Ятрофобная Галлюцинация

−−−

«Зима, холода, одинокие дома».

«Твои глаза наполнены презреньем,

Мне не зрим через окно твой гнет.

Не привык я щеголять доверьем,

С тобой идя на эшафот».

      Тут по-прежнему пахло просто чудесно, дождь давно стих.   — И вот, когда я наконец смог добиться от тебя понимания и тишины, у меня пропадает желание слушать музыку. Это чертова несправедливость. — Я бы назвал это твоей заинтересованностью. — Заинтересованностью? – Чуя вскинул бровью, откладывая телефон экраном вниз. — Да, ты мною... Заинтересован. – Осаму повторил тот же жест в усмешку, вытягиваясь вперед к Накахаровскому лицу. — Пф, с чего бы? Ты полнейший идиот, возомнивший себя правдоискателем. Так еще и выдумываешь различные сюжеты в своей голове в надежде, что я поверю твоим сказкам! Мне неприятности больше не нужны… Однако стоит признать, с фантазией у тебя проблем нет, раз ты смог столь детально составить мой образ в своей больной голове. Я почти поверил. — Если ты опять обвинишь меня в смерти той розовенькой, я выблюю тебе на куртку весь свой недельный запас снотворного.       Угроза звучала отвратительно, собственно, как и голос, к которому Чуя уже привык. Никто не продолжал разговор. Эмоциональность, видно передающаяся по некому наследству и в процессе жизни перерастающая в глубокую харизматичность, сейчас вгоняла все тело Накахары в легкую дрожь. То ли от холода дождливой улицы, то ли от потери близкого человека, о котором он особо и не скорбил.       Чуя чувствовал себя отвратительно по другой причине. Ему не давалось понятие того, что он не испытывает жалости и грусти по причине смерти Юан. Словно всю жизнь она и не значила для него многого. Вот это отсутствие обыденной человечности пугало и самого Накахару, и его последние попытки самореализоваться в лице светлого здорового человека. Конечно, двинутая мать, влюбленная в расчленителя тел, который по совместительству опекун того, кто в случае хирургической неудачи эти самые тела и поебывает, – так себе подарочек. Попробуй быть здесь адекватным, еще и учась на медицинском факультете.       Разговор получался несвязанным и рваным, словно собеседники скакали с темы на тему, стараясь узнать друг друга с разных сторон недостаточно сильно для звания друзей. Осаму это не нравилось, но Чуя умело располагал своей прелестностью, чтобы вовремя заткнуть уже открывавшего рот возразить некрофила. Одзаки предупреждала, делал Накахара все так, как сказала любящая мать, сейчас подъезжавшая к пекарне.       Запах корицы, ранее не ощутимый, окружил парней, якобы так и должно было бы быть с самого их прихода. Солнце постепенно выходило из-за серости легких тучек, почему-то отрекаясь от каких-либо намеков на радугу. Да и не до этого было двум любителям странностей в булочной.        На самом деле, события этого дня, что оборвались на удивление не ночью, а ранним вечером, больше походили на прелестный сон, который видеть Дадзай мог исключительно под МДМА еще пару лет назад. Но вот сейчас, когда он уже успел заставить дождь прекратить свои слезные сожаления о существовании людского рода, ему пришлось медленно и не спеша доедать булочку, которую он все же заставил Накахару ему купить. Мучное Осаму не любил.       Чуя в то время вышел из пекарни к краю тротуара. Расстояние между крыльцом и городской дорогой было небольшим, всего два метра. Иногда ветер, что появлялся во время проезда здесь быстрых машин, мог хлопать скрипучей магазинной дверью, словно она и не была чем-то весомым. Накахара подумал именно так, покидая стены вкуснопахнущего кафе и случайно грохоча бедром о дверной косяк. Одзаки ждала его у машины, скрестив руки на груди и демонстративно цокнув. Сейчас она принимала образ молодой мамаши, приехавшей забрать сына из начальной школы на дорогом байке.       Так вышло, что Чуя чувствовал себя неловко, когда мать вела себя подобным образом. Его это не смущало, скорее настораживало. Уже издалека, в тот момент, пока спешивший тихим шагом юноша не успел подойти достаточно близко для личного разговора, Кое начала диалог. — Ты употреблял с ним что-нибудь?       Чуя обреченно сложил в голове пазл материнской хитрости и закатил глаза, останавливаясь, явно борясь с желанием развернуться обратно в пекарню. Его невыносимо раздражала эта черта характера матери, что никак не могла поверить во взросление своего и без того нежеланного сына. Это, по мнению самого Накахары, должно лишить ее вообще какого-либо интереса к его жизни. — Только если сладкий чай!              Оба друг на друга оскалились, однако Озаки почти сразу продолжила допрос, словно стараясь вытянуть из Чуи признание в его наследственном безразличии к обаянию всех из семьи Мори. Она видела весь сарказм голубых наглых глаз, отвечающих ей той же остроумностью. — Хочешь просидеть с ним еще день? Вопрос лишь твоего желания. Я пойму, если откажешь. В конце концов, он псих. — А ты? Ты здорова? — Раньше я не слышала от тебя такой грубости, Чуя. В машину садись. Твоя любимая мама отвезет тебя домой. Там и поговорим.       Парень, переполненный неописуемым раздражением, граничащим со злостью и даже яростью, заметно увеличил громкость относительно звонкого своего голоса, напрочь забывая о том, где он, что он и кто ждет его за спиною в его красной куртке. Осаму успел пару раз приветливо помахать не обращавшей на него внимания Одзаки, после переводя довольный взгляд на бешеного Накахару. Сейчас напряженные скулы, сведенные брови и налившиеся огнем волосы смотрелись безумно сексуально, и Дадзай был бы не Дадзай, если бы не начал сожалеть о том, что Чуя вовсе не труп.       Словесная перепалка двух разгоряченных персон почему-то сошла на нет по первому дуновению ветра. Кто бы мог подумать, что Одзаки находила себя подлым человеком. — Что скажешь о Дадзае? Он наверняка тебе противен.. Как и любому другому человеку, такое будет тебе противно. Или ты не человек, Чуя?       Да, Кое работала психологом. По-хорошему ей следовало бы улыбаться, быть радушной и всегда знать, что именно стоит сказать. Почти так она и делала, умудряясь давить на ломанные кости собственного ребенка. Где-то за ее спиной быстро проехал мотоциклист, заглушающий ревом мотора тишину, повисшую от глубины раздумий. Дадзай тоже затаил дыхание, кажется, понимая все коварство женщины, удавшейся влюбить в себя не лыком шитого хирурга. — Противен, конечно. Но не оставлять же его здесь… — Он сам дойдет, доедет точнее. Тебя это так беспокоит? Скажи мне, он тебе что, стал небезразличен? Как же так, Сыночек… – Ее голос задрожал в чудесном наигранном сожалении. Кое подошла к сыну, мягко его обнимая. Лишь Чуя ощущал это объятие таковым. Сама Одзаки лишь убеждалась в невозможности Накахары заметить все еще стоящего на крыльце в исступлении Осаму. – Мой бедный, бедный ребенок, ты запутался. Позволь я тебе напомню. Такие существа как Дадзай отвратительны людям, их не принимает общество. Неужели ты хочешь помочь? – Озаки приблизилась к уху сына, крепче его обнимая, но при этом смотря в карие глаза наблюдавшего за драмой некрофила, точно зная, что тот прочтет по губам и шептать совсем необязательно. – А он тебе не поможет. Ты так и останешься непризнанным человеком… Тебе оно надо? Повторяй это в своей чудесной головушке, Чуя! И поехали поскорее домой! Я собираю приготовить острый карри!       Отстранившись, Кое могла лишь улыбнуться. Остальное Накахара сам додумает, больше не различая материнского гнета и детской правды, засевшей глубоко в той злости, поглощавшей его каждый новый день. — Да, поехали. Ненавижу таких как он, терпеть не могу. Мне противно.       Сжав кулаки, Чуя повторял сказанные матерью слова с особой злостью. Он злился не на Дадзая, а на свою беспомощность перед желанием быть частью общества. Это Кое прекрасно знала. — Тогда подождешь мамочку пять минут? Я добегу до банкомата… И отдай мне ключи, которые тебе Мори передал!       Накахара ей ничего не давал, она сама вырвала из кармана торчащие ключи, после вальяжно уходя за угол здания. Огай вряд ли заплатит ей за это, так что продукты она будет оплачивать сама. — Отвратителен, отвратителен, отвратителен..!       Ветер стих, машин боле не ездило так много. Чуя остался наедине со своим самовнушением, так ему думалось. Подняв взгляд на витрину дома напротив, увидев там антиквариат и большую ширму с лилиями, парень выдохнул и разжал кулаки. Его губы дрогнули в ярости и нарастающей печали, пока в мыслях так и вертелась вся отвратность к стоящей сзади персоне. — Все в нем ненавижу… И его напыщенность, и глаза эти красные, и цвет кожи такой больной, и голос! Особенно голос… Противный, нестерпимый голос.       Был оглашен весь список причин ненависти. Что удивительно, смерть Юан никак не фигурировала, якобы ее значимость разбилась об асфальт вместе с самим хрупким женским телом. Общество не вспоминало, вот и Накахаре не надо. Закрыв глаза, он был готов успокоиться, уже и не зная того, как вести себя с человеком, совсем недавно напевающего его любимые песни.       Дадзай ничего не сказал, только пожимая плечами и с грохотом падая с порога пекарни. Он не пытался пройтись самостоятельно, колесо врезалось в перила, пока второе продолжило путь вниз по ступенькам. Так он и свалился, продолжая молчать и, кажется, вовсе не удивляясь очередной неудаче. Не было никакого смысла привлекать чужой взгляд к себе таким способом. — Осаму? – Чуя все-таки обернулся, как-то неестественно называя некрофила по имени. В этом нет ничего такого — М? Продолжай, Чудо, продолжай! Прости великодушно, что прервал миг грозного негодования, – он улыбнулся, все же успевая схватиться руками за перила. Падения не состоялось. Только рукав лежащей на коленях красной куртки сполз на пол и слегка испачкался осенней грязью, – мне следует извиниться? Я слишком неуклюжий сегодня.       Когда же равновесие все-таки удалось словить, Осаму наконец набрался равнодушия посмотреть в почему-то напуганные чужие глаза. Атмосфера новых знакомств, заинтересованность в личности напротив, сердцебиение, что только-только смогло восстановить частоту пульса. Все рассеялось, отпуская со дна вежливости общепринятой маски ебанное лицемерие. Таким его считал и сам Чуя, и сгусток ментальной энергии в теле Дадзая. —.. Я имел в виду совсем другое! Ты же не станешь обижаться по такой глупости? — Чьей глупости, Чудо? – Осаму говорил совсем шепотом, якобы и тратить силы на воспроизведение противного голоса не было желания. — Что? — У любой глупости есть хозяин. Сами по себе они не рождаются. Вот я и спрашиваю, по чьей глупости я не должен на тебя обижаться?       Колеса инвалидного трона соизволили скатиться с крыльца пекарни чересчур резко, Дадзай вздрогнул. Накахара подался вперед, словно пытаясь поймать. Чисто машинально, дабы не упустить хоть это подобие падения. — Ты меня виноватым сделать решил..? Сам трупы ебешь с чистой совестью, а тут на хрустальную правду вдруг насупился!       Осаму не мог точно сказать, повезло ему или нет, но на улице никого не было, стоял человеческий голяк. Даже эхо, разбивающееся об стены домов, чудилось чрезмерно одиноким. Синюшное лицо расслабилось, Дадзай не показывал и грамма эмоций, в то время как Чуя демонстрировал весь спектр театральной меланхоличной мимики. Противный голос еле уловимо дрогнул. — Спасибо за проведенный вместе де- — Прости меня, сукин сын! Да, я сам не свой, когда мне подобным образом ебут мозги! И что ты сделаешь? – Накахара принялся активно жестикулировать и менять тональности в голосе, начиная ходить туда-сюда вдоль бордюра. Он иногда вскрикивал, почти сразу переходя на бархатный семенящий лепет. – И вообще… Я не обязан перед тобой оправдываться! Сам виноват, что постарался сблизиться со мной! Ишь нашел себе друга..!       Впрочем, Осаму не стал дослушивать, сперва завершая в просторах мыслей внешний анализ сына психиатра. Это весьма забавно.       «Чуя Накахара. Является родственником лечащего психиатра, унаследовал большую часть материнского характера, но не фамилию, предпочитая ей равновесие и ту самую золотую середину. Двадцать два года, студент медицинского факультета, где учится с переменным успехом. Невысок ростом, но несомненно красив. Красивее некрофила или первого трупа на морге. Очень эмоционален, что как хорошо, так и плохо. Скорее всего, получал травмы жалости, явно не сопротивляясь синдрому спасателя до какого-то времени. Теперь же все это вылилось в комплекс козла отпущения, изгоя и монстра, не верившего в человечность. Сам он наверняка даже не замечает своего безразличия. А еще… Он боится свою мать и то, что она может вытворить одними лишь словами. Пожалуй, это важное на первых парах знакомства».       Нельзя было сказать, что Дадзай вот так вот с соломенкой в руке и кашей в голове полностью прочел дебри эксцентричного ума. Он всего лишь по своему обыкновению считал первичные факты, решая для себя, будет ли интересно вести с Чуей беседы.       С тем же успехом покатился Осаму подальше от беседующего с падающей листвой Накахары. Тот по началу и не заметил, только потом громко посылая пидора в бинтах нахуй и злобно уходя в противоположную сторону к ушедшей в магазин Одзаки. Так расстались оба, теперь точно зная все прелести симбиоза психопатов.       Они похожи. Оба психбольны в своем репертуаре, это пугало (не только их самих). Две стороны одной монеты. Той монеты, что путем проб и ошибок наконец упала на землю ребром, а не орлом или решкой. Отличный дуэт образовался в стенах черепа, находя друг друга полнейшими разновидностями одного рода. Проще говоря, Мори купил себе краску для волос после работы, считая необходимым вовремя скрыть седину.       Стоит сказать, за счет в кафе никто так и не заплатил.

…

      «Серьезно… Это было даже чересчур опрометчиво. А я ведь на миг не смел задумываться о том, что все это грешность человеческой натуры и одно сплошное непонимание. Так безбожно».       Осаму укатывался в сторону поликлиники . Он умело управлял инвалидной коляской, словно всю жизнь то и делал, что ездил на передвижном троне безысходности от городской аллеи и до родных стен морга. Руки сами собою передвигались, с неприсущей силой накручивая массивные колеса.       «Чуя, Чуя.. Чуя. Что за имя такое глупое?»       Дадзай размышлял строго в границах своей головы. Мысли не копошились, как обычно, не плясали быструю польку и не кружились в вальсе. Они одиноко капали в глубь позвоночника, напоминая о всей хрупкости человеческого тела.       Стоило подъехать к первому пешеходному переходу (стоит сказать, что Дадзай терпеть не мог ту самую грань меж человеком и машиной), глаза прохожих покосились на странного, как ни погляди на его тотальную пустоту, разодетого по всем правилам больничной моды Осаму.  Впервые ему было почти что не все равно на их секундное внимание.  Укрывшись вроде как не потерявшей свою значимость красной курткой, некрофил тронулся вперед чуть раньше, чем он мог бы осознать машинальность собственных действий. Ибо ему хотелось бежать от наконец замеченной назойливости фамусовского общества, но проклятые ноги не держали.       Сила инерции – магическая вещь. Поистине таковой ее находил лишь тот человек, что был способен катиться с бешеной скоростью в гниющий эпицентр ада или, остановившись, пролететь носом вперед еще пару метров. Правда, сейчас этой самой силы и не было вовсе. Дадзай сам сделал ее виноватой, инвалидная коляска неслась за две доли секунды на нежеланную в данный миг встречу. Не имея ничего против, бинтованный патологоанатом оставался в раздумиях о другом. — Стоять!       Крик отозвался столь дивным и звонким эхом, дежавю пробежало по телу мурашками, череп слегка запульсировал в висках. Он, я имею в виду сам череп, не изображал из себя и малейшего хранилища информации, оказываясь по-прежнему безнадежно пустым. И только звон этот, который слышал Осаму так часто, но давно, мог бы вернуть и без того слабым рукам некрофила былое здравомыслие. Пальцы все-таки сжались на колесах, не дав Дадзаю так скоро покончить с вот-вот начавшейся жизнью. Гул проехавшего в чертовых сантиметрах от коляски мотоциклиста не особо возвращал в чувства.       Дадзаю показалось на миг, словно в результате столкновения большим пострадавшим будет непосредственно неудавшийся лихач на мотоцикле, отвлекавшийся за рулем на вывески секс-шопа. И жаль, что не произошло своеобразного знакомства, как во всех мыльных фильмах. Ведь Осаму, по своему ебанному обыкновению, успел подметить красоту мотоциклиста. Как бы чудно смотрелся тот на экране, подбегая к умершему только что по его вине Дадзаю-колясочнику… —… Я настолько омерзителен?              Сама идея его напугала и даже заставила ощутить себя последним дерьмом. И голос, такой приторный, приятный, слышимый каким-то эхом из-за спины, боле не являлся чем-то еще сильнее настораживающим.       Чуя медленно подошел сзади, издавая звуки похожие на имитацию живого дыхания. Его настроение, которое обычно витало в воздухе и демонстрировало себя со всех сторон и граней, сейчас Осаму было недоступным. Не знал он, чего Чуя так дышит ему в макушку, до сей поры ничего не говоря.       Если бы злился, не пришел бы вовсе. А радости, да даже элементарного равнодушия Дадзай не наблюдал. Может, стоит посмотреть в глаза? Вокруг кучу людей, все ждут чего-то, кажется, дыша еще громче чем рыжеволосый. Оглушая, ненавидя и не понимая.       Осаму решил не оборачиваться, однако перебирающая тихо-тихо ногами фигура все продолжала следовать за оставленным на грязи следом коляски. По всем правилам осени подошва сапог, да и вообще любой обуви, должна несомненно громко хлюпать из-за слякоти. Такие примитивные стереотипы не входили в правдоподобную историю лжи.       Трещали по швам остатки башки, болели виски и щипали глаза. Будто бы Дадзай катился против ветра, встречая на своем пути не безразличных прохожих, а жесточайшую метель, которую доводилось видеть ему в России и только. Там он был давно, еще совсем ребенком, отправленным на месяц исправления к суровым российским женщинам. Или ему приснилось все то, что случилось, черт лишь знал.       О неправильности и правильности человека можно рассуждать бесконечно, каждый раз приходя к одному и тому же умозаключению. Все относительно. Я считаю, любая личность, что представляет собою более-менее зрелый индивидуум, не станет уверенно называть себя рациональной или же нет. К примеру, все мы в детстве хотя бы раз, но давили ботиночком несчастного муравья или сверстника. Это тоже стоит отнести к понятию относительности. Милая манера общения, вежливость и тому подобные вещи, которые при всем своем параде должны бы создать впечатление истинной праведности, порой только путают незадачливых людей, вызывая подозрения. Ведь никто не может быть столь правильным. То чувство сомнения и недоверчивости, обычно хорошо видной в лицах окружающих, может прокрасться в тело причины их появления. Тогда ни одна относительность не поможет. Человек, не знавший собственных намерений, точно не подразумевавший и попыток самовыражения, сейчас словно в танце вилял по тротуару, объезжая особые скопления грязи.       Чудо шел за ним, не попадаясь на глаза, да и до конца не вселяя в Осаму уверенность о своем присутствии.       Погода, уже по горло надоевшая своей непостоянностью, никак не хотела портиться. Ветер потихоньку стихал, шум беспокойной листвы на дорогах становился все смиренее. Машины боле не носились на высоких скоростях, ну или же Дадзай перестал слушать происходящее, концентрируясь исключительно на возможности уловить мягкие шаги юноши сзади. — И что ты за мною плетешься? Идешь и идешь, словно я слепой какой и пути до дома не знаю. – Коляска наконец остановилась, карий взгляд, направленный вдаль, не выражал и доли былого дружелюбия. – Или ты думаешь, я вовсе не обидчив на твою сплошную грубость?       Послышался тяжкий вздох. — Я должен быть оскорблен, а не ты. И о какой грубости ты говоришь? Ты предпочел мне того живого и сейчас, когда я готов злиться, смеешь мне выставлять обиды напоказ?       Признаться честно, все дальнейшее не имело и малейшего смысла. Осаму все же развернулся в сторону чарующего голоска. Когда Чудо успел переодеться? — Я же тебе противен. Так зачем идешь за мной и спасаешь от аварии? — Шутишь?! Я всегда рядом с тобою был! Тебе и слова поганого от меня никогда не услышать. Пошел ты, идиот.       Дальше они шли в тишине, Чудо чуть спереди с правой стороны. Дадзай же катился за ним, уже и не следя за дорогой. Ему чудилось два разных человека в одном лице, он был готов признать свою психическую болезнь, лишь дайте разобраться в происходящем.

…

      Стены морга, все-таки любимые как ни крути, еще никогда не вызывали у Осаму такой радости. И пускай времяпрепровождение с Чуей день хуже не делало, нагнетающий весь путь до работы идущий впереди Чудо нехило выбесил некрофила. Он ведь как девушка! Обиделся и молчит в ожидании извинений, хотя сам виноват. Это предположение исключительно Дадзая, ибо тот битые пять минут пялился чуть не вплотную на повернутого к нему спиной прелестного юношу.       Кабинет морга, в котором обычно работал Осаму и из которого слышались чириканья попугаев, оказался закрыт, вот и пришлось коротать время в туалете. Том самом туалете, где восстал из импотентов член любителя мертвецов.       Стояли и громко дышали, якобы общаясь подобным образом. Чудо уперся лбом о холодную настенную плитку. Дадзай хрустел пальцами, боясь оторвать взгляда от неописуемой картины своеобразной ярости. Как вдруг: — Ты скажешь, я сотворил хуйню. Я соглашусь, тебя пойму. Пока не сгинул я в незнанье, Тогда придет мне пониманье, Что я тебя люблю. Нет, не пошло! Ты душишь шею мне истошно, И, своим голосом пленя, Уважил жизнью ты меня. Не знать друг друга уж сто дней, Но голову склонять покорно. Сейчас живешь ты, и, бесспорно, Поклон и честь мои тебе. Ты держишь меня поодаль, Не давая подступиться. А я прошу не простудиться, На час ночной со мной проститься И утра взаимно пожелать… Ах, блять! Боишься ты меня в себя влюбить, Я так наивен и безбожен. Но в своих руках тебя смог Он же сотворить. До твоего согласья я буду осторожен. Читались строчки, и сейчас, Когда в груди дрожит какой-то хаос, Мы потанцуем детский вальс, Ведь нам недолго зримыми осталось.       Голубые глаза, все также сверкающие синевой того льда, наливались блеском слез, пока противный голос патологоанатома дрожал от каждой новой волны стихотворного темпа. Это не признание в любви, так думал сам автор, а лишь способ общения. Неподлинность Осаму сейчас больше всего злила в порыве страсти резко развернувшегося Чую. — Да пошел ты! Я ждал тебя.. Так ждал! А ты свалил с этим уродом. – Самое ироничное в том, что у двух личностей Накахары отличался только цвет глаз и ямочки на щеках при улыбке. – Я брошен и унижен. Я был твоим единственным, а сейчас… Сейчас, когда не ясен рок событий, ты стал мне жуток, как мудак, мир головы твоей мне тесен! А в ней и без меня бардак!       Злость, слезы, крики и минор. Все помешалось под одну песню о некой ревности. Дадзай не мог ничего иного предположить, многозначительно кивая на любое повышение громкости голоса.       «Чудо рвал, метал. И все ментально. Он разрывал бумажные мосты, считая Дадзая ненормальным, ругая его смелые мечты». Это не стих, а лишь удачное совпадение.       Такую записку сделает Осаму в своей записной книжке, которую найдет на подоконнике в коридоре. На самом деле, это забытая кем-то медицинская карта, но уже неважно. Красивая, до ужаса кривая роспись некрофила украшала обложку документа.       В данный момент, выслушивая оглушительный крик Чуда, схожий на миг с ультразвуком, Дадзай был способен только медленно моргать и изредка покачиваться в коляске всем телом, проверяя, а не приросли ли колеса к плитке туалета. — Ты слушаешь меня вообще? — А? — Да к черту. Иди к черту, Дадзай. — Постой-постой! Мы погорячились, согласен?       Осаму улыбнулся. Как обычно его бледное чуть ли не мучное лицо смотрелось жутко при такой широкой улыбке. Белесые бинтованные руки потянулись к отшатнувшемуся Чуду. Тот даже вздрогнул. Все же злость действительно кипела внутри скопления относительной энергии.       В общем, Чудо и вправду походил на какой-то очень старый, почти размагнитившийся магнит. Весь кряхтит, терпит смены настроения, словно зависящие от погоды и магнитного поля земли, смотрится прекрасно, но вот материально никакой пользы не несет. Вы когда-нибудь видели старый магнит?       Дадзай улыбнулся своему сравнению, теперь думая над своей положительностью и отрицательностью. Здесь относительности быть не может, вот и приходилось решать с особой ответственностью.  — Я уже послал тебя, так чего лезешь? Или боишься, что я все же тебе пригожусь? Конечно! – Чудо склонился над ухом Осаму, по голосу явно усмехаясь и таинственно шепча. Такого раньше не происходило, так что не знающий плана действий Дадзай являлся, собственно, беспомощным. Импровизация вряд ли спасла бы положение. – Я был первым живым человеком, на которого у тебя встал, уебок.       Этот шепот ввел в дрожь непоколебимое тело, по синюшной коже пробежались мурашки. Несчастный некрофил не мог понять собственных чувств, дрожа то ли от страха, то ли от нарастающего сексуального напряжения. Стоит упомянуть, Чудо прекрасен в гневе.       Пройдясь по всей площади излюбленного туалета, пару раз цокнув и окинув взглядом неудавшегося патологоанатома, прелестный рыжеволосый юноша все-таки замер на месте, как-то по-особенному скрещивая руки на груди. Один его вид чудился грозным, по-детскому наигранным. — Пока ты наслаждался обыденными радостями жизни, – Чудо замолк на мгновенье, сомневаясь в лексическом значения этого слова, – я взял на себя часть твоей работы. — Ты что сделал?       Дадзай склонил голову набок, подбирая под себя окончательно свалившуюся красную куртку. Приходилось говорить чуть ли не шепотом, ибо акустика ледяного туалета, вымощенного серо-голубоватой плиткой, любую фразу превращала в удивительно звонкое эхо ярости. — У тебя новое тело в кабинете. Ключи тебе должны были отдать. Нет? Я сам видел, как Мори передавал их через того рыжего тебе. — Кое забрала их. Пусти.       «Откуда там дверь вообще?»       Стоит напомнить, что двери в кабинете Осаму не было. Даже та, что стояла рядом для красоты, куда-то делась. Ее нагло заменила металлическая серая дверина, ужасно надоедливая и совсем не интересная. Правда, об этом сам Дадзай узнает чуть позже.       Впрочем, разговор оборвался столь дерзко и нагло, что Чудо не сразу сообразил о всей подлости ебанного некрофила. Тот же в свою очередь удалялся по коридору в сторону ведущей в ад лестницы, в определенном ритме покручивая колеса инвалидной коляски.       В стенах словно подул бешеный тайфун. Осаму мерещились перед глазами волны, ощутимые потоки сильного ветра, вальсирующие листья, звон часов, пробивающих ровно двенадцать часов, а ведь давно не видел именно такого расположения стрелок на циферблате. В нос ударил запах медикаментов, который по началу был принят за аромат наркотиков. Убийственные головные боли потянули на давно знакомое дно, сны про поезда становились в очередь на пути к праву довести побитое тело некрофила до ментального уничтожения. Мораль, потерянная в дебрях неуверенности и неясности, канула в небыль, как и говорилось стихами.       Проще говоря, Дадзай Осаму потерял контроль над организмом, последним слыша взволнованный крик его Чуда. В глазах по обыкновению потемнело, только в этот раз падать на пол не пришлось. Все-таки инвалидная коляска – прекрасная вещь. Считай, детские ходунки на психбольных за тридцать.       Он просто заснул.

…

      Ключи от морга сейчас и вправду позвенькивали в кармане Одзаки, пока та разговаривала с Чуей по пути от магазина и до машины. Сильные и беспропорционально большие руки сжимали пакеты с продуктами, тем самым облегчая Кое жизнь. — Спасибо, милый.       Любящая мать ласково потрепала сына за щеку, после аккуратно целуя в нее же и забирая пакеты. Накахара выглядел чрезмерно серьезным. Причем настолько, что Озаки усомнилась в правильности своего поступка. Ей неизвестно понятие той относительности, которую придумал Дадзай. Жаль. — Не стоит так убиваться из-за него. Встретитесь еще!       Изящные женские ладони огладили плечи единственного, пожалуй, человека, глаза старались уловить зрительный контакт. Видно, Кое хотела продолжить минуту скорби о потери времени, как на телефон пришло сообщение. Закинув пакеты в машину, помахав на прощание Чуе, странная женщина совсем забыла о своем обещании забрать Накахару домой.       Тому пришлось стоять и бесцельно пялиться на уехавшую машину. Кажется, Чуя совсем перестал что-либо понимать. Мать его бросила, отца он не знал. Да даже тот человек, который изначально не заслужил малейших надежд на радость знакомства, сейчас тоже убежал. Накахара погрузился в своеобразное одиночество. В наушниках вновь заиграли одни и те же песни, наиболее точно передававшие его ощущение пустоты. Плейлист уже давно был разгруппирован на, грубо говоря, веселые и грустные песни. Ибо каждый раз Чуя вздрагивал, настраиваясь на печаль и резко просыпаясь от громкого джаза.       Идя обратно по аллее, он не поднимал взгляда на скамейку, где сидел ранее с Дадзаем. Вокруг происходило слишком много всего, Накахара путался и метался из рук в руки подобно красивой безделушке. Хотя все люди в его окружении называли Чую чем-то ценным и дорогим. Ну точно безделушка.       Находя себя малой частью общества, думая о якобы присущей ему же адекватности, возомнивший взгляды со стороны спасением глупый в какой-то степени Накахара любил лишь раз, сменяя чувство безразличьем. Так вышло, что не ему бороться за любовь. С людьми расставаясь от собственных страхов быть брошенным первым, Чуя бежал от привязанности, вспоминая о забытой красной куртке. Можно сказать, ему было даже радостно найти повод вновь встретиться с не таким уж и простым Дадзаем. Нашлась причина все же дотянуться до его лица и слабо ударить в нос, от большей силы бедный Осаму переломится.

…

— Ты уверена, что стоит поступать подобным образом? Дадзай крайне простодушный! Он отдал бы тебе эти бумаги просто так, посчитавши их бесполезными. — Завались. Все равно мы уже начали всю эту ерунду с подставой и манипуляцией. — С моей стороны была лишь установка двери. Что ты там с Чуей творила – твои проблемы. — Вот как? Ты мне это ночью в кровати говорил уже, да?       Телефонный разговор, идущий исключительно шепотом, привлекал внимания еще больше, чем полноценная дискуссия на тему мошенничества или воровства. Кое сидела за рулем, как обычно зажимая телефон между ухом и плечом. Ринтаро сидел в кресле у себя дома и пил вино, иногда дрыгая мотающеюся ногой. Он нервничал. — Если тебе так нужно было отвлечь Осаму, почему ты не оставила его в парке с Чуей? Они бы только под ночь вернулись в поликлинику. Дадзай умеет забалтывать. — Я отстойная мать, а не психиатр. Чуя слеп, Дадзай же проклят немотой. — Только не начинай своих рассуждений. — Да пошел ты. Я тебе задницу дома надеру. – Одзаки шикнула в трубку, наконец удачно припарковываясь. – Понял? — Сказала сучка.       Такая манеры речи являлась прозрачным показателем того, что Мори сам не свой. На это Кое только хмыкнула и сбросила звонок, переключаясь на вторую линию и в момент меняя голос на более радушный. — Да, сыночек?       Накахара даже не поприветствовал мать, сразу начиная свой душещипательный рассказ о том, как психолог в лице Озаки мешает ему жить. — Угу.. Мг.. Да.       Выйдя из машины, уверенная в своем немаленьком безумстве женщина прошла в парадные двери морга, прокручивая на указательном пальце незадачливые ключи. Телефон выскальзывал, пришлось неуклюже поправлять. Администраторов, которые и так редко появлялись на своем посту в регистратуре, куда-то подевались. Кое это даже порадовало. Она, подобно настоящему антагонисту из американских боевиков, вошла в главные ворота базы врага, настырно улыбаясь в лицо опасности.       Если честно, я сам не понимаю, почему Мори влюбился в такую ядерную женщину. Возможно, ему нравится кататься на ручках, но оставаться натуралом. — Ты всему виной… Постоянно лезешь ко мне. И Юан по твоей вине погибла! Погрязла в своей мести. Втянула в нее меня! Эгоизм у тебя в крови.. А мне запрещаешь думать о себе! Запрещаешь мне относиться к себе, как к чему-то материальному! Я для тебя совсем ничего не значу? Почему ты меня так ненавидишь?       На заднем фоне со стороны провода Кое послышался звук битого стекла. Нет, не так, словно разбилось окно, скорее что-либо хрупкое упало с полки и разлетелось на мелкие осколки по всему полу. — Мам? Ты где сейчас? — Гуляю по посудной лавке, сынок. Когда за тобою заехать? — К черту иди.       Наверное, именно радость в голосе матери так выбесила Накахару. Он сбросил.       Прекрасная погода. Только, солнце перестает радовать после того, как тебе исполняется четырнадцать. Шум трассы и шоссе, который смешался с завыванием ветра, несомненно создавал приятный белый шум. Что для одного рыжего, что для другой. Сегодня день перемен и, возможно, не самых лучших. Конечно, разбить банку с формалином в кабинете патологоанатома или обнаружить схожесть музыкальных вкусов с тем же человеком – так себе финал главы.

…

             Давление упало. Голоса, почему-то безумно беспокойные и взволнованные, заставляли еще не ушедшего в наркоз Осаму биться в агонии. — Капельницу! ФГДС где?       Огай, что еще минуту назад попивал вино в родной обители, был срочно вызван на свое рабочее место. Дадзая обнаружили спящим в кресле, так всем думалось, пока он не стал задыхаться от рвоты, подступившей к глотке и не выходящей наружу.       Кое приехала за Чуей, того на месте не было. Телефон отключен, на имя не откликается.       «Сам придет».       Так думала мать, уже не в первый раз теряющая собственное дитя.

…

  — Хотели дети молоко, Потому и доили березу. Выжали сок, глядят в потолок, И остались с оторванным носом. Раз глоток – никак не помог. Жажда только сильнее. Два глоток. Нет, ты не мог Возжелать кровь подобно зверю. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла Третий глоток ударил вдруг в череп И заставил рвано рыдать. Четвертый же сладостно в смерти заверил И велел могилы копать. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла Глаза закроешь, покатишься в сон Тебе плечи что-то согреет. Да-да, зазвонит в гробу телефон. Интересно, кто же ответит? Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла Желали дети молоко, Потому и доили березу. Зарыты в землю глубоко, На четвертой насыпи роза.       Из палаты доносилась тихая песенка, собранная из бредней. Стены будто бы сужались, потолок падал вниз. Осаму смотрел в голубые глаза сидящего рядом юноши и глупо улыбался, пока тот плакал и скалился.       Медсестра выскочила из палаты с воплями, что пациент очнулся ото сна. Ей мало кто поверил в первые секунды. Ведь Дадзай пролежал на койке всего одиннадцать минут.