Ятрофобная Галлюцинация

_

 «Она была чиста как снег зимой».

      Дадзаю снился сон во сне.       Он не помнил то, как погружался в дрему, но спал сладко, посапывая и что-то томно кряхтя.       Вокруг витает чудный феромон медикаментов. К такому специфичному запаху Осаму давно привык. Это с давних пор являлось неотъемлемой частью его существования и его в целом. Резкий взрыв нашатырного спирта под самим носом, и вот некрофил уже в исступлении открывает глаза. Его прервали на определенно лучшем миге всего дня.              Сон был воистину прекрасен. Желания просыпаться как и всегда не было, потому Дадзай и морщился от чрезмерной надоедливости больничного букета ароматов. Атмосфера приятных весенних прогулок по милым аллейкам парков, теплые объятья льстивого ветерка.       Когда же живописные картины сменились весьма обыденным пейзажем кабинета травматолога, Осаму пощурился и, наконец приняв сидячие положение, с легкой вопросительностью оглянулся. В кабинете был только он сам и еще какой-то человек, чью фигуру он точно рассмотреть не смог. Кружилась голова, одежда прилипала к вспотевшему телу. На нем был надет больничный зеленоватый в цветочек халат. Ноги казались Дадзаю чудовищно тяжелыми и несгибаемыми. На них он тоже пока еще не смотрел.       Мори стоял спиною к лежавшему на кушетке горе-чаду и пил коньяк. Прямо из горла пил, бесцельно смотря в накрахмаленные стены травмпункта. Медицинский халат, уже испачканный теплыми каплями алкоголя, брюки со стрелками и бордовая рубашка, торчащая у горла. Его потрепанные волосы туго затянуты в низкий хвост. Глаза расширены и как-то чересчур сильно выпучены. Он чем-то обеспокоен. Рядом на столе стоит бутылек нашатырки, лежат белые хирургические перчатки и несколько нудных листов с какой-то необычайно важной информации.       Решивши, что сам Огай не начнет лекции вот так вот с ничего, Осаму дал понять свою готовность к разговору, вскрикивая первые строчки придуманного стихотворения. Его он воплотил в поэтические строки только что, вновь поддавшись порыву лиричности собственного сновидения. Голос отозвался эхом, сразу же убиваясь об углы стола и шепот, сопровождающий каждую строчку с особой, индивидуальной прихотью. — Твой образ - карта без названья масти. Способен ты любого в свой бордель привезть, Притворяясь то собой, а то владельцем пасти, Впиваясь в алый блеск чужих сердец. Ясность глаз и трепетность фигуры, Страданье, пониманье, гнёт. Ты стал лицом греческой натуры, Уже не зная, что тебя убьет. Помимо страха, сожаленья, От иного застывает кровь. Мне будет сладок в исступленье Запретный плод — сама любовь.       Ринтаро все же перевел на него свой по-прежнему ошарашенный и чуждый взгляд, уже понимая, что далеко не он сам является источником вдохновения некрофила. После, когда выдохнуть не составило огромного труда, два взгляда пересеклись. Мори смотрел в наглые бегающие зрачки, Дадзай же тупился в глухое родительское беспокойство. Такой характер взглядов был ему приятен.       Огай уперся задом о край стола, пододвигая флакон спирта и оставляя примерно там же стеклянную фляжку золотого коньяка. При любых других обстоятельствах Осаму бы уловил запах дорогого алкоголя, но сейчас, когда голова все еще трещала от нашатырки, было глубоко все равно на страсти алкоголизма. Некрофил пару раз свел губы, будто бы пытаясь что-то сказать, но вмиг передумывая. Все-таки он что-то пробухтел, концентрируясь на восстановлении своего слабого зрения. На расстоянии вытянутой руки все до сей поры плыло. — Я закончил. Можешь начинать меня отчитывать.       Оба мужчины синхронно закатили глаза за лоб, любуясь остатками мозгов. В случае Мори, те давно сгорели от переизбытка трудовых процессов. У Дадзая же цельных их изначально не было. Огай закрыл стеклянной крышкой коньяк, после чего грозно скрестил руки на груди. Он был подготовлен к этому разговору. — Так как ты сломал себе ногу… — Я себе что-то сломал? – Осаму нахально оборвал чужую речь, вскидывая бровью и делая вид, что гипс на всю левую ногу был слишком уж незаметен.       Пару раз шумно выдохнув, уже привыкший к подобной наглости Ринтаро продолжил: — Так как ты сломал себе ногу, весь день тебе придется пребывать под чьим-либо контролем и наблюдением. Зная тебя, и то и другое необходимы тебе на постоянной основе, но ты слишком хорошо умеешь стягивать с себя установленные мною оковы. Сейчас подгонят костыли, походишь с ними, пока не оправишься.       Дадзай слушал якобы внимательно, понимающе кивая на любую фразу.       И вправду. На его длинной и кривоватой левой ноге красовался белесый гипс. Боли он не ощущал, но знал, что где-то там, если быть точнее, то в разгар происходящего несколько часами ранее, она была более чем ясной.       Так оба простояли в полнейшей тишине и игре в гляделки около трех минут. Семенящая своими коротенькими ножками медсестра притащила костыли. Осаму они сразу не приглянулись. Какие-то палки, совсем немодные и дедовские. Сам он хотел бы пошутить про то, не жертвует ли Огай своей семейной реликвией сейчас, но быстро стянул с лица предшуточную ухмылку, когда увидел  серьезного Мори, надевавшего на переносицу его счастливые очки.       Как бы ни пытался Дадзай научиться стоять на этих костылях, все обрывалось на его первых надеждах просто оторвать задницу от кровати. Огай обреченно вздыхал, все это время делая ему замечания. В конце концов, Осаму подали карету. Так себе обшивка, конечно, да и колеса чрезмерно большие и скрипучие. Но больше выбора избалованному дитю не давали, все-таки усадив того в инвалидную коляску.       На самом деле, перелом был тяжелым. Дадзай лежал без сознания около суток, ему вкалывали необходимые лекарства. Все контролировал Ринтаро, не смея покидать своего приемника. Он мечтал быть первым, кто отругает наглеца за содеянное. План мести и воспитания уже созрел.

…

— Куда ты меня везешь... Эй!       Подняться на третий этаж с инвалидом под крылом – так себе затея, но в поликлинике это по крайней мере возможно. Огай хотел в полном объеме преподать своему своенравному ребенку урок. Если быть честным, то сам Мори больше переживал за Осаму, за его здоровье и психическое состояние. Воспитывать, как он уже успел себя заверить, не получается. Для своих грубых методов поучения Ринтаро слишком любит и без того побитого жизнью Дадзая. Вот и остается действовать мягко и закрывать глаза на все, что творит этот сумасшедший.       Колесики сия приспособления и правда противно поскрипывали. Инвалидная коляска с успехом была доставлена к кабинету Мори. Всю дорогу Осаму что-то бухтел и восклицал, ибо ему не хотелось быть прикованным к этой передвигающейся штуковине все свое по праву свободное время. Для больницы такое не являлось чем-то необычным, так что сидячий на заднице ровно Дадзай привлекал намного меньше внимания чем он же, но безумно несущийся по коридорам и сбивающий всех без разбору. — Открывай дверь.       Мори говорил весьма серьезно и даже самодовольно, подвозя коляску в притык к дверному косяку. Именно его не мог раскрепостить горе-патологоанатом этой ночью. Осаму вздернул бровью. Ему не сразу удалось понять всю подлость происходящего, ведь раньше Огай не был столь злопамятен.       Бинтованные руки потянулись к ручке двери и открыли ее. Та уперлась в колесо коляски. Все это время Дадзай смотрел на своего надзирателя чересчур невинно. — Теперь закрой.       Осаму послушно выполнял непонятные ему действия, выражая ярое непонимание. Ринтаро все продолжал, кажется, получая от этого неописуемое удовольствие. — Опять открой. Теперь закрой. Открой… Закрой.       Это продолжалось около двух минут, пока и без того пошатанная личность не стала возмущаться. — Может хватит уже, а? Не издевайся над инвалидом! — Да что ты? Ты всю жизнь инвалид, Дадзай.       Осаму был оскорблен. Он надулся и отвернулся, самолично отъезжая на своем троне от проклятой двери. Мори победно убрал руки в бока, чувствуя наслаждение от запоздалого процесса воспитания. Вся эта идиллия родительства могла бы длиться бесконечно, или же до того момента, пока у Дадзая не восстановится нога, но в кармане белого халата Огая зазвонил проклятый телефон. — Да?       Сумрачный голос что-то быстро тараторил в трубку, Ринтаро же внимательно слушал. С каждым словом он сам омрачнялся и менял мимику лица на более бешеную. Такая же была и там, в кабинете травматолога. Когда выдержалась минутная пауза, Мори тоже заговорил не менее черствым и сосредоточенным голосом, якобы затыкая собеседника. Осаму притих. — Я услышал. Начинайте операцию сразу после подготовки аппаратуры и стола. Я скоро подойду.       Огай являлся главным хирургом, прогуливать собственные операции он не мог. Сейчас перед ним встала дилемма между семьей и карьерой. Банальщина, но, как ни крути, серьезное решение. Оставить Дадзая одного с этой коляской – непозволительная роскошь. Несмотря на все нахальство Осаму, он оставался ограниченным в движениях и способностях. Надежда пала на Одзаки.

…

      В доме царила прекрасная атмосфера семейного уюта. Из кухни несло запахом новоиспеченных тонких блинов. Все шторы расправлены и убраны. Повсюду витал порядок и солнечный свет. Это Кое успела приложить свою нежную женскую руку к угрожающему интерьеру обители Мори. Пускай тот и был против, говоря, что все и без того лежит на своем месте, любительница чистоты заставила Огая на коленях чистить камин, накопивший столько пепла и золы, что даже Золушка позавидовала бы.       Сейчас же Озаки сидела за кухонным прямоугольным столом и смотрела телевизор, ориентируясь по запаху в готовке блинов. Шла какая-то тайская дорама, пусть Кое и не любила розовые сопли, ей еле удавалось не плакать от романтичности всего происходящего на экране телевизора. — Всем бы такой любви в жизни… Мамочки, какая ты дура! Он же так тебя любит, а ты?       Она рассуждала вслух, иногда ударяя ладонью по поверхности стола и громко негодуя. Ее отвлек аромат готовности блинчиков и даже небольшой гари. Одзаки подбежала к сковородке и продолжила кухонное дело, убирая упавшие из пучка волосы черным глянцевым ободком. Зазвонил телефон.       Зажав средство связи между плечом и ухом, Кое демонстративно вздохнула, показывая все свое недовольство внезапным звонком контакта «Ринтаро Рабочий». — Я вся во внимании.       Они говорили не так уж и долго. — То есть… Сейчас ты хочешь, чтобы я приехала в поликлинику к твоему больному племяннику чисто составить ему компанию? Понимаешь же, что я убью его к вечеру? – Кое сняла со сковороды последние блины, зашвыривая в раковину металлическую миску из-под кончавшегося теста.       В общем, Одзаки его не дослушала, бросая телефонный разговор на кинутом ею же «я что-нибудь придумаю». Обычно, Кое говорила так, когда ей самой не горело желанием что-либо делать. Вся трудность ситуации заключалась в том, что ответственность, присущая почти любой матери и женщине-психиатру, не давала покоя. Даже дорама резко стала скучной и чересчур предсказуемой.       Выключив телевизор, газ и, видно, здравомыслящую часть мозга, Озаки вытерла руки о висящее на стуле полотенце и вышла из кухни, попутно ища нужный ей контакт. Идея влетела в голову со странным подтекстом мести, воспитания и жертвы. Идеально.       Она ходила кругами по залу и от нечего делать стала зачем-то тащить за собою метлу. Можно было бы сказать, что ей вздумалось продолжить уборку, но каждое действие казалось таким вялым и ненужным, что язык не поворачивался так обозвать бессмысленную прогулку с веником.       Пускай Кое и не была чем-то особо занята, но с минуты на минуту у Мори начнется операция. Следовательно, у него не будет и секунды, чтобы успеть надоесть своей заботой свободолюбивой Одзаки. Она решила пройтись по магазинам, ибо позволяло наличие карты, неудачно оставленной Огаем на том самом кухонном столе. Не буду врать, он специально свел все на свою безалаберность, желая побаловать любимую женщину.       Размеренные гудки, что уже порядком надоели, повторяются вновь и вновь, заменяя собою мелодию звонка. — Да? – голос Чуи казался заинтересованным и немного удивлённым, похоже, что звонок Одзаки был для него неожиданным. Резкий звук оторвал от чего-то необычайно важного, но ответил Накахара быстро. Телефон находился у него в руке и он, как положено, выждал три секунды, прежде чем ответить матери. — Здравствуй, сыночка. Как ты себя чувствуешь? – Коë решила начать издалека, понимая прекрасно, что её просьба для Чуи, не привыкшему к прозвищу «сыночка», будет довольно шокирующей и уж точно не вызовет щенячьего восторга.       Впрочем, лишний раз спросить о самочувствии сына было необходимо в любом случае. Губы любящей матери свелись в тонкую линию, она смотрела куда-то вдаль, словно задумавшись о чём-то, но, тем не менее, весьма ясно улавливая краткое "нормально" от той стороны провода. Тогда Одзаки перевела взгляд на телефон, отражавшийся в зеркале, перед которым Кое и стояла, словно собеседник мог увидеть её наполненный хитростью взор, почувствовать его на расстоянии. Она сама словно могла бы передать выражение своего лица и, главное, глубины глаз посредством звуковых волн и электроэнергии. Чуда не случилось, но зато интонация голоса, с которой были произнесены слова матери, Чуя стал узнавать с опытом и дичайшим пониманием. — Чуя, у меня есть одна просьба к тебе.         Минута тишины, ибо Накахара потратил ее на тяжкий громкий вздох под названием «такужибыть». — Какая же? – Чуя поинтересовался даже с осторожностью, но старался звучать максимально спокойно и как бы равнодушно при этом. Но все-таки этот самый непринужденный и хорошо знакомый голос Одзаки напряг. От нее можно было ожидать все.       Коë озвучила просьбу и отнесла телефон подальше от уха, потому что в следующую секунду с того конца провода послышалось возмущённый набор криков и звуков, чем-то похожий на вопрос "присмотреть за кем!?". Мимо ушей пролетели и попытки Накахары объясниться, почему он категорически против такой затеи и даже предположил, чем всё это закончится. Он тараторил: — Я убью его раньше!       И этим был очень похож на свою мать.       Наконец, когда шквал эмоций Чуи утих, из уст Коë сорвалось совершенно спокойствие, словно натренированное целыми и долгими годами, словно все обучение психологии сейчас лилось сладостной речкой тихого голоска: — Мне больше некого попросить, Чуя. Ты ведь мой единственный и любимый сын. Я занята, как и Мори. А Дадзаю необходим уход и надзор, он сломал ногу и оказался в непростой ситуации. Я ведь могу на тебя положиться, не так ли? Тем более, тебя ждет выручка деньгами за полноценный проведенный с ним день. Это предложение так унизительно для тебя? Я думала, моему сыну не будет страшно провести пару часиков с каким-то жалким психбольным шизофреником…       Манипуляция, помешанная с деньгами и приказом, требовательно ударялась эхом о зеркала. Накахаре не составило труда понять, что выбора-то у него и нет особо, это больше всего бесило в матери. Подвести, отказавшись от просьбы, он не мог, ведь тогда будет чувствовать себя виноватым, да и Кое приложит свою руку давления. В голове разбивались разнообразные мысли и варианты развития событий, в ходе которых Осаму можно было бы сбагрить кому-нибудь другому, но каждая такая задумка обрывалась ещё в начале зарождения. Одзаки терпеливо выжидала эту немую паузу, подобно истинному психологическому гению. Чуя метался в глуши и тишине, это тоже бесило его. В конце концов сдавшись, он отвёл взгляд и буркнул тихо, словно сам себе не веря и соглашаясь на жестокую просьбу. — Ладно... Но если что – я ему..! — Спасибо, Чуя. Я надеюсь на тебя. Мама тебя очень любит.       Гудки. Эта женская наглость раздражала не меньше залетевшего ночью комара. Экран вновь загорелся привычными обоями с цветами сакуры.       Чуя крепко сжал в руке свой мобильник и что-то матом шикнул. Он ещё раз обдумал всю ситуацию и вынес, что сегодняшний день вполне сойдет за пытку или моральное изнасилование. В конечном счёте, Накахара лишь тяжко вздохнул, откинулся головой на подушку и закрыл лицо руками, чуть ли не рыча от одной мысли, что целый день его жизни будет потрачен на Дадзая, на бесполезного, тупого, сумасшедшего и страшного Дадзая Осаму. Разве может быть что-то хуже, чем это?       В личные сообщения посыпались очередные убеждения, ведь Чуя мог и передумать, а тогда Кое встретится с той упрямостью, которую сама в нем и воспитала. Это было недопустимо. Одзаки затрагивала тему апатии Накахары и дефицита внимания, этим побуждая того на время заблокировать контакт матери. Последним сообщением было: «Тебе нужно общение, а он, со сломанной то ногой, ни трупа не изнасилует, ни язвить не будет. Сразу в голову получит, я же тебя знаю, сыночка».       Через постоянные обреченные стоны и уговоры матери, Чуе все же пришлось сорваться сразу после учебы в отвратную ему поликлинику. Она не нравилась ему в связи с несколькими причинами. Например, там у него умерла подруга. Это если говорить так, о материальном. Сам вид здания создавал впечатление вечного угнетения и страха. Особенно ярко-красная надпись «МОРГ» на белых больничных дверях. Это Осаму оставил автограф, но Накахара об этом пока не знает.       Учиться Чуя стал тоже на врача. Он не то чтобы хотел этого, ему прекрасно давались все предметы в школе, кроме математики. Биохим был знаком ему с детства. Кое любила в шутку вспоминать юность и расчленять лягушек, параллельно обучая этому маленького рыженького мальчишку лет восьми. Ему нравилось. Это даже будоражило. С переездом проблем не обстояло, Одзаки легко устроила сына в ближайший университет, воспользовавшись влиянием Мори.       Он шел мимо магазинных витрин, краем глаза читая вывески и различные акции. Город цвел, хоть и был полон преддверья дождей. Кто бы мог подумать, что собственное отражение в стекле не будет столь интересно, как любой манекен из витрины бутика или торжественные оповещения о начале распродаж. Скоро зима. Накахара к ней особо не готовился, заменяя осеннюю серую куртку на ярко-красную, почти зимнюю.       Из кармана, там где лежит телефон, тянется шнур наушников. По проводам льется грустная мелодия игры на пианино. И пусть Чуя в этом мало смыслил, но сама идея нагона тоски сейчас была весьма удовлетворительной. Под тяжелыми ботинками хлюпали лужи, брызгаясь и пачкая грязными каплями темно-синие джинсы. Все напоминало о том, что сегодняшний день воистину побьет рекорд невыносимости и гнева. Чуя знал, уже через несколько часов его будет переполнять желание въехать кулаком больному на голову, а теперь еще и на тело Дадзаю куда-нибудь под гортань. В прошлый раз не удалось насладиться процессом задыхания надоедливого психа. —… Pain, without love…       Он тихо напевал слова песни, не зная их до конца, но прекрасно улавливая суть перевода. Улицы менялись одна за другой. Навстречу шли люди, иногда врезаясь в Чую, задевая плечом или тяжелыми сумками. Тому было все равно, он пел дальше. — 'Cause I'd rather feel pain than nothing at all..!       Его голос дернулся, прикрикивая на пролетавшие мимо желтые листы какого-то дерева, которое уже давно должно было бы красоваться нагишом, а все цеплялось за каждый листик, не отпуская. Накахара добрел до аллеи, наконец поднимая свой взгляд с пола и оглядываясь вокруг. Может быть, ему захочется прийти сюда сегодня вновь и поморозить наглому Осаму задницу. Он улыбнулся, делая звук в наушниках громче. Кое несколько раз еще удостоверилась в том, что сын точно выполнит ее поручение и отстала, видно, собираясь по важным делам.       В дверях морга в ожидании тряс ногою Ринтаро. Он нервно покусывал губы, что-то читая в документах на регистратуре и изредка поглядывая в сторону парадных врат, выжидая визита Одзаки. Ее ему не удалось увидеть, зато Чуя был при всей своей красе с купленным по дороге энергетиком. Мальчику уже двадцать два года. Может себе позволить.       В общем, Мори недолго говорил с Накахарой, лишь просунул тому в руки ключи от неизвестного кабинета и строго-настрого запретил подпускать больного к нижним этажам. По взволнованным глазам стало ясно, что вопросов лучше не задавать. Все с регистратуры редко когда видели Огая таким, вот и шептались без умолку.       Мори убежал в крыло операционной. Чуя же так и остался стоять чуть ли не в дверях, только вынимая наушники из ушей и понимая, что ничего-то он и не услышал, кроме припева Pain.       В его руках пару раз крутанулась связка ключей. Он оглядел всех присутствующих с особой неловкостью, ведь не имелось и малейшего понятия о том, куда стоит направиться. Ключи не подписаны, спрашивать у кого-то «а где же заперли того маньяка-некрофила» тоже относительно некрасиво. Да и уверенности не было, что кто-то вообще знает. Сам по себе Дадзай был Накахаре неприятен, он бы так и оставил его под замком, максимально создавая видимость, мол, это способ надзора и временного опекунства.       Все бы ничего, сие план чудился прекрасным, но вот послышался тот самый противный голос, которым обычно поют расстроенные жизнью скрипки. Чую передернуло, Осаму все еще являлся виноватым в смерти Юан, причины его ненавидеть были более чем значительными. Однако несчастная рыжевласая сиделка мог только шикнуть и демонстративно (я имею в виду тот самый неописуемый сарказм, когда тебе хочется не просто унизить человека, превознести себя или показать свою несомненную зрелось, а именно который выбешивает до посинения крови), ужасно медленно развернуться в сторону подъезжавшего с горем пополам на коляске Дадзая.       Тот выглядел безумно довольным. Пускай он еще не привык к новому средству передвижения, но старался ползти как можно быстрее. Его глаза горели детской взбалмошной искрой счастья, исток которого остается Накахаре неизвестным. Осаму так и не переоделся с утра, оставаясь в симпатичном медицинском халатике бледно-зеленого цвета с вышитыми желтыми цветочками. Будь его воля, всегда б так ходил.       Между двумя весьма физическими телами осталось чуть больше метра, когда Дадзай повторил фразу, что Чуя издалека не расслышал. Конечно, ведь тогда больной и бедный любитель халатиков катился на него с самого туалета, будоража этим не менее бедных пациентов больницы. — Я вижу чудное мгновенье! Передо мной явился ты!       Говорилось все это на исконно русском, так что Чуя не понял, вздергивая бровью и называя данный набор звуков глупой бессмыслицей. Осаму продолжил, уже впиваясь влюбленными по уши глазами в каждый рыжий волосок. Он сошел с ума, ему позволено. — Как мимолетное виденье… Как гений чистой красоты! – Противный голос на миг смолк, наконец осознавая весь патриотизм Накахаровской натуры. – Это русский… Неважно! Я так рад, что сегодня звезды сошлись на небосводе таким образом, чтобы я мог тебя лицезреть!       Теперь же он тараторил на японском, совсем не наблюдая каких-либо изменений в мимике Чуи. Тот угрожающе прокрутил на пальце связку ключей, резко славливая ее ладонью и хмурясь. Осаму ласково усмехнулся, ибо откуда было знать Накахаре какие тайны хранят двери, открывающиеся этими ключами? Чуя только насупился. Способ шантажа не сработал, это разочаровывало.       Дадзай встретил его с улыбкой и распростертыми объятиями, Чуя все не мог с прежнем равнодушием смотреть в его гречишные глаза, видя там только свое отражение и непонятно почему взявшуюся любовь. Хотя, стоит признать, что ни одному, ни другому любовь, как понятие высокое и поэтичное, была чужда.       Проще говоря, они посмотрели друг на друга еще около минуты. Затем Накахара пихнул довольную рожу Осаму ладонью, выслушав обиженное бурчанье. В конце концов, им необходимо провести целый день вместе, что будет очень затруднительно чисто из принципа. Коридоры поликлиники смолкли от постоянного шепота и обсуждений. Воцарилась чуткая тишина.       Дадзай прислушивался к чужому сердцебиению, все еще ощущая теплое прикосновение к своему улыбающемуся лицу. — Мы пойдем на улицу. — Что? Нет! Там ужасно холодно! Чудо, пожалей меня! Я ведь не могу передвигаться самостоятельно!              Нытье моментально стало раздражать. Осаму выл как ребенок, при всем при этом оставаясь старшим в дуэте на целых десять лет.       Чуя хотел уйти, ибо здешние стены давили на него, и сама тема врачей запечатлелась в сознании как что-то ужасное и дискомфортное. На телефон пришло сообщение, с ним же возвратилась память и потребность в наушниках. Вернув их на положенное место, Накахара облегченно выдохнул. Полилась тихая спокойная мелодия, да и вопль Дадзая перестал быть достаточно слышным.       Стоит помнить о правилах приличия, когда обращаешься со старшими, но Чуя не находил в этом высушенном некрофиле взрослую фигуру. Он нагло выпихивал инвалидную коляску из дверей больницы, пока сам Осаму упирался руками и громко орал, зовя на помощь администраторов, сидевших за регистратурой и делающих вид, что они глухие.       Голос его, хоть и был до безумия противным, сейчас почему-то забавлял Накахару, видно не являясь таким вопиющим на фоне играющей в ушах The Stupid, The Proud. В процессе извлечения инородного тела из здания поликлиники почти ничего не пострадало, если не считать покарябанную теперь белую пластиковую дверь и руки Дадзая. Это вообще не волновало.       На протяжении всего спуска инвалидной коляски по ступенькам Осаму говорил, что ему холодно. Он и правда был одет слишком легко, но его синюшная кожа даже не успела покрыться мурашками, как говорливый рот уже принялся орать о собственном восприятии ноябрьской погоды. Чуе ничего не оставалось, кроме как наорать на слишком болтливого колясочника и скинуть на того свою легкую куртку, что все время висела на талии подобно украшению. Она выделялась из образа своей пестростью. Это была ярко-красная куртка.       Они шли мимо магазинов и палаток. Иногда Дадзай просил Накахару купить что-нибудь, но тот отсылал все далеко подальше, продолжая свое движение вверх по улице. Иногда Чуя не мог сдержаться и начинал подпевать песне, в такие моменты Осаму начинал вслушиваться в перевод и улыбаться. Он сам любил потрепать языком. И вот, когда появились слушатели, пускай не такие внимательные, но все же, грех было не приступить к разговору. Тем более от куртки приятно пахло мужским одеколоном, да и ее тепло позволяло забыть о причинах воплей.       Как назло погода совсем не портилась, словно издеваясь над Накахарой. Он бы посмеялся с брошенного под ливнем Дадзая. Но сегодня точно не его день, одни только наушники спасали пошатанную менталку. — … А потом! Ну, когда я сломал ногу, я вырубился! Представляешь? Я не очень помню, что со мною делали и куда везли, но сон я видел чудесный… Сейчас расскажу!       Чуя обреченно закатил глаза, лишь ускоряя свой шаг и, соответственно, движение коляски. Пускай встречные потоки ветра простудят этому говоруну-некрофилу что-нибудь. Шатеновый льстец же продолжал, между слов делая пару комплиментов своему сегодняшнему няньке. — В этом сне, где я был до невыносимого счастлив, был и ты! Тоже счастливый! Ты улыбался, как делал это обычно, когда мы были вместе.. Сейчас ты мне не улыбаешься, это меня напугало в первый миг, но потом я понял! Это плата за то, что я могу тебя коснуться. Когда ты был картинкой, я видел в тебе все. Прелесть лица, точность пропорций, красоту, хотя обычно мне такое не понять. Я слушал твои речи… Все это было чудесно, но твой страх перед моими руками.. Он разбивал мне сердце, – Чуя прислушался, не убавляя громкость музыки, но больше обращая внимания на бред сумасшедшего. Все это чудилось ересью, однако Дадзай говорил с такой искренней надеждой на понимание, что где-то в глубине музыкального вкуса засело сомнение насчет собственной правоты, – я думал, оно уже было разбито, но нет! Мне дали второй шанс! И в этот раз я его не уроню…       Накахара замедлился, выдыхая в самую каштановую макушку. Ломкие волосы слегка дрогнули, до этого будто бы не обращая внимания на осенний ветер. Вдалеке уже видна аллея, Чуя туда больше не стремился, находя прогулку относительно неплохим времяпрепровождением. Вовсе не из-за рассказов Дадзая, нет. Ему понравилась песня, он хотел дослушать ее до того, как дойдет до скамьи.       Осаму продолжил молоть, активно жестикулируя. Почти как Мори пару десятков минут назад. — Так вот! Насчет того сна. Мне снился ты, в этом нет ничего удивительного! Уже какой раз ты приходишь в мою голову, остаешься там, словно расщепляя меня на мелкие… Я забыл, как это называется… Неважно!       Тут коляска слегка пошатнулась, ибо Чуе пришлось спускать ее с бордюра на проезжую часть, дабы перейти дорогу и оказаться на аллее. Пусть голос Дадзая все еще что-то трындел и, кажется, вызывал все больший интерес, сам факт совместного пребывания с некрофилом-колясочником на глазах прохожих по-прежнему оставался отвратительным.       Осаму мечтательно откинулся на спинке своего трона, заглядывая в недовольные черты чужого лица. — Тот сон... Он был чудесен почти так же, как и ты. Ведь он и был тобою, но сейчас ты настоящий. Настоящий. Настоящий! – Рассказчик прикрикнул, обращая на себя внимание голубых глаз, ранее смотревших по направлению движения – Я видел то, как улыбка рисовалась на твоем прелестном лице… Как ты пил облепиховый сок, хотя я терпеть его не могу, но на твоих губах он смотрелся так сладко. Мы стояли с тобою на том самом балконе, ветер трепал тебе огненные пряди волос, что в тот момент и вправду походили на жадный огонь! Ты смеялся, ведь тебе нравится наблюдать за мною. Я тоже решил попробовать, глотнул и сморщился. Ты смеялся. Я был готов пить эту ужасную облепиху до конца жизни, если бы ты и дальше продолжил так забавляться…       Сама по себе аллея не пользовалась особой популярностью среди людей. Здесь редко когда можно было увидеть крупные скопления гуляющих. В основном это были влюбленные пары или студенты медицинского с громкоговорящими инвалидами. Чуя и Осаму мало привлекали внимания, так как и способных к зрению существ здесь почти не было. Только несчастные голуби пялились на удивительное смешение приторной яркости и медицинского халата.       Усевшись на скамью, на ту, что разделяла аллею ровно на пополам, Накахара выключил музыку. Ему было некомфортно слушать песни, сидя на заднице ровно. Казалось, что ты нагло бездельничаешь. То ли дело, когда ты идешь. Вроде занят, да так между строк прослушиваешь композиции. Оказывается, все это время Дадзай и вправду не замолкал, это бесило. Он пересказывал сон раз за разом, пока Чуя его не заткнул резко брошенной грубостью. — Заткнись. Твой голос… Такой противный. Слушать его невозможно.       В ответ последовала долгожданная тишина. Однако что-то было в ней неспокойно. Осаму грустно улыбнулся, откатываясь на рыжеволосого парня и собиравшись куда-то «убежать». Это являлось последствием детской привычки. Руки поймали рукояти коляски, подтягивая и возвращая на прежнюю стоянку. Чуя не хотел потом гоняться за этим непостоянным в настроении придурком по всей аллее, но и извиняться тоже желания не было. — Пусти меня, я с тобою больше не разговариваю! — Обиделся что ли... Серьезно? Ты грохнул мою подругу, а теперь я вынужден сидеть здесь с тобой и слушать твои вопли. Кто из нас должен быть обижен? — Никого я не грохал…Она сама! Пусти!       Силы в руках совсем не было, Дадзай еле мог прокручивать колеса коляски. Накахара держал крепко, после тяжко выдыхая. — Неужели так трудно посидеть спокойно хотя бы часок?! Я попался на ловушку матери, так что просто помолчи и дай мне послушать чертову музыку!       Теперь Осаму точно будет держать рот на замке. Такие просьбы он слышал и ранее, но их говорил кто угодно, кроме Чуи. Сейчас ситуация другая. Дадзай знал о невыносимости собственного голоса, ему не хотелось раздражать этим обладателя чарующих глаз. У Накахары все, что называлось в теле некрофила ужасным, приобретало иные качества. К примеру лицо. Прекрасное, слегка розоватое от мороза. У Осаму же синее и мертвое, вся кожа потрескалась и повисла. Выглядело это гадко.       Вокруг скамьи скопились птицы. И воробьи, и голуби. Они напомнили Дадзаю о его попугаях. Если честно, он уже и не знал, где они находятся. Приятно было думать, что Мори все-таки забрал их к себе, а не бросил около холодильных камер морга.       Здесь же росла сакура, целая аллея сакуры. Чуя бы с удовольствием погулял после учебы средь падающих розовых лепестков где-нибудь весной или ранним летом. В наушниках песня заиграла и сменилась на более знакомую. Не думая о собственном безделье, пришлось вновь подпевать. — Sweet smell of a great sorrow lies over the land… — Plumes of smoke rise, merge into the leaden sky.       Они пели вместе. Да, Осаму не слышал музыки и песни, но прекрасно знал слова и не стыдился своего голоса боле, ибо сам Накахара был оглушен громкостью звука в голове. Он чуть позже обратит внимание на открывающиеся покусанные губы Дадзая, делая тише и тогда уже наслаждаясь удивительной точностью чужого исполнения.       Когда же песня закончилась, Чуя усмехнулся, решивши окончательно убрать наушники в карман. Ему захотелось спеть еще, будто бы и в этот раз Осаму мог бы поддержать песню. Он склонился к коляске, чисто торсом, словно нависая сверху и ловя зрительный контакт. Такому способу доминирования его научила мать. Откуда же было знать, что на отбитых сексуально недопонятых ублюдках это не действует? Дадзай только хитро улыбнулся, приближаясь в ответ и оставляя между двумя красными от холодного ветра носами около двадцати сантиметров.       Их голоса лились чутко, иногда по строчке, иногда в унисон. Это было прекрасно, на миг Чуе показалось, мол, день не так уж и поган. Feelin' pretty fake when I wake up. Tissue paper castle paper caddy…

…

Why can nothing stay the same Fucking stupid and I'm gonna kill you.       В общем, всему приходит конец. В нашем случае, это было начало. Начало неизвестного, тяжелого пути исправления психбольного и, конечно же, дождя. Небеса разверглись, город накрыл ливень.       Последний раз так Чуя бежал от собаки в пять лет. Промокнуть не хотелось, но когда у тебя на шее сидит еще и уже полностью мокрый шатен с гипсом… Все-таки день сегодня и правда не из лучших. Они забежали в ближайшую пекарню, что стояла на углу. Только вот Дадзай не забегал, а вальяжно въезжал, пока бешеный Накахара старался не материться.       Дальнейшее происходило без особого интереса. В пекарне они не разговаривали. Осаму находил себя виноватым, в том время как Чуя поступал точно также. На телефон пришло сообщение от Одзаки с прогнозом погоды, дождь должен был скоро кончиться. Дадзай глядел сквозь окно, ловя себя на мысли о всей прелести дождя. В стекле отражался сидящий рядом за столом Накахара, он думал надо всем, что услышал сегодня от некрофила. Это вызывало сомнение и било молотком неотложности по нервам. Не каждый день же узнаешь о том, что был чьей-то шизофренией на протяжении десяти лет. Тишина.       Пекарня была небольшой, семейной. В ней хоть и пахло ванильным хлебом, посетителей совсем не было. Стояло пару столиков у окна и витрина с кассой вдоль стены. Вот и весь интерьер.

…

      Когда Чуя был в кабинете Мори, его взгляд привлекло огромное количество рисунков, приклеенных к потолку. Он ведь даже не догадывается, что это все его великолепные портреты. — А ты не так уж и плох… Ну, пока трупы не ебешь.       Они оба улыбнулись и вновь пересеклись взглядами. Зазвонил телефон, это Кое. Она интересовалась состоянием парней и удивилась чересчур хорошему настроению сына. В материнское сердце подсело сомнение о том, не подсадил ли придурок-Дадзай ее любимого сынишку на свои прелести.       Проще говоря, через минуту Озаки уже будет подъезжать к пекарне, дабы забрать неудавшейся дуэт певцов. В машине громко играла песня Outrunning Karma.