приятные мурашки пробежались по рукам и спине. Девушка попыталась сглотнуть ком в горле, что мешал нормально дышать, но ничего не вышло.       Она осталась одна. Или, вернее, была одна всё это время, и её любовь, её тепло – всё это не просто рухнуло, но и не существовало никогда. Боль захлестнула с новой силой. Девушка подошла к самому краю крыши и посмотрела вниз. Она не колебалась, но мысленно простилась напоследок со всем: с этой жизнью, что не несла в себе радости, с чувствами, с этой обжигающей болью, и... С Чуей.       Она решилась на этот шаг, и ветер не подхватил её, как в волшебной сказке, но больно ударил холодом в её лицо прежде, чем хрупкое тело разбилось об асфальт. Таблетки с глицином, белые и маленькие, завышенной дозой растворились в кофе Юан. Дадзай опоил ее таким детским методом исключительно для самоуверенности.

...

— Вот и вся история. Я не сталкивал ее.        В кабинете было ужасно тихо. Слышалось частое дыхание Чуи. Тот уже устал злиться на сидящего перед ним очередного придурка. Кое вышла за двери, утаскивая за собою почему-то облегченного Мори. Якобы теперь присутствовала некая уверенность, ведь Осаму и вправду был невиновен.       Накахара и Дадзай остались совершенно один на один. В окна попадал свет фонарей, горела настольная лампа. Она напоминала собою эмблему какого-нибудь магазина антиквариата. По полу разбросаны и книги, и статуэтки, и последние остатки гнева рыжеволосого юноши. Теперь он чувствовал вину. — И в итоге... — Да что в итоге, Чудо? Ты не смог бы полюбить ее специально. «Я бы не позволил» – пронеслось еле слышным отголоском где-то в желании быть честным.       Кое и Мори беседовали за самой дверью, были уловимы их голоса. Огай в очередной раз оправдывался, Озаки злилась. И Чуя и Осаму повернули головы на источник торопливых обвинений и таких же оправданий. Потом настала тишина. Голоса смолкли. Теперь Накахара уверен, этот шатеновый бинтованный кусок психической неуравновешенности пал на его плечи.       С самого начала Чуя не хотел встревать во всю эту историю. У него был выбор проигнорировать шутки матери и дать ясно понять о всей ненадобности влюбленного человека рядом. Вина билась в самую глубину черепной коробки наравне с пульсом. Огненновласый прелестный юноша открыл окно. Ветер обдувал его беспокойные пряди и искаженное горестью потери лицо. Дадзай же ласково улыбнулся наконец вставая с дивана и поправляя свою белую торчащую рубаху. Он встал рядом, смотря на очаровательные ему черты мимики. Смотреть на то, как страдает Чуя – баснословное удовольствие. — Ты в этом виноват, Чудо. Ты. И в том, что сейчас плачет твоя мать, в ее несчастье и неудачах, в смерти близкой подруги и ее многолетнем страдании. Здесь только твоя вина.       Пускай сама речь длилась недолго, этого хватило, чтобы Накахара мог поджать губы и, отвернувшись от сверлящего взгляда, резко выдохнуть, как бы не давая себе заплакать. Мысли Чуи, роившиеся в его великолепной рыжей голове, больше походили дежавю. Будто бы он на постоянное давно уже знал, что Юан вот так вот умрет и ничего с этим не делал. — Да пошел ты..!       Тот хотел уйти, в момент разворачиваясь и подхватывая свисающие с шеи наушники (они болтались и отвлекали). Позволения со стороны Осаму не последовало. — Куда же ты, Чудо?       На синюшном безумном лице рисовалась устрашающая, но до противного довольная улыбка. Пальцы сжались на чужом предплечье, словно держась не за руку, а именно за кость.       В общем, Дадзай недолго выпендривался. Чуя замахнулся и огрел наглеца в кадык, сразу же выбегая из ужасного помещения. Как же Накахара не любит этих белых, страшных и отвратительных врачей.       Забинтованное тело нашли посередине кабинета у стола на ковре. Лежало оно удивительно похожим на мертвое. Только гребанное сиплое дыхание от пробития все еще слышалось эхом в пустоте стен.

…

      Ровно семь капель какого-то сильного успокоительного растворились в кофе Одзаки. Она была уже дома в объятиях любимого мужчины и переписывалась с сыном, который как обычно на сообщения сразу не отвечал.

…

      В этот раз Осаму сам придет в сознание и встанет с пола, хотя то самое сознание он и не терял, а лишь погружался в прострацию от удивительной силы, закрытой в таком чудном невысоком теле. Ему захочется убраться, навести порядок хотя бы где-то помимо своей головы. Он начнет поднимать и расставлять по местам книги и фарфоровые фигурки. Все это займет не больше пяти минут.       Глубоко наплевав на свой побитый внешний вид, Дадзай пойдет гулять. Обнаружит, что дверь кабинета заперта и только одно окно, открытое еще самим Чуей, соблазнительно сверкает необходимой свободой. Третий этаж, не так уж и высоко. Он прыгнет, не сомневайтесь. Сломает себе ногу и будет смеяться и кричать. Но это чуть позже, потерпите буквально минуту.       С подоконника упал красивый ярко-алый цветок, появившийся там совсем недавно. Послышался соответствующий хруст, а после и истошный рев.       В ту ночь Мори прервался от просмотра семейного кино, заводя машину и точно зная, что рано или поздно убьет этого больного взрослого ребенка.       А ведь дверь была не заперта. Она лишь открывалась в противоположную сторону.       События этой ночи будут началом истории исправления конченого психа. В конце он признается о всей комичности этого рассказа. Словно он все время безудержно шутил и шел ради правдоподобности на личные жертвы.