Ятрофобная Галлюцинация

_.

«Ничего на свете лучше нету…».

      

«Акуленок..»

             Пустая комната, что чудилась совсем не заставленной лишь на первый взгляд, была окутана мелодичными всхлипами и звуком падающих на плитку капель. Дадзай только очнулся и все прекрасно слышал, да не верил. Мол, кто-то может столь убиваться по нему, человеку неправильному и отвергнутому? Да так чувственно и нежно, что Осаму спросонья подверг сомнениям всю правду происходящего.       Теперь же наглец довольно улыбался, поглядывая на сидящее сбоку кушетки Чудо, безудержно плачущее перед совсем бледным и нездоровым телом Дадзая. Стоит заметить, сейчас это не так уж важно. Хриплым голосом, которым говорят обычно после ночи в караоке-баре или орального секса, уже не совсем некрофил привлек утонувшее в печали внимание приторного юноши к своей внезапно ожившей фигуре.       Как бы Чудо ни старался скрыть покраснение глаз и мокрые следы от слез на щеках, как бы резко ни отвечал грубостью, их диалог вопреки всему получился весьма душевным. Рыжие волосы совсем вспушились, чуть ли не вставая дыбом. Пускай кошки Осаму не особо нравились, видеть в своей фантазии черты милых котят оказалось забавным. — И почему ты плачешь?       Дадзай вновь расплылся в улыбке с новой силой, якобы назло Чуду, скрипуче оскаленного на чужое бинтованное самодовольство. Само существование злости являлось весьма обособленным, строилось исключительно на грезах самого шизофреника. — Бешусь, что ты еще не сдох, паскуда. — А зубами по той же причине щелкаешь? — Заткнись. Просто заткнись. — Да брось! Я только начал!       В больничной комнате было удивительно прохладно. Легкий халат с цветочками, который Осаму давно облюбовал и не спешил снимать, вовсе не грел, только добавляя свежести. Бинты, пропитанные морозом, теперь служили эстетичным украшением. Окна занавешены грязно-серыми шторами, что совсем не колыхались на слабом сквозняке от приоткрытой форточки. На дворе сумерки. — Ха.       Янтарный глаз заприметил ту самую несчастную красную куртку, все еще лежавшую на инвалидной коляске по правую руку от койки. Правда вот, факт нахождения где-то поблизости теплой одежды не очень-то и спасал от озноба. Однако Дадзаю понравилось лишь представлять, как пал бы он в объятия тепла и наслаждения. Ах, как жаль, что куртку придется вернуть.       Чудо продолжал с негодованием ловить безуспешный зрительный контакт. Было несправедливым стать кем-то менее интересным. И правильно, он не прекрасная, пропитанная приторных одеколоном красная куртка. Куда ему до привлечения нездорового внимания. — Мне стало жутко интересно… Ты когда-нибудь отходишь от меня дальше пяти метров? – противный от хрипоты голос ударился об стены и удалился куда-то в окно. — Словно собака везде за мною следуешь? — Больно ты мне нужен.       Послышался весьма яркий и хорошо выделенный из общей монотонности разговора хмык. — Хм… Я почему-то постоянно вижу твою тень за собою. — Это твоя тень, долбаеб. — Эх, Чуя-чи! Я так хотел быть романтичным..!       Так прошло около получаса. Уже и трещины на потолке не казались такими заметными. Только стрекочущая бледно-синяя лампа периодически раздражала чересчур довольного Дадзая. Тот сидел на подоконнике и, закутавшись в куртку, рисовал на окне пальцем. Чудо же стоял рядом и молча старался разобрать непонятные каракули. А Осаму все выдыхал и выдыхал на стекло, вновь находя свои рисунки глубокомысленными.       Тут пахло табачным дымом. В кармане Дадзай нашел уже кончавшуюся упаковку самых дешевых сигарет. Вот и радовался. — Ты говоришь, — некрофил сделал короткую затяжку, после и вовсе туша сигару о стекло, — что я никому не нужен… Но ты не прав. Я нужен Чуе. Он придет за мною, вот увидишь. — И давно ты стал мечтать о здоровых взаимоотношениях? Вас с ним ничего никогда не связывало. Да и у тебя есть я. Мое лицо симпатичней, голос приятней, одно мое поведение чего стоит. — К чему такие речи? — Я ведь всегда был рядом. Всегда старался тебя радовать. Когда ты умирал, кроме меня, никого рядом не было!Ты отказываешься признавать! Я единственный, кто не станет тебя в чем-то винить.       Их взгляды наконец пересеклись. Дадзай вздернул бровью, якобы недоумевая. Чудо лгал. Его удивительно скрипучий и звонкий голос с каждым словом становился все больше писклявым, забиваясь в уши и ударяя по самому мозгу. — Я был… Рядом был! А теперь ты предпочел мне человека?! Предатель.. Предатель, предатель! - иллюзия сама себя перебивала эхом. Фразы многоголосьем окружили Осаму, выронившего бычок из пальцев. — Я ведь так тебя люблю… Я, хочешь, умру ради тебя? Вот сейчас! Ты же так желаешь мертвецов…Я умру.       Чудо все это время не сходил с места, лишь дрожа и покрываясь легкой истерикой. — Замолчи… — Осаму соскочил с подоконника и, встав на ноги, отмахнулся. — Я ухожу. — Ты издеваешься?!       Визг заверещал ультразвуком в ушах. Дадзай подкосился, мгновенно упираясь рукою о холодную стенку и роняя голову от боли. Он мог позволить себе лишь смотреть на резкие искривления бледного лица. То сжималось, бледнело, вырывалось томным стоном страданий и лилось гневом. То ли от дешевого табака, то ли от острой необходимости стать нормальным Осаму подвергся некому экзорцизму.       Чудо мутозило и носило. Его мимика окончательно сломалась под весом скорбного принятия, истерики и страха. Его ранее рыжие волосы грубели и с удивительной быстротой темнели. Глаза мутнели, становясь совсем белыми. Да только Дадзай этого уже не видел. Весь прелестный облик Чуда по легкому дуновению правды рассыпался в пепел. Вся его приторность улетучилась вместе с прежним долбоебизмом шизофреника.       Вырвавшись из кабинета в поисках скорой надежды стать глухим, опытный патологоанатом, единственный приемник глав хирурга и ненавистник мучного буквально проехался по лестнице, еле-еле поспевая ногами за телом. Он пару раз столкнулся с медсестрой и каким-то больным. От обоих пахло медикаментами. Спустя несколько мгновений он замер на ступенях и последний раз услышал горькую клятву своей галлюцинации больше никогда не возвращаться в его пропитанную эгоизмом голову. Так и был лишен Осаму своей первой любви. В прочем, он несильно переживал, вновь возвращаясь в тот самый уже почему-то пустой кабинет и забирая куртку. Теперь пора бежать дальше, дабы влюбиться вновь. Его ноги слегка покалывали. Сломанными они никогда не были.

…

      Привычный нам кабинет, что являлся настоящим местом силы, можно сказать, архивом для воспоминаний, связанных с дуростью наркомана и попытками ее извлечь, был набит под самую завязку романтичностью и смешением запахов медикаментов да ароматических свечей. Приглушенно билось сквозь темные шторы уходящее солнце. Если присмотреться, в воздухе будто бы витали розовые пылинки. Проще говоря, средневозрастная идиллия.       Мори сидел на своем уже поскрипывающем кресле. Одзаки стояла у стеллажа и рассматривала книги, иногда обращая внимания на побитые статуэтки. И она, и Огай, оба весьма старательно пробуждали последнюю совесть и не поддавались эротичной обстановке. Тонкие женские пальцы проскользили по корешку сборника психологических терминов. Кое была приятно удивлена некому разнообразию здешней библиотеки. — Зачем тебе так много книг? Неужто ты все прочитал?       Она медленно перевела в какой-то степени изумленный, но одобряющий взгляд на Мори. В ее словах слышалась легкая ирония. Сам же Огай сидел напряженно, постукивал попавшимся под руку карандашом по твердости стола, продолжая смотреть куда-то вдаль, сквозь занавески. — Я коллекционировал лишь те, что понравились мне по названию… Вполне меня могла заинтересовать и красивая обложка. — Мне следовало догадаться. Маленький Принц на французском. Стал бы ты это читать.       Озаки действительно выгребла среди медицинских трудов детскую сказку в кислотно-желтой тканевой обложке. Она пролистала несколько страниц и, остановившись где-то посередине, кажется, увлеклась беганьем глазами по французским словам и буквам. Ее перебил Мори. — А эту принес мне Дадзай… История о чересчур любопытном, по той причине и умном мальчике, — он сделал паузу, словно отсчитывая три секунды одним своим дыханием, после же все- таки одаряя еще слегка шокированную Кое взглядом легкой ностальгии, — и о чрезмерной зрелости человеческого развития... Это Осаму так говорил. Было время, он только и мог, что пересказывать мне сюжет этой книги. Особенно ему нравился финал, этого момента он мне никогда не рассказывал, обрывая историю на диалоге мальчика и змеи.       Вновь пауза. Одзаки хмыкнула и вздернула носом, возвращая прежнюю заинтересованность в стеллаже и изображая максимальное равнодушие. Только спустя минуту разговор продолжился. Она не смогла сдержать нахлынувшего любопытства. — И ты так и не узнал того, чем кончилась книга? — Нет. Не уверен, что хочу это знать, раз сам Осаму не стал мне рассказывать. — Странная демократия.       Мори стукнул по столу финальный раз, как бы завершая композицию. Встав на ноги весьма резко, нарушив этим покой розовой пыли, он поправил белый халат, черные волосы и сделал пару шагов в сторону Кое. Та уперлась спиною в книжные полки и слегка приоткрыла рот, якобы желая спросить о внезапно появившейся у Огая уверенности. Не успевши, их губы медленно и томно соприкоснулись в поцелуе. Все-таки, противостоять романтике почти что невозможно.

…

      На следующий день, что удивительно, от Чуи не поступало никаких вестей. Кое начинала волноваться и заражать своим волнением Огая, который не видел своего горе-подопечного уже целые сутки. По любым канонам глав хирург мог бы возрадоваться, но чертова совесть и любовь к своему детищу не позволяли. Какой раз Дадзай убегал, и каждый побег кончался чем-то неадекватным.       Если Мори боялся за здоровье парней и в целях экономии времени да нервов хотел бы найти в обнимку валяющихся двух юношей в ближайшей канаве, то Одзаки была готова (так уж и быть) принять смерть Осаму, лишь бы тот не смел даже смотреть своими погаными и пропитанными кайфом глазами на ее воспитанного, идеального и несомненно прекрасного Чую. Оба родителя по-своему беспокоились.       Прошел целый вечер, потом ночь, еще и львиная часть утра куда-то испарилась. А мальчишек все нет. Почему-то чудилось, будто бы так и должно быть. Словно все встало на свои места и приобрело покой. В поликлинике и морге еще никогда не было столь тихо и умиротворенно. Даже когда Дадзай молчал, все равно чувствовалось напряжение. Якобы сам он был тикающей бомбой, вот-вот готовой взорваться.

…

— К черту все… И дерево к черту, и камень туда же, и воздух! – Чуя поддавался порывам резвой агрессии. – Ненавижу! Всех, сука, ненавижу!       Накахара сидел на уличных ступеньках какого-то дома и курил дешевую сигарету. Было холодно. Колени сами собою поджимались, руки розовели, губы подрагивали. Дым да табак вовсе не грели, но Чуя не сожалел об утраченной куртке, он о ней попросту не помнил.       За вчерашний день рыжевласый сынок психолога выпил пару банок пива и, нарушив все установленные мамой правила приличия, завалился на ближайшую открытую лестничную площадку. Признать стоит, он почти что околел. Правда, как выяснилось потом, лучше было действительно остаться на улице да там и обмерзнуть. — Тьфу… А ты чего лыбишься? М, придурошный?       Осаму все это время сидел рядом и крепко сжимал в отмороженных конечностях эту несчастную и по какой-то причине забытую красную куртку. — Да вот.. Думаю о том, какой ты идиот, Чуя-чи.       Этим он только вызвал волну агрессии, после шутливо сдаваясь и поднимая руки в доказательство своей беспомощности. В прочем, Чуя и не злился на него особо, лишь делал вид. В конце концов, Дадзай его почти что спас.

…

      Предыдущие несколько часов впитали в себя огромное количество, время удивляться, благодарности Осаму самому себе за доброту душевную и за длинный язык. Как бы странно ни звучало, это одно из самых важных в жизни боле не шизофреника откровений. На самом деле, резкое желание коммуникабельности способно настолько дурманить голову, что больной и убитый любовью Дадзай рассказывал всем своим соседям о страстной красоте своего рыжего видения. Бывало, картонные стены не смели его останавливать, позволяя с чудоковатой звонкостью описывать каждую прядку волос, черту мимики или нотку голоса. Хоть все и пало в прошлое, факты оставались фактами.       Рядом с вроде как бывшим некрофилом, если быть точнее, то в соседней маленькой квартирке, жила староватая для наименования девушкой старушка. Она была до дрожи доброй и приветливой, каждый раз потрепывая за щеку больного на свою шатеновую голову Осаму, стоило тому только попасться ей на глаза. Ей было ведомо все. И цвет великолепных морских глаз, и ясность улыбки, и огонь волос, и пряность голоса. Осаму многое ей рассказал.       В тот вечер завидев ожившую боязнь соседа наяву, старушка и позвонила Дадзаю. В некой степени в шутку, конечно. Мол, я с тобой сама с ума сходить стала. В её звонке Осаму узнал все. Он мог только вообразить злую и пьяную походку настоящего Накахары.       Прискокав подобно ветру на знакомую до боли открытую лестничную площадку, Осаму Дадзай мог только улыбаться. Его руки сами собою потянулись и, коснувшись спящего Чуи, наконец испытали долгожданное удовлетворение.       Хоть тот и был холоден, как самый настоящий труп, сердце его продолжало биться. Это и чувствовали околевшие нервные окончания Осаму, когда он спустя много ночей смог обвить желанного и душой, и сердцем человека.       Набрав горячей воды, да растолкав студенческого пьяницу, Дадзай впервые ощутил ответственность со всеми её прелестями. Отдав свой любимый плед, вдобавок укутав курткой, несостоявшийся патологоанатом еще три часа смотрел на дремлющего, искупанного и явно нетрезвого Чую.       Вы не подумайте, Накахара сам принял душ. Полусонно зазевавшись, чуть не свалился, правда, а в целом вел себя весьма самостоятельно.       Отношения двух юношей, опустим разницу в 10 лет, складывались неплохо. Они понимали отбитость друг друга с полусладкого вина, что Чуя купил в ближайшей забегаловке. Правильнее будет сказать в магазине. От забегаловки там была лишь пара стульев и пластиковый грязный стол. Продавец выглядел очень неприветливо и одним своим видом отбивал у Накахары желание выпить. В общем, бутылка вина была приобретена чисто из принципа и нежелания проигрывать. — Чуя, мне до невыносимости интересно! — М? – Накахара вяло мыкнул, полеживая на футоне и отходя от пьянства. — Что не так с твоей матерью? Я бы влюбился в ее психиатрическое сумасшествие. — Ты серьезно? Она просто не жила в обществе. Я все еще не могу поверить, что Одзаки получила право беседовать с псих больными людьми легально. — Вот как… Я бы тоже не находил себе места, если бы по моей вине умерла симпатичная девушка.       Повисла секундная тишина, что сама собой заполнилась скрипом пола. Это Осаму сделал шаг от стола к футону, плюхаясь задницей рядом с головой Чуи.       После раздалось тихий стон боли, ибо рыжие волосы оказались прямо под Дадзаем. Он не извинился, лишь потянулся рукою и провел пальцами по пострадавшей огненновласой голове. Взгляды пересеклись. И если глаза Осаму были наполнены долгожданным наслаждением от романтики и покоя, то Чуя выглядел чуть ли не плачущим.       Резко проснулась совесть. — Юан..? Она же сама. Ты что-то знаешь и не рассказал мне? — Я думал, ты был в курсе. Не плачь, я сейчас тоже зареву, а это так себе зрелище. — Не переводи тему. Что ты имел в виду?       Брови Чуи свелись, меняя выражение всего бледноватого и явно ещё не совсем трезвого лица. — Твоя мать изначально видела в той девушке лишь пушечное мясо для манипуляций. Я вскрывал то, что осталось от тела Юан. Девушка была больна туберкулёзом и умерла бы в ближайшее время. Это было слишком очевидно, ты не знал? Твоя мать тогда специально отправила её за мною в тот день. Она изначально знала, что твоя подручная умрёт, якобы от моих рук. Это ранит тебя. Не знаю почему, но ей противно одно: мысль того, что я могу быть тебе другом. Она меня так боится! — Дадзай, прикрикнул, вскакивая на ноги и отыгрывая красную речь. — Ах! Бедная Кое Одзаки!       Осаму посмотрел на Чую, что боле совсем не менялся в лице. Только его посиневшие губы мягко двигались, пока теперь уже не пьяный взгляд смотрел на Дадзая с облегчением.

…

      От части Осаму был прав. Эта его правда нарисовалась сама собою в лице единственного рационального решения, так сказать, верного объяснения. Кто бы мог подумать, но такой вид мышления не был чужд опытному некрофилу. Ещё в тот миг падения Юан ему стало всё понятно. Он не считал свою фигуру гениальной, вот и признал с легкой руки главным антагонистом саму девушку, посчитав её чересчур умной и сравнив с самим Мориарти. Он так восхищался ее самоотверженностью, не видя ниточек кукольного выездного театра. После, спустившись с завышенных стандартов человеческого разума до среднестатистического подросткового ума, Дадзай остался лишь с вскрытым телом с туберкулами в легких. Пазл в голове никак не складывался. Словно каждая деталь меняла свою окраску с определенной периодичностью, и для полноты картины пришлось бы вычислить до минуты колебание абсолютно всех пазлов по отдельности. Это разочаровало, но заставило продолжить совать свой синюшный нос в коварные помыслы настоящего злодея. Пускай история и не детектив, патологоанатом порой напевал легкую мелодию из Шерлока, медленно шагая и делая вид, что уклоняется от выстрелов.       Изначально Кое не была встревожена приемником своего собственного Мори. Осаму не являлся чем-то важным в стратегии отменного психиатра. План был до усмешки простым, без отходных путей и тяжких расчетов. Всего-то требовалось напомнить Огаю, что он способен любить, да не кого-то там, а саму Кое Одзаки. Дальше дело за малым: найти нужные документы, в случае провала поисков попросить помощи у ничего незнающего всей сказки любимого мужчины, убрать лишние фигуры с поля и вернуть постепенно пропадающий контроль над сыном.       Озаки знала и понимала многое. Она разбиралась в психологии, считывая мысли всех и каждого, но не свои. Её погубила уверенность в личной невозмутимости, в жестоком хладнокровии. Мелкие коллапсы стали настигать ее еще на первой стадии заполучения желаемого. Она сама ловила дрожь от кратких прикосновений, взглядов и слов нежности, теша себя надеждой и обманом, называя себя превосходной актрисой. Без образования актера вы не актер; вы симулянт. Уже тогда все пошло под откос, да только правда, которая была столь желанна, оставалась таковой как и прежде. Ей нужно было знать намного больше, чем любить. Одни только размышления о предстоящем выборе вгоняли в отчаяние. И лицо оставалось красивым, и фигура никак не портилась, только чуткое сердце обливалось кровью и винило себя в чрезмерной жестокости к любви.       В ту ночь, когда Кое покидала Йокогаму в самый первый раз, она выглядела куда спокойнее чем бывает обычно. Еще пару часов ранее ей приходилось бежать под дождем и прикрываться кофтой от злостных порывов извращенного ветра. Брошь ярко-зеленого цвета отвалилась и уколола тогда еще девушке руку. Та не стала останавливаться и поднимать украшение, продолжая бежать и бороздить летними туфлями глубокие лужи. За ней никто не гнался, не считая угрызений совести. Одзаки только что убила человека.       Происходило все весьма спонтанно. Ничего интересного, обыденная городская рутина. Красивые девушки никогда не оставались без внимания юношей. Этим же вечером, когда ссора с Огаем переросла из злобных подшучиваний в игнорирование, Кое была нацелена выпить в баре. Да не просто выпить, а конкретно напиться. Якобы, так проще будет ввалиться в дом Мори под предлогом пьянствующего положения духа. Ссора их тоже не выделялась чем-то серьезным на фоне общей беззаботности. Тогда Осаму разбил вазу, что подарила Озаки для уюта. Она обвиняла еще совсем мальчишку в намеренности ее побесить, а Дадзай даже не отрицал, ходил от угла в угол и периодически показывал девушке зубы. Язык он всегда прятал за оскалом, подразумевая, что люди сами догадаются о его желаниях продемонстрировать всю детскую наглость. Вмешался Огай, все завертелось и кончилось хлопком входной двери. Уже тогда главные герои были вписаны в рассказ врагами.       Музыка глушила. Алкоголь ударял в голову. Мори же искал свою подругу по городу битый час. Дадзай рисовал в гостиной.       В ту ночь Кое переспала с мужчиной. В пьяном угаре, в туалете бара. Ее глаза были заняты поиском огня, не видя ни лица, ни смысла. Любое ощущение чужого тепла тут же меркло. Ничего не ощущалось, ничем не пахло. Только потом, отпустив пьянство, она не смогла простить себе это распутство. В тот миг девушка была напугана. Схватив еще недавнего хахоля за волосы, Одзаки вписала голубоглазого мужчину лбом в раковину. Он скончался на месте и внес хоть какие-то краски в вечеринку. Теперь-то ее ничего не пугает, единственный свидетель недоразумения мертв. Отскочив от тела, Кое поправила прекрасного бордового цвета кофту и вышла из туалета на прогибающихся ногах. То ли похмелье, то ли не такой уж и быстрый секс.       Вот она и бежала не в состоянии смотреть ему в глаза, слыша как Мори окликает ее где-то с другой стороны улицы. Вместе с тем мужчиной умерла и львиная часть Одзаки. Пожалуй, по этой смерти все будут скорбить куда больше. Это не печально, а наоборот. Ибо в трезвом уме все подробности пьяной жизни сами собою улетучиваются. Сидя в поезде после ночи размышлений и рассуждений (как бы Вы ни считали, а вещи разные), она так и не простила себя, обещая вернуться к Огаю как только к ней вернется былая уверенность в трезвости ума.       Теперь, как и любая другая мать, Кое хотела лучшей жизни своему ребенку. Она знала, что Чуя выйдет в свет алмазом и привлечет внимание общества. Тогда и грех его матери всплывет, обрекая дитя на вечный стыд. Дело даже не в убийстве как в факте. Сама смерть и ее возможность никогда не пугали Озаки. Само расследование смерти, предполагаемый убийца и его потенциальные причины находиться рядом с жертвой – все отвлекало бы Чую от учебы и процветания.       Симпатичная бумажка, хоть и являлась очередной безделушкой в морге, заинтересовала подрастающего патологоанатома. По наставлениям Огая, мальчишка оставил документ себе, скрутив самолетик и запечатлев в памяти как первое вскрытие. По данным свидетельства о смерти, тридцатилетний пьяный мужчина погиб в баре от некой случайности, подскользнувшись и упав лбом на угол раковины. Дом Ринтаро погрузился во мрак и гложущее одиночество. Даже скучающие вопли Осаму не веселили Мори.       Уже двадцать лет Кое не могла простить себе измену. Она находила себя принципиальной женщиной, потому и страдала, много ночей подряд просыпаясь от криков своего сына, что являлся единственной фантомной радостью женского бытия.       Сейчас же, не обращая внимания на всю неловкость самой возможности заговорить, Мори и Кое вели беседы, как-то неестественно перескакивая с темы на тему. Одзаки с невозмутимым лицом слушала честные розовые речи мужчины, лишь на краткий миг позволяя себе улыбнуться. Огая было не заткнуть: – И по этой причине, – он взмахнул рукою, словно демонстрируя изощренность и плавность своих движений, – я покорно установил на кабинет Дадзая дверь. Конечно, ведь это стоило мне намного меньших усилий, чем порыться в архивах и найти тебе нужные документы без всей этой суматохи.       Он почти что злился, агрессивно жестикулируя и выхаживая по коридору кругами. Кое и могла лишь поражаться его догадливости, с непринужденной усмешкой называя главного хирурга послушным псом. – Да брось. Так ведь намного интересней. – Ха! И как я сам не понял! Но по твоей прихоти умерла Юан, наши дети шляются где-то в улицах Йокогамы. Да даже Ода погиб по твоей вине! – Не обвиняй меня напрасно! – Ты знала, что я обращусь к тебе за помощью, как только умрет Сакуноске… Твое внезапное появление и его смерть подозрительно совпали. – Ты бы не осмелился заговорить со мною, если это нужно было бы только тебе… Вот я и дала тебе шанс прикрыться благополучием Осаму. – Как? – Я прогуливалась по городу и увидела, как они покупают попугаев… Хотела подойти поздороваться, но передумала. Лишь запомнила лица. И – – Это все слишком долго… Ты бы поступила куда эффективнее.       Их взгляды, направленные в недры подсознаний друг друга, слились азартом и интересом. – Верно. Мне просто повезло, и он сам упал, споткнувшись! Осаму его споил до чертиков. Твои подозрения почти что прозрачны. Я стояла рядом, когда он падал. – Кое хмыкнула, якобы гордясь содеянным. – М… Тебя все еще волнует произошедшее 20 лет назад кощунство? – Конечно. Тогда была затронута моя гордость. – Ты точно психиатр? – С тобой же как-то разговариваю.       Тишина.       Огай наконец сел на серый диванчик, расставил ноги и обхватил руками голову, зарываясь пальцами в своих волосах. Кое все это время сидела рядом и косо поглядывала на страдающего мужчину. Тот начал что-то лепетать, словно в его голове складывался вновь уже сложенный пазл: – Время… Как ты подрасчитала время, появилась именно на той улице, именно в ту минуту? – он поднял глаза вновь, якобы пытаясь найти в реалях происходящего более адекватную правду. – Это было сложнее всего… – Как!? – Мори прикрикнул, сдерживая злость за скрежетом зубов и смотря на наигранно страдальческое лицо Одзаки. – Я… Просто проследила за ними. Уходящий Дадзай меня не заметил. Шел дождь…        Стоит сказать, Огай не злился на Кое по-настоящему. Её смелость и дерзость даже возбуждали. Но не сейчас, когда оба они сидели в коридоре больницы и ждали медсестру. Мори резко захотел вернуть пернатых. Это служило неким достоянием Сакуноске, за смерть которого Ринтаро становилось совестно.

…

«Зачем все это… Я словно страдаю за один только факт своего существования. Я убит и сломлен», - думал Чуя, сидя на футоне смирно и терпя легкие боли в голове. Это придурок Дадзай убедил его, что косы смотрятся просто потрясно на рыжих волосах. – Херня какая-то. Мне не нравится.       Накахара крутился у зеркала и выглядел максимально недовольным. – Да ладно тебе! – Осаму прыгал вокруг и, подобно ребенку, украшал огневласую елку своим взглядом. – … Косички – говно. Расплетай. – Я заплел их тебе, чтобы ты стал мне бессердечно мстить!       Оба насупились и смотрели в зеркало одинаково сердитыми глазами. Только вот Дадзай до сей поры находил ситуацию весьма умиляющей. Накахара злился. – Какое ребячество.       Уже через пять минут шатен в бинтах хвастался Чуе своей красотой. Его лицо сияло в детской забаве, руки и голос дрожали от восторга. Они провели вместе всего двенадцать часов. Якобы само их сосуществование вместе шло в судьбе априори. И никак иначе быть не могло. Осаму плавился от эмоций, Накахара же мог спокойно закрыть глаза и быть уверенным, что этот некрофильский кусок дерьма никуда не уйдет.       Да уж. Сведенные иронией событий некрофил и гей с медицинского находили в друг друге осколок зеркала, отражающий шизанутость сразу обоих.       В ту ночь, когда город погрузился в полнейший сон, и только в квартирке на отшибе улицы слышался звонкий смех, Мори и Кое все же дозвонились до уже смирившегося со своею жизнью Чуи. Он посмеивался в трубку мобильного и улыбался, смотря на то, как Дадзай рисует на стене огромный красный пенис. Все были довольны. Особенно Огай, что, кажется, оставил за сегодняшние сутки пару седых волос на воротнике изглаженной черной рубашки. Одзаки осталась ждать мужчин в особняке. Она смотрела комедию на телевизоре и покачивала ногою в такт знакомому ей саундтреку.