Золотой миф

так, в зубах зажат,

мучительно нёбо жжет

этот очень, очень простой сюжет:

королевич лежит, ресницы его дрожат,

злая ведьма сон его стережет.

В. Полозкова

Сознание отряхивало пыль с воспоминаний тысячелетней давности, воскрешая места и события давно ушедшие и оттого бледные. И вырастал в памяти золотой город, окутанный величием и благостным сиянием. Я не помнила дома — Йотунхейм отец покинул через несколько дней после моего рождения, дождавшись, когда остынет тело женщины, лица которой я даже не видела и к которой никак не могла приладить слово «мама». Я помнила лишь истории, расказанные Фриггой — она знала мать. Потом мне долго снились эти идеальные картинки чужой юности, первых заклинаний и девичьих грёз. Фригга говорила, что мама лучше многих плела чары, пела, а когда она танцевала, воздух вокруг неё сиял. Лишь эта некрепкая связь, которой я не чувствовала и о которой мне говорили другие, — связь с асиньей, некогда приятельницей Всематери, пустила меня в Асгард. Один нехотя позволил оставить в своём царстве синюшную, хилую девочку, которой его жена сплела новую личину и дала новый дом. Отца я видела редко — думаю, он не выносил наших встреч, а потом стал стыдиться: женщина, которую он любил, умерла, а дочку взяла на воспитание царица девяти миров. Он боялся Одина, опасался Фригги, не выносил Асгард, но не имел права оставить меня в мире вечного льда, где я бы не выжила. Сейчас я благодарна отцу за это. Но в юности — как мучительно стыдилась я синего великана! Как невыносимо хотелось зарыться глазами в ладонь, когда на величайших праздниках он стоял рядом — мне же, недавно услышавшей пересуды прислуги и из них узнавшей, что отец валялся в ногах Одина, выклянчивая у того место для меня, было нестерпимо тяжко от его присутствия… Сейчас я бы, конечно поступала иначе — хоть раз бы сказала ему, что благодарна, что люблю его. Но по всем канонам жизни и трагедий Еврипида, было поздно. Не помню, как нас познакомили с принцами и придворными детьми: в детстве всё выходит само собой. Уроки магии я слушала вместе с Локи; зубрила шаги танцев с Сиф и Фандралом; Тор учил меня драться. Мы не были, что называется, «не разлей вода», но иных наперсников не имели. Только вот остальные были причастны к принцам, золотому городу и божественности по праву рождения; я же, хилая полукровка, вынуждена была доказывать миру, что могу быть с ними. Приходилось идеально учиться всему: держать столовые приборы, кланяться, драться, плести заклятия и сдерживать рвущийся наружу холод. Поэтому единственным, кто понимал меня по-настоящему, был Локи. Ему отчего-то тоже приходилось доказывать всё, но по иной причине: отодвинутый в тень старшего брата, он был обязан отстоять свою значимость. Связанные этим пониманием, мы стали безусловностями друг для друга. С каких-то пор мы вправду стали неразлучны; я не могла думать о себе, не думая о Локи. Просто и ясно — есть я и есть он, и это мы, всегда были и всегда будем. Он поджигал дрова в камине, а я могла ради забавы навести в классной комнате вьюгу, и уроки истории отменялись. Мы часто нарушали комендантские часы и смотрели на звёзды; пряталась от Хеймдалля и находили щели между мирами. Одна из таких вылазок чуть не стоила нам жизни. Мы много читали про Утгард. Это место, окружённое облаками обтекаемых фраз, выкованное из латунных недомолвок и медных условностей, было для нас с царевичем заветным, в которое рвешься попасть, а взрослые не разрешают — мал, недорос, опасно, нельзя, и так далее, и тому подобное. Мы же лелеяли жажду вкусить запретного плода, греша на безосновательность взрослых страхов: обычно ничем, кроме сбитых коленей или оцарапанных щёк, дело не кончалось, а полуправдой сыт не будешь. Надо было послушать Фриггу, а затем и Хеймдалля, говоривших, что в Утгарде делать нечего — особенно наследному принцу и его товарке, которую он всюду таскал с собой, как собачку. Надо было смириться с тем, что Беврёст для нас закрыли, едва узнав о намерениях. Мы же, нетерпением, юностью и недоговоренностью раззадоренные, научились ткать купола, за которыми всевидящее око теряло свои способности. Почти как прятаться за гобеленом, зная наверняка, что тебя не найдут, пока ты сам не захочешь. Кто же знал, что взрослые были правы. В Утгарде время текло иначе. Густое, как мёд, оно ощущалось кожей и липло к лицу. Минуты громоздились на локтях и коленях, цепляли волосы, стекали с висков, и обросший кустом застывшего и кристаллизовавшегося времени путник вынужден был пробираться сквозь лес медленно, цепляясь за все ветки. Мы стряхивали время с рук, а оно копилось в ладонях. Магия сквозь плотное пространство пробивалась нехотя, не справляясь с сопротивлением воздуха. Утгард умирал. Железный лес в первую же минуту, стоило вылезти из червоточины, порвал рукава рубашки и оставил пару тонких, как нитка, царапин на лице. Выбираясь из вороха опавших металлических пластин — листьев, ржавых и влажных, — я схватила Локи за руку, чтобы не упасть. — Может, обратно? — Перестань канючить, — отрезал принц, дёргая меня за собой. — Жеманство и фрейлинскую нежность ты оставила дома. Здесь этим никого не купишь. Я пыхтела, с трудом поспевая за ним. Лесу конца и края не было. Может, весь мир и был лесом? — И где злая колдунья? Я читала пророчества и сказки, я хочу посмотреть! Он оглянулся, чтобы непременно ядовито ответить, но пришлось ловить меня — пола плаща зацепилась за ветку и со всей силы напомнила мне о законах притяжения. Локи подхватил меня под локти, а потом жестом, опередившим мои мысли и реакцию, перехватил за талию, наклоняясь к земле. — Сказки она читала, — проворчал принц, выдергивая край моего плаща из шипов какого-то кустарника. Нетвёрдо упираясь рукой ему в плечо, я неудержимо краснела. — Брать с собой женщину было самонадеянно. Он выпрямился, хмурый, кожаными нашивками на плече вспахивая воланы моей рубашки. Отчего-то сейчас привычка к его близости, рождённая тренировками, забылась на мгновение, и я подумала, что кроме корсета и рубашки меня от него ничего не защищало. И он этого даже не замечал. — Идём, — бросил он и для надежности взял меня за руку огрубевшей ладонью. Лес смыкался над нашими макушками, скрипел, как полагается старому железу — и мне становилось не по себе от того, что никого живого вокруг не было. Я пыталась определить цвет неба, время суток, привязать небытие Железного Леса к привычной системе координат, но место, описывающееся как конец всего, лежавшее на краю бездны, не покупалось на такие уловки. Я остро чувствовала медленное, сонное и тяжелое, как одеяло, дыхание времени. И когда деревья, не расступаясь, но словно приподняв ветки, явили нам пещеру с чёрным провалом неясного пространства, я смогла сформулировать для себя это липкое впечатление от замедленного течения минут — спешить было некуда. Некуда было вообще идти. Время переставало двигаться. Локи поправил манжеты — я знала, что там прятались кинжалы. Искусством призывать вещи из воздуха мы ещё не овладели, и я сама могла бы сойти за торговку дорогим оружием: кинжалы были рассованы повсюду, в рукава, голенища сапог, в корсаж и корсет. Лук и стрелы я не любила за количество мороки и тяжелый колчан, больше доверяя руке, чем глазу. За поясом, прикрытый рубашкой, грелся о кожу кинжал, подаренный принцем. Но быстрый пересчёт ледяных клинков не успокоил. Локи едва шагнул к пещере, как я схватила его за плечо и оттащила за ствол дерева. — Сдурел? Мое шипение разбегалось в разные стороны, отраженное от железных листьев. — Испугалась? — парировал Локи. Я прищурилась. Густой воздух становился сизым от моей злости, кристаллизовался в предвестник снега. Принц поджал губы. — Какая ты скучная, Скади! — процедил он, выглянул из-за дерева и мягко пошевелил пальцами, собирая магию. Ленты зеленого света медленно, нехотя преодолевали воздух. Будто сквозь воду плыли. Я отряхнула с рук время, но жест оказался бесполезным — мгновения налипли снова. Струя магического потока здесь была обнажена, не скрыта воздухом и пространством. Видя, как она медленно ползёт, я осмелилась взять принца за руку и, зажмурившись, занялась тем, что переливала магию из своего сосуда в его. Этому нас не учили, отговариваясь сложностью и интимностью процесса, но мы выучили сами, что ничего интимного здесь не было — только острое чувство чужой души под рукой. — Холодно, — пожаловался Локи. Я давно знала, что моя магия другими ощущалась как снег и вьюжный ветер. Не желая поддаваться уколу, я толкнула его плечо своим: — Неженка. Но лента, слабо искря сквозь тугой воздух сплетением синего и зеленого, стала быстрее продвигаться. Небольшое усилие, обозначенное сильнее сцепленными пальцами, и чёрная пасть пещеры озарилась светом. Там не было никого, но количество вещей сполна заменяло отсутствие жизни. Прялка и ткацкий станок — как неотесанная попытка сойти за норн; стол с вереницей трав, некогда живых и настоящих, но ныне увядших — здесь ничего живого не умело долго жить. И — золото. Оно было повсюду: золотые монеты, слитки, застывшие капли, будто смолы, украшения, цепи, куски, статуэтки — всё, что можно было себе вообразить. Испарина скатилась между лопаток. — Теперь веришь в сказки? — шепнул мне Локи. Я не заметила, что прижалась спиной к его груди, выглядывая из-за дерева. Перед моими глазами оживала старая-старая сказка. В месте, где время умирает, собранное в горсти, невольно чувствуешь три вечности — прошлое, настоящее и будущее — иначе. И я, деля вдохи на пару с ними, вспомнила то, чего ещё не случилось. Всему виной была — будет — есть — Ангрбода. Она не развязала войну — норны уготовили ей участь повода, но не причины. И все легенды в тот миг сбывались одновременно. Ангрбода была старше нас, меня и Локи, на несколько вечностей: застала те времена, которые к нашему рождению успели разложить в формулы легенд и сказок, разобрать на строчки песен. К тому моменту, когда я выросла и вошла в совершеннолетие под сенью Асгардского дворца, она постарела, лишённая магии Идунн, влачила жизнь в Железном лесу и ткала крамолу. О ней не вспоминали, её имя (как впоследствии и моё) не произносили. Ангрбода была обречена не на одиночество, но на забвение. Не найдя и тени понимания в мире богов, она спустилась к людям — босоногая, простоволосая, вместо подарка неся в раскрытых ладонях горе. Полностью соответствующая своему имени. Волосы её загорелись рыжим, выжигая седину; Ангрбода стёрла морщины и придала лицу самое бесхитростное выражение. Она ступила на землю Мидгарда, и каждый шаг её сиял золотом. Это от неё они узнали, что сияние огня — не самая страшная вещь в мире. Она зажгла глаза людей алчностью, развязала войны на земле, сплела клубок из жадности и злости. Увидев, как пылают города, подожженные ради золотого куска, заразив человечество чумой грехопадения, Ангрбода вернулась в Утгард, удовлетворённая и счастливая. Растила волков, собственных бастардов, следила за Железным Лесом, и шорох её веретена, в котором вместо нити была чистая злоба, изредка можно было услышать сквозь тяжелый сон. И вот мы пришли к ней, а пещера её оказалась пуста. Локи вцепился в мой локоть. — Пошли. Я задрала голову. Он неотрывно смотрел в глубину пещеры, и глаза его вспыхнули опасным, остервенелым упорством. — С ума сошёл? В логово ведьмы?! Бесполезно было что-то говорить. Он поволок меня за собой, цепляя об кусты, ветки и сучки, а потом деревья расступились, и мы перешагнули границу, за которую заходить было нельзя. Время скатилось с ладоней и утекло под ноги, задышалось сразу легче и головокружительнее, и я, оглядываясь, постоянно натыкалась на вещи, которые вылезли из сказок. Знание будущего испарилось, и это пугало меня. Локи, ступая мягко, обошёл всю пещеру. — Лавка древностей, — усмехнулся он. — Или ловушка. — Ты смотри-ка, — протянул он, подцепив пальцем пряжу, — это же волчья шерсть! Зря ты звала её ведьмой, обыкновенная пряха, и всё тут. Я огляделась. — Странно, что веретено брошено. С ним обычно не расстаются… Нет, Локи. Он замер, занеся руку над веретеном, взглянул на меня хмуро. В пещере все движения отдавались эхом, и мы замерли, занятые переглядкой, когда слух уловил шорох, явно с нами не связанный. Мы обернулись. Сквозь деревья наступал туман — густой, платный, сизый. Больше похожий на дым. Локи за моей спиной всё-таки схватил веретено, острие его рассекло воздух упруго и громко, я обернулась, готовя словесные тумаки для принца, и в то самое мгновение кончик веретена едва коснулся ладони Локи. Будто вещь обладала разумом и хотела кусаться — ничем больше нельзя было объяснить это. Я увидела острый блеск веретена, каплю крови на руке Локи, но сказать ничего не успела — за спиной послышалось пение.

настало время

меча и блуда,

щита разбитого,

ветра, волка,

погибели мира;

человек человека

не пощадит.

Голос проносился сквозь сопротивление пространства, словно разрезал его, и дурное предчувствие скатилось по спине. То была Ангрбода — некому было здесь петь, кроме неё; как некому было петь предания Рагнарёка. Мгновение — и она вышла из тумана. Низкая, сухая старуха, раненная морщинами и сединой, простоволосая, с корзинкой, из которой выглядывали, поскрипывая, железные ветки с редкими листьями, она бы и не была похожа на ту, о ком сложено столько сказок, если бы не глаза. Никогда прежде я не видела таких бесконечных провалов на лице. Что-то мелькало за её спиной, чёрными всполохами сквозь туман. Она отвела руку назад, жестом ласки раскрыла ладонь, и сквозь сизое облако проступила волчья морда, носом тыкавшаяся ей в пальцы. Ангрбода не удивилась нашему присутствию, словно нас вообще не было. Она поставила корзинку на стол, сдвинув вялые травы, и жестом разожгла очаг, и какое-то варево тут же забулькало в котле. Я подумала сперва — зелье, но запахло обычным гороховым супом. — Что привело асов в приют забвения? — спросила она голосом, который можно назвать даже молодым. — Любопытство, — ответил Локи, и стоило ему открыть рот, что-то изменилось. Ангрбода замерла над столом, так и не кончив пересчёта железных прутьев, оглянулась — серебряная седина скатилась по плечам и почти коснулась земли. Ведьма вперилась чёрными глазами в Локи. — Укололся веретеном? Она шагнула к нему, протягивая пустую руку, и быстрее, чем мы успели сообразить, коснулась ладонью его лба. — Спи, царевич, ты устал. Локи, как во сне, прошёл несколько шагов и опустился на сваленную в углу кучу шкур. Я собралась было броситься за ним, но жестом Ангрбода подозвала туман, и тот, стелясь по земле, окутал мои ноги жарким, душным дымом. — Что ты с ним сделала? Ведьма взмахнула рукой, и туман спрятал меня с головой, залился в рот, и я захлебнулась. Плохо помню, что было дальше. Я очнулась в углу, около очага, который изредка бросал в меня искры. Тумана не было — остался жар, тяжеливший голову и плавящий мысли. Я огляделась. Локи лежал с закрытыми глазами, словно спал, а рядом у прялки сидела ведьма. Нить, выходившая из прялки, сама складывалась в гобелен, и я пригляделась к ожившим рисункам. Небо скатывалось, чья-то чёрная тень бок о бок к Одину, реки крови… Этого предания нам не рассказывали перед сном. Легенду, забытую и вычеркнутую, перед казнью рассказал отец. Я тогда не понимала, зачем. — Что ты сделала? — прохрапела я, не находя сил, чтобы встать. — Он спит, и всё. Ведьма, наклонившись, провела ладонью по его лбу — и мягкое свечение объяло её руку, выжигая морщины. — Тебе нужна свежая кровь — бери мою. — От полукровки-великанши ничего не взять, — бесцветно бросила она. Стоило ей отнять руку от Локи, как сияние стаяло, а морщины вернулись. Ведьма замерла, глядя на ладонь. Я не сдержалась и рассмеялась, хрипя. Ангрбода развернулась ко мне. — Кто он? Это не царевич! Я улыбнулась ей в лицо и пожала плечами. — Может, дело в тебе? Она ударила меня наотмашь, и я скатилась по стене, почти легла. Агония, рождавшаяся в жаре, выжгла все мысли, кроме одной: нас должны найти. Оставив меня, Ангрбода вернулась к Локи — не знаю, что она с ним делала. Я зажмурилась, складывая все оставшиеся силы в разрушение купола. Святая Идунн, пусть Хеймдалль увидит! Ведьма сыпанула чего-то в очаг, огонь вспенился чёрным, и темнота залезла мне под веки. Следующий приступ реальности — ослепляющий свет, крики Ангрбоды вперемешку с проклятиями, чьи-то руки, поднимающие меня с земли. По сиянию золотых прядей, мелькнувших перед глазами, я понимаю, что это Тор несёт меня, и у меня хватает сил только на одно слово: — Локи… — Всё хорошо, — говорит Тор, унося меня в свет, — всё хорошо, Скади. И я снова теряю себя. Дома мы не дождались взбучки: взрослые решили, что пережитого для урока пока хватит, меня отправили на осмотр в лазарет, а Локи несколько дней провёл в постели под пристальным вниманием матери. Но наше состояние мало кого уже волновало: Асгард готовился к войне. Эйр, осматривая меня, рассказала: — Он ведь убил эту ведьму, Хель её раздери, — она пыталась украсть у вас волшебство Идунн. Хвала норнам, ничего не вышло! Теперь ваны стоят у ворот. — У ворот?! — Да, разбили палатки у приступов города. Но пока бездействуют. Весь город жил предчувствием неотвратимого. Через день после этого разговора, я проснулась ночью от жары и обнаружила на теле ожоги. Они покрыли почти всю кожу — тянулись от стоп по ногам, к животу, сквозь рёбра, по груди до самой шеи и по плечам спускались к запястьям. Как кружево, но кожа болела, под ней свербело, с каждой минутой становясь хуже. Я скатилась с постели и, быстро одевшись (от прикосновений кожа вспыхивала), вышла в коридор. Хотела было пойти в лазарет — но ночью там всё равно никого не было, комнаты Эйр казались слишком далекими, и ноги сами принесли меня к покоям наследного принца — он уже оправился и вернулся у себе, но увидеться после Утгарда мы так и не успели. Силы ещё не покинули меня, когда Локи наконец отворил дверь. Уколол хмурым, заготовленным заранее взглядом, предназначенным любому нарушителю спокойствия, но, увидев меня, он тут же спихнул с лица это выражение. — Что случилось, Скади? Приступ духоты сковал горло, и я лишь отмахнулась, не вошла — утонула. — Дай слово, что никого не будешь звать. Поклянись. — Кого мне звать? Жара залилась в нос, рот, уши, плавила зрение, дергала меня за волосы и кусала, кусала, кусала… Я дёрнула головой, потом потянула воротник на платье, словно этот незамысловатый жест мог разом решить все проблемы. — Поклянись! — Хорошо, клянусь, — так отмахиваются от лепета засыпающего ребёнка. Я была готова дать ему затрещину, но даже не смогла поднять руку. Подумала, что неплохо было бы дойти до кресла у приоткрытого окна — там наверняка прохладно, — а потом поняла, что меня куда-то неумолимо тянет, и Локи вдруг оказался слишком близко, схватил — подхватил — отчего-то горячими руками и утянул прочь от окна, в полутемный альков, где стояла неразобранная постель. В углу комнаты, куда не доходил свет нескольких свечей, духота любовно забралась мне за ворот и сжала горло. Перед глазами плыло, и стало ещё хуже, когда жаркая ладонь развернула лицо. Я хотела было зажмуриться, но он тут же, раскусив моё намерение, едва заметно шлепнул меня по щеке — кончиками пальцев, не пощёчина, не оплеуха, но жест, призывающий ко вниманию и сознанию. Ни тем, ни другим я тогда не обладала. — Скади, не закрывай глаза! Смотри на меня! Пальцы заскользили по лицу, тронули лоб, и я вырвала из пространства вздох — дышалось тяжело, будто я была в горах. — Это после Утгарда? Тот туман не миновал тебя, — голос из колодца. Если наклониться, можно увидеть своё отражение, подернутое рябью. Откуда берутся круги на воде? Гулкие стены донесут до тебя собственное дыхание, и твой доппельгенгер из отражения улыбнётся криво-косо-рябо-ломано, с переливами чуждых мыслей. — Скади, ради Идунн! Имя ударило меня по лицу — не моё, а чужое, той вечно красивой богини, из-за которой убили папу. Выцарапать бы ей глаза. Локи догадался открыть все окна, и короткие мгновения прохлады вернули мне себя. Я взахлёб глотнула свежего воздуха и наконец вспомнила, зачем пришла к принцу посреди ночи: — Мне нужно что-то от ожогов. Он рванулся ко мне, схватил за запястье и задрал рукав. Ткань скользнула по коже, и я зашипела. Словно по земле рукой проехалась. Сознание трещало по швам, и я вспомнила, что он велел смотреть на него. Посмотрела: склонённая фигура, нависшая надо мной, маленькой, слабой, полупрозрачной, как сокол на охоте, но я отчего-то знала, что меня он не тронет. — Только на руках? — он перехватил локоть тремя пальцами и завернул рукав до плеча. Я ощупала взглядом руку — карта красных извилистых линий, похожих на кратеры, складывающиеся в какой-то язык повелителей времени или кого-то ещё. — По всему телу. Локи сел передо мной на корточки, потянулся руками к шее и отогнул ворот. Я знала, что там — карта залезла на артерии, прочертила вены и кружевом подвенечного (похоронного) платья легла на ключицы, спускаясь ниже, ниже, туда, где начинался корсаж и нижняя сорочка. Знала и поэтому не смотрела, цепляясь взглядом за лицо Локи, дрогнувшие в каком-то нерасшифровываемом чувстве губы. Сознание пузырилось, но сквозь шум и гам я увидела, как пальцы его быстро забегали по пуговицам корсажа. Платье сползало с груди, открыло очевидные линии, прикрытые тонкой нижней сорочкой, больше прозрачной, чем плотной. — Что ты делаешь? — слабая попытка оттолкнуть на деле выглядела, как нелепая попытка помочь. Я положила ладони на его руки, но сил отнять их у меня уже не было. — Раздеваю тебя. — Зачем?! — Скади, как мне лечить эти ожоги? Через слои твоего треклятого платья? Он рванул мне ворот, дернул корсаж, и верх платья сполз с моих плеч, груди, живота, оставляя на коже лишь сорочку. Комната бултыхнулась — это Локи толкнул меня на спину, чтобы стянуть юбку. Я замельтешила ногами, потому что коже было нестерпимо больно от любых лишний движений, от прикосновений ткани, невыносимо-горячих пальцев, что исследовали меня с отстранённостью лекаря или палача. Вспышка магии озарила потолок надо мной, и я заволоченным взглядом уставилась в исчезающую зеленую тень. Холодок прошёл по коже, но тут же исчез, и я захныкала от того, что лишь на секунду почувствовала облегчение. Жара горела под кожей, текла вместо крови, и моей природе это было невыносимо — хуже любой пытки. — Из всех разновидностей порчи ты выбрала неизвестную хворь с изнанки, — недовольством прошивая голос, он стягивал нитками напряжение и испуг. — Похвально, Скади, ты просто умница. Ну что такое? Тише, девочка, тише, всё пройдёт, — вдруг наждачная бумага сменилась лаской нежнее нежного, когда я едва не взвыла, а потом заплакала: Локи стянул с ног обувь и перехватил меня за лодыжку, где алело пятно ожога. — Я тебе помогу, потерпи. А я хныкала, когда горячие руки клеймили меня прикосновениями магии. Пытаясь унять недуг, он словно злил боль, и та кусала меня сильнее прежнего, остервенело. Локи вздохнул. — Храбрая моя девочка, прости меня за это. Я не успела спросить, за что: зелёный свет ослепил глаза, забрался в голову, по коже пролегла такая жаркая волна, что я чуть было не задохнулась. А потом закричала, когда в груди что-то завозилось, смертельно цепляясь за ребра. Рука, лёгшая на солнечное сплетение, вытягивала из меня скверну, а та впустила в меня когти, не собираясь отпускать. И когда Локи всё-таки вырвал из моей груди этот сгусток чёрной материи, пришло пугающе острое чувство опустошения, от которого я вновь заплакала. Кости болели; кожа горела. В венах что-то вскипело, запузырилось, словно в кровь вбрызнули жидкого пламени, и я вспомнила, что Локи бог огня, рванулась прочь от его рук, словно верила, что из огня можно выйти неопаленной, что если отстраниться — жар кончится. Но бог огня держал меня крепко, не отпуская, придавил коленом мельтешащие ноги, перехватил запястья и прижал их к моей груди, и я чувствовала себя распятой бабочкой, мятущейся в агонии предсмертной боли. Сознание кружилось, двоилось, троилось, исходило младенческим рёвом и шипело — я шипела, плакала, кричала на Локи, насылала проклятия, шептала какие-то заклятия, но они не работали, и жáру было уже через край, он выливался сквозь кожу, светился, а Локи всё держал меня, потому что чистый огонь не может причинить вреда богу огня. Плывущий жар заполз в голову, и там стало тесно сознанию, тепло вытекало из ушей, я чувствовала себя, как дракон, выдыхающий дым ноздрями. Там, где было жарко, было и больно, а жарко было везде. Сквозь раскалённый добела воздух я слышала чужие увещевания, и он гладил меня по голове, стирал слёзы (я плакала?), называл девочкой. Последнее меня ломало. Никто и никогда так меня не называл — даже отец. Потом это слово, оброненное тихим его голосом, будет выдергивать меня из кошмаров в Мидгарде — возвращая в реальность, которая сама была как кошмар. Потянувшись к нему сквозь лихорадочное тепло, я уткнулась куда-то в шею, выдохнула горячо, не то слова, не то молитву, не то его имя. Он тоже был горячим, бог огня. И я смирилась, поняла, что единственное спасение моё — в огне, и я шагнула в огонь, а он не опалил, лишь обнял и поцеловал в макушку, и я протянула в огонь безвольные смиренные руки, и я вдыхала огонь, выдыхая дым, и я плавилась, пузырилась, горела, испарялась, шла рябью, шагала по углям, как по траве, а огонь лишь повторял: — Тише, девочка, тише, — и я впустила в себя огонь, отказавшись от борьбы, и кожа моя вновь вспыхнула светом, и я закрыла глаза, ощущая на ресницах тяжелые, густые капли жидкого огня, соленого на вкус. И как только я смирилась, огонь закончился, а вместе с ним ушло всё. А потом пришла лихорадка — как запах дыма после костра. Охваченная ей, я скидывала с себя одеяло, отрезы меха, в которые кутал меня Локи. Он поил меня жидким огнём с привкусом целебных трав, и я, задыхаясь, пыталась отвести его руки, оттолкнуть кубок — но он твёрдой рукой заставил меня выпить всё. Кажется, я спала нервно, вываливаясь в реальность из небывало ярких кошмаров, кричала и скатывалась с подушек, но каждый раз он возвращал меня обратно, и руки, что до этого казались мне руками палача, теперь обнимали, прижимали к груди, где медленно и ровно билось его сердце — я чувствовала перестук лопатками и успокаивалась. Приливы лихорадки вклинивались между кошмарами, и я снова и снова отталкивала одеяло и меха, чересчур горячие руки, касавшиеся лба, спихивала подушки и просила открыть окна. Кажется, магия едва не вызвала в его покоях снежную бурю, а потом я вновь уснула, замерзая, и льнула к его тёплым рукам. Он всю ночь шептал мне то самое «девочка», и я хотела, чтобы ничего не заканчивалось, чтобы всю отведённую нам вечность он гладил меня по волосам и называл девочкой. Этого слова было много, и я купалась в том, как ласково Локи произносил его. Только тогда, укрытая его руками вместо шкур и одеял, я, кажется, смогла уснуть и спала беспробудно, глубоко и долго, как ребёнок или кошка. И хоть пустой сон мой был крепок, я всё же чувствовала его дыхание в своих волосах, редкий успокаивающий шёпот и лёгкие, точно упавшие на кожу снежинки, прикосновения кончиков пальцев к рукам. В мою спину, ровно между лопатками, посередине хребта мерно вколачивалось его спокойное, устойчивое сердце, и сквозь пуховую перину беспробудного сна я подумала, что никакое оно у него не холодное — на место прожорливой жары пришло мягкое, ласкающее тепло, будто избавление и причастие. Утром я проснулась пустой и чистой до звона. Чувства были обостренными, оттого казалось, что пустота звенела, стоило сделать вздох. Я полежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе, но вдруг различила чужое дыхание, идущее вровень с моим собственным, и открыла глаза. Локи спал рядом, на другой половине, поверх одеяла, не раздевшись. Сон смыл с его лица маски и эмоции, оставив лишь бесконечную усталость. Я вдруг вспомнила, что он всю ночь называл меня девочкой и, кажется, обнимал, когда я хныкала. Я невесомо коснулась его щеки костяшкой пальца. Локи дернулся, открыл глаза и посмотрел вокруг — в первое мгновение враждебно до ярости, и всё спокойствие стаяло. Потом принц узнал меня, и взгляд его сбросил шипы. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, приподнимаясь на локте и внимательно ощупывая моё лицо взглядом. Я покопалась в себе и кивнула: — Хорошо. Я… сильно буянила? Локи усмехнулся, будто я отчебучила самую смешную шутку на свете. — Ничего такого, с чем бы я не справился. Отчего-то я вспомнила впечатление его объятий, ощутила на мгновение, как лопатки прижались к его груди. Нижняя сорочка, в которой я так и осталась, ничего не могла скрыть от обладающего воображением взгляда. Не это меня смутило — а то, что Локи принципиально не соскальзывал глазами ниже моего лица, что, оставшись спать в постели, он не нарушил дистанции. Отпустил, как только мне стало легче. Пока я крутила в пустых руках обиженную благодарность, Локи встал и, обойдя кровать, протянул ко мне руки, помогая сесть. Выправил подушку под лопатками, чтобы не мешала. На мгновение пальцы задержались на моих плечах, и я подняла на него глаза. Он смотрел пристально и обеспокоенно, искал следы ночной лихорадки. Потом опустил руки. — Ожоги сойдут через несколько дней. Тебе лучше побыть пока в постели, ты слаба. Я хотела было возразить, мотнула головой, но от резкого движения в глазах вдруг потемнело, и я безотчетно навалилась на его плечо. — Держу, — шепнул он в мои волосы, придерживая за локти. — Говорю же, ты слаба. — Сам говорил, что нельзя никому показывать слабость, — пробормотала я, безропотно откидываясь на подушки. Локи придерживал меня, чтобы я не ударилась головой о спинку кровати. Он вдруг улыбнулся — такую улыбку видела только я. Другим расточались иные, вежливые, гипсовые, слепленные по шаблону и необходимости; мне доставались осколки искренних чувств и какое-то выражение, граничащее с добротой. Сейчас я понимаю, что это было чувство безопасности. — Мне ты можешь показывать, Скади. Я не враг. Задержав его ладонь в своих пальцах, я кивнула. — Ты в очередной раз спасаешь мне жизнь. Я твоя должница. Он поджал губы. — Ты мне ничего не должна. Это ты готова была отдать себя Ангрбоде ради меня. — Указательный палец подцепил мой подбородок и запрокинул лицо. — Это было опрометчиво, моя дорогая. Я медленно вспыхивала, но это был не жар проклятия с изнанки, а выносимая, понятная искра иного чувства. В Мидгарде сильны представления о любви к ближнему — каком-то абстрактном, трудно понимаемом чувстве, но сейчас, когда между моей грудью и его рукой почти не было воздушного пространства, я была ближе всего к ближнему, и абстракции схлынули, уступив место конкретике. — Ты знаешь, Локи, что я многое могу сделать. И всё — для тебя. Он помрачнел, медля, не решаясь убрать руку. — Ты же понимаешь, что я так не сумею? — что-то перекатилось в прозелени глаз: сомнение, вина… Укол боли. Локи сдвинул ладонь влево, огладил щёку большим пальцем. Я зажмурилась. В конце концов, всё можно списать на слабость после магического избавления, но я не могла. Ни врать ему, ни ждать. Его принципиальная невнимательность к моему виду, моей почти совершенной наготе оскорбляла. — Не сумеешь что? — Ответить такой же безоглядностью, Скади. Ты… Я открыла глаза, видя мир чуть искажённым от неслучившихся слёз. Локи, чертыхнувшись, скатил ладонь мне на шею, перехватил сзади и потянул на себя, сам наклонился, но в последний момент одумался, соскальзывая с траектории неумолимости, поднял голову и коснулся горячими губами лба. Я осела ему в руки, пряча пылающее лицо в воротник камзола. Воздушного пространства между нами не осталось, но близости я больше не чувствовала. — Зачем ты так делаешь? — шепнула я, не ожидая ответа, как упрёк, как наказание за рассудочность и благородство. Он обнимал меня так, что хотелось верить в абстракции, и в конце концов сказал, вплетая слова в мои волосы: — Однажды ты поймёшь, девочка моя. Теперь я понимала всё. То, что я раньше принимала за границы отчужденности, проведённые между подданной и наследным принцем, сейчас, сквозь дальность лет и судеб, виделось мне тщательно вышколенной необходимостью держаться подальше, совершенно искренним желанием оградить меня от его необходимости во мне. За всеми сдержанными фразами, отведёнными взглядами, несостоявшимися поцелуями стоял страх — он остервенело, до ужаса боялся навредить мне. Локи не хотел отдаляться; он решил, что должен. Он обидел меня несостоявшимся поцелуем, чтобы не оскорбить чем-то большим. Я знала, что любовь и близость делает нас иными; что дистанции, расчерченные в голове, позволяют не причинить боль большую, чем способна устроить эта дальность тел и душ. Все воспоминания, в которые я окунулась, не были забытыми — они лишь дали ключ к тому, что и почему было у моей памяти отнято. В тот день, когда Локи чуть меня не поцеловал, началась война. Это было жестоко — окунать нас, совсем юных, трехсотлетних, в грязь и боль. Мы верили в добро; жизнь всучила нам в руки оружие и велела обороняться. Но это не важно — памятен оказался не день войны, а вечер победы. Крики и шум медленно стихали, оставляя после себя пустоту. Часть города была разрушена: где-то постарались ваны, где-то свои, оборонявшиеся так, что щепки летели. Мы с Локи спустились к пристаням: от домов в том районе остались разве что груды камней. И здесь как никогда оказались полезны наши способности: уроки Фригги уложились в сознании ясной канвой заклинаний, способных за несколько минут отстроить то, на что обычные асгардцы потратили бы недели. Город стряхивал с себя бремя памяти, накрывал головы пестрыми платками, цеплялся к рукам хороводами веселых детей. Совсем немного времени потребовалось, чтобы восстановить дома, и ещё меньше — чтобы жители выдохнули. Возвращаясь из самых дальних улиц, что были почти утоплены у реки, мы упали в громкое, трещащее гулянье. Локи в последний момент успел схватить меня за руку, но от толпы мы вдвоём не спрятались, не успели — слишком изматывающим был день, чтобы теперь уворачиваться от гомона песен. Локи схватил меня за запястье и дёрнул на себя — я от неожиданности впечаталась локтем ему в рёбра, и он зашипел где-то над моей головой. Пенье и топот проглотили нас, и мы оказались в самом центре хоровода. Я улыбалась скорее номинально, из вежливости, чем искренне: и Локи, я заметила, тоже. — Свобода забывать выглядит именно так, — заявил он. Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть в глазах что-то, заставляющее давить слова чуть ли не грубо. Он щурился, рассматривая народ: флажки, гирлянды, какие-то огни, разнаряженных детей. — Я бы назвала это радостью освобождения. Он снисходительно улыбнулся. — Какое ты в сущности дитя, Скади. И скривился, когда я пихнула его локтем в бок. Пальцы сцепились на моем запястье сильнее, Локи клацнул зубами: — Женщина, имей совесть! Идём отсюда. Я должна была задержать его. Ухватиться за чью-то ленту, потянуть руку и вплести в хоровод, потребовать мороженого или мёда с орехами, что угодно — кроме возвращения во дворец. Я должна была. Но я бессильно поплелась за ним, неумолимо стремящимся к дому — туда, где ему в очередной раз разобьют сердце. Речь Одина перед народом будет как всегда благородна и возвышена. Он почтит память павших в бою, поблагодарит воинов, а затем долго будет хвалить Тора, первенца, который сегодня защищал дворец. Я сильнее всего хотела схватить Локи за руку и увести с балкона, но было поздно. Момент упущен — лицо принца потемнело, взгляд опустел. В сегодняшней битве Тор раскурочил половину города — все эти здания за вечер возвратил Локи, перестроил всё заново. Мне сиятельные благодарности были не к чему, Один бы и не вспомнил обо мне, но младший сын! Я видела, как на него смотрели на улицах — более благодарных глаз не найдёшь во всех девяти мирах. Тор и Один спасли Асгард от рабства, но Локи спас жителей от сиротства, вернул им дома. Всем в Асгарде сегодня было, куда вернуться. И лишь Локи потерял чувство дома. Отрезанная от него дистанцией дворцового этикета, я молча наблюдала, как заостряются его черты, как обида чёрным малюет по лицу, как сжимаются в кулаки пальцы. И едва принц покинул балкон, я, растаптывая подол придворного наряда и приличия, выбежала за ним. Он бежать не собирался, я же боялась не успеть, потому налетела на Локи со всем жаром сострадания, в котором он не нуждался. Ощетинился, хотел было стряхнуть мою руку, но я переупрямила. — Локи, подожди! — Только давай без утешений, — ощерился он. — Тебя не красит сострадание. Я знала его слишком долго, чтобы жалеть. Поэтому просто взяла под руку и спокойно предложила: — Давай выпьем? Каждый раз мне удавалось находить силы, чтобы отвечать на его злобу мягкосердечием и нежнорукостью. Но я знала, что источник этих сил — сердце — не бесконечен, и однажды, когда Локи вновь начнёт дышать огнём, я не смогу ответить. Однажды он меня сожжёт. Вино нашлось, причём контрабандное: пересладкое, ежевичное, оно глоталось легко, как ягодный сок, и незаметно расшатывало походку, мимику, сознание. Мы спрятались в саду, нашли самый непролазный угол за колючими кустами, наколдовали скамейку. — Это контрабанда контрабанды, выкрал для особого случая, — усмехнулся Локи. — Такое вино лет сто как запрещено. Кажется, я тогда ответила, что было бы нелепо отравиться запретным вином именно в этот день. Но это действительно был яд, отрава, которая медленно, с удовольствием разъедала сознание. Почти как снотворное, лишающее тебя кошмаров. Я глотала вино, не чувствуя, что пьянею, перекатывала по языку малиновый сахар, ежевичный сок, немного кислый и много — пряный. Принц сидел рядом, плечо к плечу, как извечно повелось, и пил значительно меньше меня. Он делал вид, что не нуждается в утешении, признании, ласке — мой тяжелосердный принц приучился скрывать это. Я же, уласканная вином и хмелем распятая, уронила в тишину ночи между нами: — Зато народ тебя запомнил. Это лучше. Локи негромко хмыкнул: — Они ещё не забыли, как я поля поджег. Никогда не думала, что от малины и ежевики может так кружиться голова. Хотела пихнуть его в плечо, но в итоге схватилась за руку. — Брось, это было лет сто назад! Между прочим, ваны часто поджигают поля, так земля становится плодороднее. — Что, уже успела поболтать с нашим заложником? — от его злой усмешки что-то бултыхнулось внутри и утонуло в хмельном ежевичном соке. Больше всего слова принца напоминали ревность. Впечатление тяжелого непроницаемого взгляда осело на хребет, и я невольно поежилась. Ньёрд стал залогом мира, и сегодня его семья была принята в Асгарде. Один назвал их гостями; мы все считали их заложниками. Ньёрд смотрел на всех злыми глазами загнанной лисы, и когда собирался что-то сказать, его верхняя губа дергалась, словно он хотел обнажить клыки. То ли я хотела затереть внезапно расходящихся по швам благодушие, то ли спьяну не рассчитала, но я почти легла ему на руку, уложила подбородок на плечо. Словно такая близость могла вымыть из костей въевшееся ощущение проказы. — Я ему ни слова не сказала, этому рыболову. Говорят, за ним семья приехала. Дочь и сын. — Фрейр и Фрейя, — кивнул Локи, оторопев от моего своеволия. — Богиня любви, — вздохнула я. — Может, она излечит наконец твоё тяжелое сердце?.. Вино навевало сон, я прикрыла глаза, но принц тут же перехватил подбородок пальцами, извернул голову, заставив взглянуть на себя. — Считаешь, у меня тяжелое сердце? — Не стоит переходить в оборону, Вашество. Ты никогда не отличался легкосердечием. Но это хорошо. Чего стоит сердце, которое может унести первый ветерок? Я люблю другое. — Что, нравится, когда сердце как булыжник? — Ах, мой принц, вы ничего не понимаете, — жеманно вздыхала я, прижимаясь теснее. И вместо вразумительного объяснения повторила полушепотом: — Мой принц с тяжелым сердцем. — Нашла бы себе кавалера с лёгкой головой, чтобы не морочить мою. Я расхохоталась, едва не завалилась в кусты, но он перехватил меня за талию и прижал к своему боку — неумолимо и безоговорочно, вопреки словам о кавалерах. Внезапный жест собственничества, слегка нелепый оттого, что никто на это право не покушался. — Ты что-то заладил про кавалеров: ревнуешь? — Ревность — удел глупцов, дорогая. Просто пытаюсь заранее рассчитать, на что истратить то время, которое освободится, когда ты наконец кого-то полюбишь. Совсем скоро отбоя от женихов не будет, — с неясной насмешкой обронил он, не то зло, не то весело. — Идунн ради, если тебя так это беспокоит, женись на мне сам, и я отдам тебе всё время своей жизни, — я закатила глаза, позволяя себе беззаботный смех. Локи в ответ не рассмеялся. Сказал вдруг совершенно серьезно: — Отец бы запретил. Я выпрямилась, на мгновение трезвея. Но — лишь на мгновение. Меня снова куда-то уводило. И явно не туда. — Почему? Неудачный мезальянс с йотуншей? Принц поморщился: — Причём тут это? Нет, просто отец считает, что мы слишком похожи и оттого дурно влияем друг на друга. Я расхохоталась: — Нам триста лет, святые старейшины! Мы сегодня воевали вместе со всеми, а как жениться — так кто-то посмеет решать за нас?! — Жизнь — неоднозначная штука, Скади, — мрачно отозвался Локи, глотнув вина прямо из горла бутылки. Новая догадка посетила меня, и я выпрямилась, подалась к нему, для равновесия положив ладонь принцу на колено. — Погоди. Ты сказал, отец не одобрил бы нашего брака. Неужели ты узнавал его мнение на сей счёт? — Что? — совершенно искренне удивился он, но объясняться было поздно: я рассмеялась, запрокинула голову и едва не нырнула в куст, но Локи перехватил меня за плечи и встряхнул: — Скади, ради Идунн! Ты пьяна! А я смеялась: не над ним, это был смех радостного открытия, осознания, которое вдруг оказалось дороже всего в мире. И то, что принц держал меня за плечи, и что я, ведомая хмелем, перегнулась через его колено, и что лица наши стали ближе смеха, но пока дальше вздоха — всё это, подстегнутое ежевичным вином, запретным ровно настолько, насколько и открывшаяся истина, было вдруг невыразимо ясным сквозь пелену опьянения, что я, перестав смеяться, медленно коснулась ладонью его щеки. — Мой принц с тяжелым сердцем, — вновь повторила я, вздохнув, и потянулась к его губам. Локи хотел было отстраниться, но вина перебрали мы оба, а потому вдвоём скатились со скамейки прямо в куст за нашими спинами. Я рассмеялась, но принц перекатился на меня, и смех оборвался. Куда-то в лопатку мне упирался шип, висок щекотала ветка с пышными бархатными листьями. А я смотрела в темнеющие глаза Локи и была уверена, что аспидно-чёрный зрачок, налившийся каким-то блестящим, непроницаемым чувством, сейчас меня съест. Выпьет досуха. Не знаю, когда вино перестало говорить вместо меня, и говорило ли вообще — я, осмелев, положила ладонь на грудь Локи, и сквозь камзол почувствовала, как отозвалось на мой жест его сердце. — Видишь, — вздохнула я, — тяжелое. Поцелуй вышел на кончике вздоха, несмелый, неустойчивый, на пробу. Его губы были горячими, будто пламя, как и подобает богу огня, и я ахнула, ошпаренная жаром. Локи склонился ближе, грудью прижимаясь к моей груди, срастаясь рёбрами, переплетая дрогнувшие в приступе нежности пальцы, и я чувствовала, как моя кровь, сдобренная магией, хлынула навстречу его прикосновению, запела, перестукивая, по венам. И я сама, распаленная его близостью и раздражённая тем, что этого было мало, тянулась к нему, вытесняя воздух, мысли и пространство меж наших тел, складывая их шрам к шраму, изгиб к изгибу, губы к губам. — Думал, — вдруг впечатал Локи мне в уголок губ ответ на вопрос. Пальцы сомкнулись на рёбрах, прижимая меня так тесно, что ещё чуть-чуть — и мы смешаемся, сольёмся. Я всхлипнула, не в силах говорить, не способная на признания, слова, смех — и, путаясь в движениях и волосах, притянула его голову к себе, крепко, насмерть целуя. Поцелуи сорвались с губ, слетели на щеку, прочертили изгиб шеи и ошпарили ключицу. Никто и никогда не целовал меня (так исступленно, и вообще не целовал тоже) и — я поняла внезапно ясным рассудком — никто и никогда не будет целовать так, как он: словно я действительно что-то для него значу. Охваченная этим внезапным знанием, я повернула лицо навстречу его руке, ласкающей подбородок, и горячо прижалась губами к ладони, накрывая его пальцы своими. Эта внезапная нежность заставила Локи оторваться от моего плеча. — Скади… Имя, упавшее в переплетения рук и веток, в буйность листьев и бурность чувств, в жар, от которого пространство дрожало и шипы вдруг расцвели розами. Лепесток упал мне на щёку, и Локи смахнул его. Короткая, робкая улыбка, которую я никогда прежде не видела: словно солнце пыталось пробиться сквозь губы. Мы лежали, венчанные терновником и ночью, и пили с губ пересладкое вино, которое вдруг показалось алтарным, предназначенным для таинства. Оторвавшись от поцелуя, Локи прижался лбом к моей щеке и вдруг тихо рассмеялся, защекотал мне кожу. — Неужели тебе надо было напиться, чтобы признать, что у меня есть сердце? — спросил он, но за смехом я вдруг услышала страх. — Я всегда знала, что у тебя оно есть, Локи, — совершенно серьезно сказала я, но не желая уводить разговор обратно к шипам, продолжила больше игриво, чем правдиво: — Но неужели тебе пришлось напиться, чтобы меня поцеловать? Знаешь, это даже немного обидно. Он усмехнулся, словно улыбка могла забинтовать раны, и я коснулась его губ. Магия вспыхнула на кончиках пальцев, и он глотнул ее отсвет вместе с дрожью в руках, а потом вновь склонился к лицу. — Всему виной твои женихи. Я рассмеялась ему в губы. А потом, отстранившись, всё-таки упала в серьёзность — и этим всё разрушила. — Нет и не будет никаких женихов. Есть только ты. Сама не осознав до конца, какую полновесную клятву даю ему вместе со своим сердцем, я добавила: — И я — твоя. Болезненная, исполненная страдания гримаса рябью исказила его лицо. Локи приподнялся на локтях, глядя на меня почти чёрными глазами. Потом вдруг прижался к губам — тесно, безвоздушно, на границе безумия, огладил висок кончиками пальцев, и магия, мягко скользнув по коже, закрыла мне глаза ладонями. Я проснулась спустя какое-то время с выскобленным ощущением потерянного часа или двух, с потяжелевшей после вина головой, что лежала на плече принца. Тот невозмутимо глядел на звёзды. — Что было? — спросила я. Локи ответил, что я придумала какую-то шутку, захохотала, свалилась в куст и его утащила за собой, а там, прямо в кусте, и уснула. Оставшуюся ночь мы провели, вытаскивая шипы из одежды и волос и греша на мигрень, сладкое вино и салюты, что взрывались то ли в небе, то ли в затылке. На этом наш золотой миф закончился, так и не начавшись. И теперь я помнила всё.