Малой кровью (миди)

      — Капитан, может, всё-таки не надо? — неуверенно мямлит высокий брюнет — картограф экспедиции.       — Да всё нормально. Сейчас всё будет. Не волнуйтесь, — заверяет его Кэйа. И уверенно стучится в двери.       Он стоит на пороге винокурни. За его спиной — четверо подчинённых, сопровождавших его в экспедиции. Которая слегка затянулась, кстати. Самую малость. На три недели. Всего-то. В воздухе — стремительно густеющие сумерки. На лицах всех рыцарей — легко читаемая измождённость, а у самого Кэйи ещё и свежая царапина на скуле. И листья с иголками в синих волосах.       Да, они возвращались в город и просто шли мимо. И Кэйе неумолимо захотелось увидеть одну ворчливую персону, с которой они непростительно долго не виделись. Но самому отправиться на винокурню, а подчинённых послать топать оставшиеся километры до города ему не позволяла совесть. Ладно, совесть и отсутствие какой-либо мало-мальски убедительной причины, почему ему вдруг позарез приспичило свернуть на винокурню и непременно одному. Причины, которую можно озвучить другим людям, само собой. А чтобы пройти мимо ему не хватило силы воли — её под ноль высосала эта чёртова экспедиция и обратный путь. Вот он и решил найти компромисс. Они попросятся на ночлег: Кэйе достанется Дилюк, подчинённым — крыша над головой и тёплые постели. Все в выигрыше. Что может пойти не так?       Дверь наконец приоткрывается и из-за неё выглядывает горничная — Хилли. Оглядывает капитана, потом его свиту и удивлённо хлопает глазами.       — Добрый вечер? — неуверенно тянет она.       — Добрейший, — одаривает её самой радушной из своих дежурных улыбок Кэйа. — Будьте так добры, позовите господина Дилюка.       — Господина?.. — всё так же потеряно хлопает глазами девушка.       — Дилюка, — заканчивает за неё Кэйа, кивая.       — Одну секунду, я доложу о вас, — наконец перестав поражённо хлопать глазами, хмыкает горничная и аккуратно закрывает дверь.       Кэйа слушает удаляющийся цокот каблуков и оборачивается к своим продрогшим товарищам и коротко показывает им большой палец, мол, к успеху идём, не волнуйтесь. Те не волнуются. Те всё ещё в шоке, что капитан вообще предложил подобное, но предпочитают молчать.       Кэйа снова поворачивается к двери и под нагнетающий стрёкот сверчков продолжает вслушиваться в то, что творится за ней. Тяжелые, быстрые шаги не заставляют себя ждать. Спешно спускаются по лестнице, пересекают холл. У самого порога на пару секунд стихают. Затем медная ручка поворачивается и дверь снова распахивается, на этот раз являя всем присутствующим самого хозяина винокурни.       Кэйа сталкивается с хмурым взглядом алых глаз и вдруг замирает, растеряв все слова и мысли. Просто смотрит на недовольного винодела. Тот тоже молчит. Внимательно оглядывает его с ног до головы и складывает руки на груди. И в эту секунду Кэйа вдруг с ужасом понимает, что вообще натворил. Он чёрт знает сколько не виделся с Дилюком, а теперь пришёл с кучкой подчинённых на винокурню проситься на ночлег? Да как ему вообще такое в голову пришло?! Видно, он давно не заходил в библиотеку. Забыл, что безумие не является синонимом компромисса.       Пауза затягивается. Кто-то из солдат за спиной Кэйи неловко кашляет. Вздрогнув, капитан наконец отмирает. Отводит взгляд от прожигающих его алых глаз и спешно натягивает свою фирменную ухмылочку. Отступать уже некуда, за ними Мондштадт, как говорится.       — Вечер добрый, господин Дилюк. Простите за столь поздний визит. Тут такое дело… — он мнётся, неловко ероша волосы на затылке, наполовину искренне, наполовину выступая на аудиторию за своей спиной. — Мы с ребятами возвращаемся из затяжной экспедиции. До города ещё пару часов ходьбы, а мы порядком устали. Темнеет стремительно, да и дождь начинает накрапывать…       Последнее — откровенная ложь. На небе полтора облачка, и те — белые и пушистые. Но Кэйа будет играть все карты, до которых сможет дотянуться.       — Сочувствую вашей ситуации, — максимально безразлично произносит Дилюк. — Но позвольте поинтересоваться, при чём тут я? — он окидывает изучающим взглядом солдат и виноградники за их спинами, а затем снова глядит на Кэйю.       — Мы подумали, что как жест доброй воли, возможно, господин Дилюк великодушно пустит нас переночевать, — медово мурлычет капитан.       — Очень самонадеянно с вашей стороны, — хмыкает Дилюк.       — Оказывать посильную помощь рыцарям ордена — долг каждого гражданина Мондштадта, — вдруг чеканит один из солдат, самый юный. Кэйа посылает ему грозный зырк.       — Да что вы, — фыркает Дилюк, смерив наглеца хмурым взглядом. — Мне всегда казалось, это орден служит народу, а не наоборот.       Тот тушуется. И Дилюк, довольно хмыкнув, снова переводит взгляд на капитана. Кэйа внимательно изучает его лицо, пытается уловить намёк на то, в какую сторону ему врать. По всей логике, если бы Дилюк хотел их прогнать, он бы уже это сделал. Но он молчит. Поэтому Кэйа продолжает.       — Не сочтите за наглость, — разводит руками он. — Мы бы не стали проситься к вам. Но нас порядком задержали хиличурлы, попавшиеся на пути. Мы собирались быть в городе до темноты.       Дилюк всё ещё внимательно изучает его лицо. Царапину на скуле. Иголки в волосах. Хмурится в лучших традициях. Но в итоге всё же исключительно тяжко вздыхает и кивает ему:       — Так уж и быть, я пойду вам навстречу. Но у меня есть условие.       — Мы внимательно слушаем, господин Дилюк, — заинтересованно склоняет голову Кэйа.       — Раз уж вы здесь, принесите хоть какую-то пользу. Обойдите территорию виноградника и зачистите слаймов, которых найдёте. Они ужасно досаждают нам в последнее время. К вашему возвращению будут готовы ванны и комнаты.       Кэйа открывает рот, чтобы что-то ответить, но Дилюк просто закатывает глаза и захлопывает дверь, не желая продолжать расшаркивания. Обидно, но, если честно, это Кэйа ещё малой кровью отделался. Он невольно усмехается себе под нос. И, под недовольный бубнёж и без того уставших товарищей, плетётся делать обход виноградников.       Благо, слаймов попадается всего по горстке в двух местах. Кэйа подозревает, что Дилюк послал их больше для вида, чем для реальных разборок с проблемой. В конце концов, его пылающий феникс выкашивает этих паразитов только так. Ему ни к чему помощь ордена.       Тем не менее, их уставшая компания даже эти две зачистки проводит непозволительно долго. Что, конечно же, не упускает шанса прокомментировать Дилюк по их возвращении.       — Я уж было подумал, что вы решили всё же дойти до города, — недовольно хмыкает он, отставляя чашку с чаем и поднимаясь из-за стола. — Мы не ждали гостей, на винокурне сегодня всего две горничных, — хмуро объясняет он. — Поэтому в вашем распоряжении всего три комнаты — одна для капитана и две для всех остальных. Надеюсь, как-нибудь разместитесь. Кровати там двуспальные, — уточняет он.       — Ничего страшного, мы все вместе не один день под дождём на земле спали. Одну кровать на двоих уж как-нибудь поделим, — смеётся один из солдат.       — Нас бы устроило даже если вы нас в одной комнате рядочком на полу уложили, — поддакивает второй.       — Не подавайте господину Дилюку идеи, — усмехается Кэйа. Тот посылает ему испепеляющий зырк.       — Ваши ванны остывают, — напоминает он, сложив руки на груди. — Их всего две. Помоетесь тоже по очереди.       — Капитан, идите первым, — хмыкает самый молодой из ребят. — А мы бросим жеребьёвку.       — Нет, идите сперва вы, — качает головой Дилюк. — А мы с вашим капитаном пока побеседуем, — цедит он, буравя Кэйю хмурым взглядом. — Хилли, доложишь, как они закончат, и будет готова ванна для сэра Кэйи. Мы будем в кабинете.       Не дожидаясь никаких реакций, он просто разворачивается и идёт в вышеуказанный кабинет, хмуро махнув Кэйе идти за ним. Солдаты потеряно переглядываются, и Кэйа со смущённой улыбкой машет им, мол, идите, не волнуйтесь, всё в порядке, прежде чем последовать за Дилюком. Но, честно говоря, он и сам не слишком уверен насколько всё в порядке, и что именно его сейчас ждёт.       — Премного благодарны за вашу гостеприимность, господин Дилюк, — встревоженно посылает им вдогонку самый юный из солдат, вероятно в попытке смягчить участь капитана.       Дилюк заходит в кабинет и просто останавливается в паре шагов от двери, сложив руки на груди. Кэйа заходит следом с опозданием в пару секунд:       — Слушай, я правда не знаю, какой чёрт меня дёрнул вот так заявиться, — виновато бормочет он, — я тебе клянусь, меня ноги сами пр…       Дверь за его спиной щёлкает. Дилюк тут же оборачивается, шагает к нему вплотную и вжимает в эту самую дверь.       — Четыре дня, значит? — шипит он, впиваясь в него взглядом.       — Ну ты же знаешь, всегда бывают погрешности…       — Три недели?! Три недели — это не погрешность, — агрессивно тыча его в плечо пальцем возмущается тот. — Это уже целый грех. Даже два.       О, будьте благословенны архонты. Дилюк злится, потому что соскучился. Кэйа облегчённо смеётся.       — Смешно ему, — бурчит Дилюк. Кэйа так умиляется с этого, что чмокает его в нос, вызывая ещё более агрессивное бурчание и ещё более сильный тык в плечо.       — Думаешь, мне хотелось там торчать? — устало вздыхает он, потирая пострадавшее место. — Я уже успел испугаться, что мне всё наше примирение приснилось.       — Ты опять? — недовольно зыркает на него Дилюк.       — Почти месяц прошёл, — всё их прекрасное утро и правда смазалось для Кэйи в сладкий морок. — Это не в твой огород камень, честно, — он примирительно гладит Дилюка по руке. Но потом хитро щурится: — Ну только если капельку, — и делает наигранно обиженную моську: — Дверь прямо перед носом захлопнул…       — Укушу, — грозит Дилюк.       — Укуси, — томно выдыхает Кэйа и тянется к его губам.       И ни капли не удивляется, когда Дилюк действительно кусается. Правда, совсем не сильно — больше из принципа. Ведь следом он сразу же скользит пальцами Кэйе на затылок и охотно отвечает на поцелуй. Более чем охотно. Архонты, как он на него отвечает. Жадно, напористо. Восхитительно, невероятно, умопомрачительно. У Кэйи есть ещё сотня эпитетов и он бы непременно шептал их все сейчас, если бы его губы не были заняты чем поинтереснее.       Он прижимается к Дилюку сильнее, тот плотнее жмёт его к двери. Этот Дилюк уже не лежит беззащитно на барной стойке, не ослаблен кровопотерей и ранами. У Кэйи всё внутри трепещет от того сколько силы в нём сейчас. Голова идёт кругом. От горячих рук Дилюка, что так сладко обжигают даже через одежду. От ощущения того, что наконец снова до него дорвался. От осознания того, что там, за дверью, подчинённые уверены, что у них тут серьёзный неприятный разговор. От всего сразу. Кажется, даже ноги подкашиваются, но благо его держат так крепко, что упасть не получится даже при всём желании.       Руки скользят по телу смелее. Воздух и дыхание становятся какими-то совершенно неважными второстепенными глупостями. Кэйа горит, Кэйа плавится. Ему настолько хорошо, что умереть кажется проще, чем оторваться от желанных губ.       Но колено Дилюка вдруг вжимается между его ног, и он всё же как-то умудряется.       — Люк, Люк… ах… не распаляйся, — отстраняется он, приложив усилие настолько титаническое, что о нём в пору слагать легенды. — Ты не представляешь, насколько мне сейчас требуется ванна, — пыхтит он сквозь сбитое дыхание.       Тот тоже дышит тяжело, глядит почти с укором, но всё же облизывает губы и вынимает из его волос целый прутик с двумя листьями:       — Догадываюсь.       На самом деле вся эта хвоя в причёске как раз-таки мелочи. Кэйа имеет в виду несколько недель сомнительной гигиены и редкую смену одежды. Конкретно в этой он разгуливает уже дня три. И, увы, это не единственная проблема.       — И ещё… я… — Кэйа решает сразу выложить все карты, раз уж речь зашла о чём-то таком. — Я не думаю, что меня сегодня на что-то хватит… — тоскливо морщится он. — Я просто с ног валюсь. Даже хуже, чем в прошлый раз. А ты нас ещё и за слаймами погнал…       И это не преувеличение. Если в тот раз это была усталость одного долгого изнурительного дня, то сейчас это была хроническая трёхнедельная измождённость: ведь в перерыве между разведкой и битвами со всеми подряд он с отрядом спал, где попало, и ел, что придётся. Кэйе и самому обидно до ужаса, но если у него и были какие-то последние силы, то все они десять минут назад ушли на чёртово задание от Дилюка.       — А что, — изгибает бровь тот, — надо было расцеловать тебя прямо на пороге перед всеми твоими бравыми солдатами?       — Честно? — устало ухмыляется Кэйа. — Я бы не отказался.       — В следующий раз буду иметь в виду.       — В сле..?       Дилюк не даёт ему договорить, снова сминая его губы в поцелуе. Всё таком же жарком и чувственном, что голова идёт кругом. Кэйа мычит — разве что не стонет — ему в губы и с неимоверным усилием, но всё же снова отстраняется.       — Дилюк, я серьёзно, — умоляюще выдыхает он. — Я не то, чтобы не хочу…       — Кэйа, я не дурак, — закатывает глаза тот. — С первого раза понял. И не претендую. Или хочешь сказать, даже на поцелуи сил нет?       — Есть, н…       — Ну вот и помолчи тогда, — перебивает он, снова притягивая его к своим губам.       И на этот раз Кэйа совершенно не видит причин сопротивляться. Дилюк всё понимает и просто хочет его целовать. Архонты. Кэйе до сих пор не верится, что это все ему не снится. Он ныряет пальцами в алые волосы и позволяет себе окончательно забыться в ощущениях. Выразить всю свою тоску, вкусить чужую. Наверстать эти чёртовы три недели друг без друга. Они прерываются лишь чтобы отдышаться и посмотреть друг другу в глаза. Так много хочется сказать, так мало на это сил. Поэтому пока они предпочитают говорить без слов, этими самыми поцелуями. Возвращаясь к желанным губам снова и снова.       Утолив первичный, агрессивный голод по чужим прикосновениям, они расслабляются. Замедляются. Поцелуи становятся тягучими, медовыми. Объятия мягкими. Поглаживания спокойными. Жар становится теплом. Умиротворяющим и таким домашним. Кэйа размякает, совершенно разнеживается. Он не ведёт уже ни малейшим образом — вся инициатива сейчас у Дилюка. И Кэйа готов остаться так хоть на целую вечность. Хоть на две вечности. Лишь бы это всё не заканчивалось. Как же хорошо…       Стук в дверь раздаётся так внезапно, что они оба едва не подпрыгивают. Кэйа рефлекторно выдыхает усмешку, а брови Дилюка сходятся на переносице.       — Господин Дилюк, ванна для сэра Кэйи готова, — звучит голос горничной.       — Спасибо, он сейчас подойдёт, — отвечает Дилюк.       — Поняла вас, — отзываются из-за двери и следом слышится удаляющийся цокот каблуков.       Кэйа и Дилюк переглядываются. Дилюк проводит большим пальцем по его щеке, вздыхает и мягко чмокает его в губы:       — Пора расставаться, капитан.       — Не хочу… — хнычет Кэйа, не давая ему отступить назад, прижимая обратно к себе. — Можно мы просто будем целоваться, пока я не отрублюсь? — предлагает он. — А потом просто выброси мою спящую тушку в виноградники. Ребята меня утром подберут, и я им скажу, что за их ночлег я доблестно заплатил своим изгнанием.       — План, конечно, хорош, — усмехается Дилюк, не предпринимая ни малейших попыток вырваться. — Но нельзя, — качает головой он. Кэйа жалобно сводит брови домиком. Дилюк утешающе прижимается носом к его щеке и шепчет: — Эй. Ты просто представь… Сейчас примешь ванну, наденешь свежую рубашку, ляжешь на чистое постельное и… — он чуть поворачивает голову, опаляя его ухо горячим шёпотом: — выспишься.       — Дилюк, какие безумно возбуждающие вещи ты говоришь, — блаженно выдыхает Кэйа, усмехаясь.       Дилюк тоже улыбается. Смотрит на него так спокойно и тепло. Он ведь и сам бывал на множестве сложных миссий — прекрасно понимает его запредельный уровень усталости. И что ванна и чистая постель сейчас будут выше любых мирских наслаждений. И от этой заботы желание остаться и просто целовать его до потери сознания становится только сильней. Но в отличие от Кэйи у Дилюка всегда есть сила воли в запасе. Даже с избытком.       — Всё, иди давай, — наконец выскальзывает из ослабевших рук Кэйи он. — Вода остывает.       И мягко, но решительно, выставляет его за дверь.       Кэйе кажется, что любить Дилюка ещё сильнее невозможно — просто некуда. Но стоит ему опустить своё измождённое тело в тёплую мыльную водичку и откинуться затылком на бортик ванной, как под собственный стон абсолютного блаженства, понимает, что очень даже возможно. Например, прямо сейчас. Потому что благодарность за то, что он не поддался на его уговоры и всё же отправил сюда, затмевает собой самые высокие горы Ли Юэ. Кэйа усмехается себе под нос. Вот уж он не думал, что когда-нибудь будет благодарен Дилюку за то, что тот выставил его за дверь. А потом понимает, что вообще-то надо было вовсе брать Дилюка с собой, потому что какими правдами и неправдами он будет себя уговаривать выйти из ванны и не уснуть прямо тут — вопрос.       Спасает его в итоге Аделинда, которая стучится как раз когда он, домывшись, уже по десятому кругу безуспешно уговаривает себя встать и начать одеваться. Она легонько стучит в дверь и просит, если не сложно, поторопиться — хочет поскорее убраться и уже отходить ко сну. Эта замечательная женщина знала их с Дилюком ещё совсем мальчишками: вечно бубнила, что негоже господам вести себя, как разбойники, но всегда с улыбкой наблюдала за их неаристократичной беготнёй по виноградникам; выгоняла с кухни, чтобы не портили аппетит перед обедом, но тайно проносила им печенье, когда их лишали сладкого; всегда прикрывала их крупные оплошности, но неизменно гоняла метлой по двору за мелкие. И, кажется, в её глазах они так и остаются этими самыми мальчишками, несмотря ни на что — Кэйа ведь прекрасно понимает, что она бы не посмела поторапливать кого-то другого. И будь он хоть немного менее уставшим, он бы обязательно сказал, что уберёт всё сам, и чтобы она шла отдыхать и не волновалась. Но сейчас он даже банально не может вытащить себя из воды без кнута, так что остаётся только пообещать, что он выйдет через две минуты, и всеми правдами и неправдами это обещание выполнить.       И ему воздаётся сторицей. Потому что, когда он наконец вываливается из двери — с полотенцем на плечах, в домашних штанах и полурастёгнутой свободной рубашке — и начинает бормотать извинения за то, что задержал её, та жалостливо сводит брови и, приложив палец к губам, тянет его ближе. Шепчет, что на самом деле всё в порядке и ко сну она отходить совсем не собирается, а прислал её под этим предлогом Дилюк, заволновавшись, что Кэйа слишком уж долго не выходит. Она берёт с него обещание, что он её не выдаст, а потом порывисто и крепко обнимает, едва ли не больше них довольная, что они помирились. Кэйа даже не пытается скрыть смущённо-радостной улыбки, когда она отстраняется и треплет его по щеке, прежде чем подтолкнуть дальше по коридору, сообщив в какую из гостевых спален ему следует направиться.       А ещё благодаря этому маленькому откровению, Кэйа совершенно не удивляется, когда за дверью указанной комнаты обнаруживается Дилюк собственной персоной, сидящий на приготовленной для Кэйи кровати и очевидно ожидающий его. И Кэйа более чем рад его видеть, вот только…       — Люк, если что, я не шутил про усталость, — на всякий случай уточняет он, снимая со своей шеи полотенце и бросая его на спинку стула.       — Почему ты так уверен, что я пытаюсь залезть к тебе в штаны? — поджимает губы тот.       — Я бы пытался, — пожимает плечами Кэйа. Враньё безбожное, как показывает практика, но надо же держать марку.       — Ну я — не ты.       — Точно. Это же я в тот раз на барной стойке возб…       Кэйа скорее хлопает себя по губам. Чёртов автопилот чёртового капитана кавалерии. Он ведь прекрасно понимает, что для Дилюка это не шутка, а удар по самому уязвимому месту.       — Прости, прости, я не… — спешно мотает головой он. — Не слушай меня вообще, у меня сейчас никаких фильтров нет. Я выжат как… как не знаю что.       — Вижу, — хмуро цедит Дилюк, прожигая его недовольным взглядом. — На твоё счастье.       Но затем, видимо, осознаёт, что Кэйа тревожно застыл посреди комнаты, и всё же смягчается. Вздыхает, потирая лицо, словно пытаясь физически разогнать своё недовольство, а затем откидывает одеяло и посылает Кэйе уже куда более спокойный взгляд:       — Ложись давай, — он старается звучать как можно мягче.       Кэйа облегчённо выдыхает. Идёт к нему, мягко проводит ладонью по его щеке и чмокает в губы в качестве извинения, прежде чем довольно завалиться рядом — со вздохом полным блаженства, утопнув в целых трёх мягких подушках, явно сложенных так специально и совсем не горничной. Он слышит усмешку Дилюка, довольно жмурится и зевает. Дилюк укрывает его таким же непозволительно мягким одеялом, и Кэйа в который раз думает, что реальность просто не может быть настолько восхитительной. Он тянется, подпирает голову рукой и глядит на Дилюка с усталой благодарной улыбкой.       — Листья с иголками ты решил на память сберечь? — интересуется тот, смахивая с постели веточки, которые сыплются из волос Кэйи, как из беличьего гнезда. От его недовольства не осталось и следа. Он снова тёплый и ласковый. Кэйа гладит его по бедру, которое так удачно расположилось прямо перед ним и обречённо морщит нос:       — Ты хоть представляешь, сколько надо времени, чтобы их все выпутать?       Дилюк понимающе хмыкает.       — Где это ты так?       — Митачурл со щитом, — снова зевает Кэйа. — Знатно меня повалял, собака. Вон даже лик мой прекрасный поцарапал, — он недовольно тычет в алую ссадину на своей скуле.       — Ну, это мы сейчас починим, — хмыкает Дилюк. — Я, собственно, затем и пришёл.       Он лезет в карман своих штанов и достаёт маленькую жестяную баночку.       — О, это та?.. — Кэйа заинтересованно берёт его за запястье и чуть поворачивает его руку, чтобы разглядеть получше.       Это то лекарство, что он позаимствовал из запасов Барбары и передал ему вместе с одеждой перед экспедицией. И да, именно позаимствовал. Как говорится, Барбара точно не узнает, что оно для Дилюка, если вообще не узнает, кто его умыкнул. Кэйа уверен, что Дилюк бы такой подход не одобрил. Но, благо, тот не спрашивает, как Кэйа его раздобыл, а только отвинчивает крышечку и набирает самую капельку перламутровой мази на безымянный палец.       — Да, она самая, — говорит Дилюк, сдвигая мизинцем мешающую синюю прядку и аккуратно обрабатывая ссадину. — Отличная вещь, кстати. Спасибо.       Он легонько дует на ранку — та пощипывает, пока затягивается — и Кэйе становится так тепло, словно они снова в детстве и заклеивают друг другу разбитые коленки. Но это тепло довольно быстро перебивают совсем недетские мысли. Он хитро щурится и уточняет:       — То есть, ты зажил уже?       — Я бы за эти три недели и без такой мази давно зажил, — хмыкает Дилюк, завинчивая крышечку и убирая мазь на тумбочку. — Но да. Всё в полном порядке.       Кэйа тянется к вырезу на его рубашке и ведёт пальцем по открытой коже, пока не упирается в ткань.       — Покажешь? — лукаво ухмыляется он, повисая пальцем на клине выреза.       — Напомни, кто там к кому в штаны пытается залезть? — хмурит брови Дилюк, но в его интонации слышится ухмылка.       — Так я и не отрицал, что буду, — пожимает плечом Кэйа, невинно хлопая глазом.       — Силы вернулись? — насмешливо изгибает бровь Дилюк.       — Не-а, — тоскливо вздыхает Кэйа и роняет руку обратно на кровать, а затем и голову на подушки. Флиртовать — не мешки ворочать. А вот что посерьёзней… — Зря я тебя вообще всполошил. Надо было просто идти себе в город, — он снова отчаянно широко зевает.       — Глупости не говори, — легонько щёлкает его по носу Дилюк. — Правильно сделал, что пришёл. Отдыхай и не выдумывай, — он склоняется к нему и мягко целует в то место, где была ссадина. — Потом покажу всё, что захочешь.       Он отстраняется и легонько поглаживает его щёку кончиками пальцев. Кэйа глядит на него с бесконечным обожанием. Так хочется сказать что-нибудь в ответ, но даже открыть рот уже кажется непосильной задачей. Обещанные Дилюком свежая рубашка и мягкие подушки делают своё дело, размаривая его окончательно. А ещё его ласковые пальцы. Особенно его ласковые пальцы. Веки смыкаются сами. И Кэйа не замечает, как проваливается в сон.