XV. the devil | зависимость
22 апреля 2025 г., 17:20
Примечания:
Ключевые слова пятнадцатого аркана Дьявол:
> зависимость;
> тиски сложной ситуации;
> пороки и соблазны;
> вершина пути саморазрушения и деградации;
> любая слабость: трусость, эгоизм, зависть, гордыня, агрессия и т.д.
«Цепи невидимы, пока ты не пытаешься их разорвать».
6月16日
Коё сидела за столом в холодном, как заброшенное святилище, кабинете для совещаний. Полдень уже перевалил за зенит, но солнце так и не решилось ступить сюда, одарить присутствующих теплом сквозь высокие окна, будто сторожилось этого места так же, как и сама Коё. Бордовые кожаные кресла стояли упрямым прямоугольником, очерчивая края стола, — молчаливые и чужие, натянутые, как лица на похоронах старого врага. Их глянцевая поверхность всегда казалась ей безжизненно-холодной — ровно до той минуты, пока время и дневное солнце не смягчали их ледяную спесь. Когда-то Коё могла бы подумать: будь собрание чуть позже — может, здесь и вправду стало бы чуть легче дышать. Но не сегодня. Сегодня даже эти кресла были ей ближе, чем ожидание. Парадоксально и горько: она ненавидела каждый угол этой комнаты, каждый взгляд на эти стены вызывал в ней сухую, застарелую злость — и в то же время Коё ловила себя на том, что почти благодарна судьбе за этот миг. За то, что, наконец, после всей этой мучительно затянувшейся паузы, после долгого гниющего молчания, Мори всё же собрал их вместе. Их было трое. Всего трое. Но влияние этих людей на её жизнь, на её покой, на её прошлое и будущее было таким весомым, что могло бы сравниться с влиянием людей всей Японии. И это моя-то жизнь стоит на кону, с горечью подумала Коё, мой покой, хотя мы собрались здесь решать вовсе не мою судьбу. И Коё сидела здесь — как человек, который слишком долго стоял в темноте и вдруг ослеп от первого робкого света, не зная, ненавидеть ли это или благодарить. Коё взглянула на Мори. Он стоял у окна, и в его выдержке, в его слишком прямой спине угадывалось нетерпение: только тот, кто слишком давно его знает, мог прочесть это. Но Коё этого было недостаточно. О чём он думает? Что планирует делать дальше? Иногда ей казалось, что он — как море. Не шторм и не прибой, нет. Именно море — огромное, вечное, равнодушное в своей красоте. Оно могло быть тихим и прозрачным, ласково омывать ладони, позволять заглядывать в себя — и в следующую же секунду утянуть на дно. Мори умел быть любым. Улыбчивым, заботливым, внимательным — так, что иной раз сердце Коё стыдливо сжималось в ответ: разве может тот, кто так относится к тебе, кто помнит твои привычки, кто отпускает редкие, удивительно точные комплименты — быть чудовищем? Но каждый раз, как только она забывалась, как только позволяла себе этот внутренний прилив, — он сам напоминал ей, кем является на самом деле. Голос. Приказ между слов. Жертва в углу чужой жизни. Ему к лицу подчинять и не к лицу подчиняться. И тогда Коё вспоминала о том, что всё же не может простить. Не может забыть, что Чуя оказался пешкой в чужой игре. Что она узнала о происходящем слишком поздно. Что Мори, тот самый, кто когда-то казался ей осью её мира, спокойно пожертвовал тем, ради кого она без раздумий пожертвовала бы собой. Коё смотрела на Мори, стоящего у окна, и не знала — кого из них ненавидит больше. Его — за то, что сумел стать для неё морем. Или себя — за то, что так и не смогла научиться быть берегом. Я вижу тебя насквозь, — думала Коё. — Но все равно продолжаю смотреть. А он не оглядывался. И в этом — вся его суть. — Нет, столько ждать уже невозможно! Я пропустила врача, в конце-то концов, — высокий женский голос разрезал воздух, как клинок, остриём впиваясь в затягивающую тишину. Капризный, нетерпеливый — казалось, такой голос мог принадлежать исключительно тому, кто привык получать всё сразу. Коё перевела взгляд. Сегодня она впервые увидела эту женщину, хотя знала её уже давно — по манере держаться, по взгляду, по нетерпению в движениях и голосе, по тем едва видимым глазу особенностям, которые указывали на женщину, умеющую превращать слабость в оружие, но при этом скрывающим свою способность до последнего. Она вполне могла бы стать хорошим дополнением для Мори — его одушевлённой женской версией, зеркалом, отражающим его вкус к красивым вещам и удобным людям. Отражением, податливым и послушным. Вот только ей мешали собственные слабости. И не хватало главного — яда, такого, которым пропитан сам Мори — холодной, безукоризненной смертоносности, что нельзя разыграть на публику, надеть как платье или скопировать из чужих жестов. Эта женщина была слишком проста для этого. Слишком понятна. Слишком живая, слишком уязвимая. Ведь и она, какая-никакая, а мать. Или Коё заблуждалась в своих рассуждениях? Мори всё также стоял у окна — спокойный, отстранённый, словно часть прозрачного стекла, за которым дышала Йокогама. Наконец он обернулся, нехотя, будто идя на уступки: — Все твои врачи, все до единого, — его голос был мягок и опасен, — находятся под моим руководством. Закончим совещание — и я прикажу им осмотреть тебя. Да и сам как врач скажу… Настоящий врач, — акцентирует Мори, — после операции ты весьма быстро восстанавливаешься. Он одарил Хиро снисходительным взглядом и отвернулся обратно к окну. «Осмотреть тебя». Наверное, в этом и крылась причина того неприятного, не сразу признанного чувства, что укололо Коё в грудь. Почти жалость. Почти злорадство. И — глупая, недобрая ревность. Не к Мори, нет, — к его вниманию. К власти над его голосом. К праву заставить его повернуться, заговорить, коснуться чьей-то судьбы без насмешки. Не слишком ли много чести? Коё едва заметно повела плечом — движение, похожее на ироничный смех, не коснувшийся губ. Слишком много для чужой женщины. Ревность кольнула неостро — как капля дождя, упавшая за воротник: не смертельно, но ощутимо. Она даже не позволила себе по-настоящему разозлиться, лишь инстинктивно сжала ручку своего зонта. Сейчас было куда важнее другое, куда плывут твои мысли? Коё вернулась в настоящее. Она успела заметить, как Хиро — колючая и гордая в своей задетости, — чуть дёрнула подбородком и отвернулась. Почти по-королевски, если бы не пальцы, в напряжении сжавшие подлокотник кресла. Впрочем… она права, — нехотя признала Коё. Она медленно подняла руку, позволяя свободному рукаву мягко соскользнуть и обнажить запястье — и в этом движении таилась демонстрация всего её терпения. На циферблате часы отсчитывали секунды, безжалостно, равнодушно. Минутная стрелка успела уйти от двенадцати к семи, а Чуи всё не было. Если бы я могла… Если бы я хоть чем-то могла помочь. Слишком много дней, слишком много ночей она прожила вот так — застыв в ожидании, с руками, аккуратно уложенных на коленях, беспомощными и ненавистно пустыми. И страх внутри неё разрастался медленно — как вода, затопившая сад, где прежде цвели спокойствие и сила. Колкая неспособность помочь хуже пытки. Особенно для неё. Что, если с ним случилось что-то непоправимое? Или вот-вот случится? — Я могу поручиться за Чую, — голос Коё прозвучал тихо, почти спокойно, но в этой тишине даже он казался пропитан напряжением. — Он всегда был пунктуален, и потому он не позволил бы себе опоздать. Был. Опасное слово, слово-нарыв. Слово, от которого кровь начинает выступать не сразу — но когда это происходит, остановить её почти невозможно. Коё знала это. И потому сделала вид, что произнесла его случайно, невзначай, будто бы оговорилась. Но внутри всё сжималось от ледяного укола мысли: а вдруг правда был? — Может, с ним что-то стряслось? — продолжила она осторожно, почти беззвучно, словно ступая на тонкий лёд. — Может, стоит послать кого-то за ним? Дальше — нельзя. Дальше — слишком опасно. В этом кабинете каждое слово отзывалось эхом подозрений. Здесь, на этой шахматной доске, никто не позволял себе лишних движений. Мори должен был понять её настрой даже без слов. Но он не повернулся. Он всё также стоял у окна — тонкая, вытянутая фигура на фоне света, словно вырезанная из чёрной бумаги. Солнце, наконец-то выползшее из-под карниза, лениво коснулось его виска, едва тронутого сединой, и блеснула на нём золотой зарубкой. Коё был виден только его профиль. Но даже не видя его лицо в анфас, она прекрасно знала: края его глаз слабо улыбаются, а пустота его глаз упрямо молчит. Губы не дрогнули, и это было красноречивее всяких слов. Нет. Он не отпустит её к Чуе. Не даст ей даже шагнуть за порог, не позволит сократить дистанцию между ними меньше, чем на длину стола, который уже совсем скоро (Коё верит, Коё почти что молится на это) будет разделять их. Молчание нависло над ними густым пологом, как туман перед дождём. Никто не произнёс ни слова. И вдруг — отчасти от этого, отчасти от общего самочувствия Коё, —возникло совершенно детское, смешное до нелепости желание: раскрыть зонт, эту полинявшую от времени, но верную защиту от чужого холода, молчания, власти. Коё хотелось спрятаться за тонкой тканью, хрупкими спицами — спрятаться от этой игры взрослых, где каждый шаг стоил жизни. Но она подавила в себе это желание, умело переключив внимание. Коё продолжила наблюдать за Хиро — не прямо, но украдкой, как это умеют только женщины, давно привыкшие выживать. Хиро изображала зевоту, неестественно вкраплённую в этот нелепый театр. Она изображала скуку, как надевают прозрачную вуаль: почти правдоподобно, почти ловко. Но глаза её выдавали. Глаза были живыми, зоркими, и в них плясали бронзовые искры — острые, как мелкие осколки расколотого зеркала. Хиро играла. И Коё сразу поняла это. А если кто-то играет — значит, он жив. Значит, он чего-то боится. Значит, в нём уже есть что-то, что делает его похожим на тебя. Мы с ней сделаны из одной породы, — с неожиданной горечью подумала Коё. — И мы друг другу ближе, чем Мори мог бы себе представить. — Скажите, Игуми-сан… — начала Коё, и голос её прозвучал почти вежливо, если бы не едва различимая колкость, что скользнула по краю фразы. — Ах, я же правильно назвала вас? Мори напрягся, но не вмешался: он всегда любил наблюдать, как другие расставляют капканы. Коё продолжила: — Каково это — встретиться с собственным сыном… спустя столько лет? А потом предать его, едко промелькнуло в мыслях, но Коё промолчала. Фраза разрезала пространство между ними, словно клинок, брошенный в стол. Челюсть Хиро дрогнула. Взгляд метнулся к Коё — злой, хищный, и только затем к Мори — испуганный, потерянный. Этого было достаточно, чтобы распознать её истинную роль в сложившемся раскладе — Хиро такая же марионетка, такая же затравленная игрушка, которой манипулируют и держат в страхе. Но, помимо этого, Коё удалось узнать ещё кое-что. — Когда всё выглядит, как счастье, а позже оказывается горьким разочарованием… Мне сложно подобрать слова, — ответила Хиро, тщательно подбирая каждое слово, словно от этого зависело нечто большее, чем просто её жизнь. Убегаешь, — отметила Коё. — Выворачиваешься, как змея и стелешься под хозяина. — И то верно, — подумав, произнесла она. — Хотя знаешь… Порой разочарование и счастье прячутся под одной и той же маской. Их легко спутать и принять одно за другое. Вот только разлитую воду, увы, в стакан не вернёшь. — Сожалеть стоит лишь о чистой воде, — сказала Хиро. — Той, что утоляет жажду… и не оставляет царапин-шрамов в горле. Говорит ли она так только потому, что здесь есть Мори? И не вкладывает ли какой-то смысл исключительно для неё? Однако, таким ответом Коё была вполне удовлетворена. — Неплохо, — кивнула она. — Но нет царапин и шрамов больнее, чем оставленных ребёнку собственной матерью. Мать даёт жизнь… и кто, как не мать, же может её забрать? — Хватит, — тихо, но безапелляционно перебил их Мори. И вдруг, как будто вспомнив о чём-то, добавил, с ленивой улыбкой, в которой тени были глубже света: — Довольно, дамы. К чему разговоры о жизни? Жизнь, как и судьба — своенравная женщина, она всё равно рассудит по-своему, изменив всем, кому только можно. А мы, люди, привыкли видеть вещи не такими, какие они есть… а такими, какими являемся сами. Хиро выпрямилась, принялась заправлять волосы за ухо. Коё улыбнулась: нужный эффект произведён, нужная информация получена. Мы с тобой действительно состоим из одной породы. … Породы боли.***
Последние дни — как ком в горле, как пластиковый пакет на лице — липли, душили, не давали вздохнуть, а после стирались, как слова на запотевшем стекле. День сменял ночь без толку, ночь день — без смысла. Всё казалось одинаковым: мутным, вязким, чужим. Чуя не помнил, сколько их прошло. Три? Пять? Десять? Может, вся жизнь такая — растянутая, мутная, одно сплошное сейчас, которое никто не собирается заканчивать. Но сегодняшнее утро — или вечер? — было другим. Воздух — тонкая проволока над раной. Прозрачное напряжение, от которого хотелось сжаться, спрятать голову, не дышать. Что-то приближалось. Как зыбь на воде перед штормом. Как дрожь по стенам — первое предзнаменование скорого землетрясения. После разговора с Акутагавой стало невозможно не двигаться. Даже если не знаешь — куда именно. Однако путь совсем скоро — спустя одну выпитую чашку кофе — показал себя в лице босса. Мори вызвал его к себе. Конечно, вызвал. Когда ж ещё, как не тогда, когда ты и так на дне? Зачем? — размышлял Чуя. — Наверное, чтобы напомнить: ты — вещь. Ты — инструмент для поимки Дазая. Ты — покорный солдат в его личной войне. И впервые за долгое время Чуя испугался не того, что будут говорить о нём, а того, что с ним происходит на самом деле и что об этом знают все. Даже Коё. Даже Дазай. Он хочет накачать меня страхом? Выставить перед ними последним наркоманом? — Чуя усмехнулся зеркалу, приводя своё отражение в порядок. — Поздно, доктор. Я и так по горло им набит. Я уже не Чуя, а самый настоящий чу. Чуя пока не нарушал первое правило Акутагавы — не пил таблетки и спрятал их на верхнюю полку в ванной, — и, похоже, сегодня придётся испытать на прочность правило второе. Показать им себя сломавшимся, но не дать им сломать себя. Взгляд скользнул по зеркалу. Лицо — бледное, заострённое, будто обтёртое о стекло. Глаза — тихие, мёртвые озёра. Щёки впали. Синие тени залегли под глазами, будто кто-то вдавил кожу внутрь. Он потёр пальцами глаза и вновь уставился в зеркало. — Пусть всё будет хорошо, — сказал Чуя своему отражению. — Всё будет хорошо, — передразнил кто-то, похожий на него. Ложь на двоих. Договор двух мертвецов. Простой ритуал, как зашнуровать ботинки перед казнью. Выходить на улицу после нескольких дней самоизгнания оказалось почти физически больно. Когда Чуя вышел оказался вне дома, ему показалось, что весь мир вздрогнул вместе с ним. Первое, что он увидел, — отцветшие ирисы. Их лепестки лежали на земле, влажные и изодранные, будто чешуя мёртвых рыб, а те, что ещё держались на бутонах, напоминали вывернутые наизнанку вены. Чуя закатал рукав рубашки, сравнивая свои вены с иссиня-фиолетовыми лепестками. Вот и я такой же, подумал он. Побитый, падший цветок. Чуя обошёл вокруг дома и двинулся в сторону штаба мафии. Странно, что за ним никого не прислали, но сам он не рискнул сесть за руль. Может, так и лучше. До того, как он доберётся, город взбодрит его и даст прийти в себя. Но город был злым. Город ударил в лицо влажным воздухом и жадной, пыльной реальностью. Середина июня пахла сладковатой гнильцой под окнами, разогретым металлом и мокрым бетоном. Дворы стонали от тяжести прошедших дождей. Тротуары извивались использованными бинтами. Плитка под ногами скользила, как язык у лжеца. Чуя шёл — и город смотрел на него. Он шёл — не улицами, а внутренностями города. Машины визжали слишком близко. Люди шли слишком быстро. Мимо проползали витрины с безликими манекенами, бесконечные полосы проводов над головой висли, как натянутые жилы. Стёкла домов смотрели слепыми зрачками. Реклама облупилась, вывески облетели, панели игровых залов мигали истерично, зазывая внутрь, — как старик, забывший, что хотел сказать, и повторяющий одно только слово. Снова и снова. Чуя поймал себя на мысли, что хочет развернуться и уйти обратно. Запереться. Забиться под одеяло. Упасть лицом в подушку и раствориться. Но разве там, за закрытой дверью, его ждёт что-то иное? Там — те же пустота и безумие, только в тишине. И без надежды на что-либо лучшее. Не идти — страшно. Идти — страшно. Добро пожаловать в мою жизнь. Но, тем не менее, это мой единственный шанс разорвать цепи, — напомнил себе Чуя. И он продолжил идти, а город продолжил зловеще впиваться в него тысячью глаз. Где-то кто-то курил у подъезда. Где-то кричали чайки — их крики, словно рвущаяся плёнка на старой катушке. Где-то мальчишки кидали бутылки в воду канала. Поодаль, в этом же канале, старуха крошила рис карпам: их чешуя поймала солнце, вспыхнула и погасла. Где-то гудел поезд — так далеко, что звук будто пробивался сквозь сон. И каждый шаг был не вперёд, а сквозь. Зелень жадно вбирала воду июньских дождей. Ветер вяло тормошил мокрый воздух и играл лепестками сакуры на асфальте. Лепестки сакуры?.. Чуя замедлил шаг. Нет. Сакура давно отцвела. Только пройдя сквозь них он понял, что это — не лепестки, а клочки белой бумаги, мусорная дрожь. Красиво только издалека. Но всё оказывается мусором, если присмотреться ближе. И Чуя пошёл дальше. Лужи на асфальте отражали небо — мутное, мятое покрывало. Полинявшее солнце не грело, но вгоняло в трансовое состояние. В какой-то момент Чуя заметил, как всё вокруг замерло: улица сделалась недвижима, машины исчезли. Даже люди размазались. Даже улицы застыли. В этот момент первые капли дождя лизнули его лицо, нарушили ровную гладь отражённого неба. Чуя ускорил шаг: в его планы не входило приходить в штаб промокшей тряпичной куклой. Чуя прошёл здание городской библиотеки. Прошёл парк у больницы. Вышел на набережную, где залив острым языком врезался в бетонные зубы. Дождь усилился: казалось, он стекал не с неба, а прямо с его затылка. Тогда Чуя ещё ускорил шаг и понял: назад дороги нет. Мир, до этого замерший в одной капле, с каждым шагом набирал скорость и разбивался на странные составляющие. Какая-то женщина стояла без зонта и смотрела в одну точку. На провисшем проводе — одинокая пара голубиных крыльев. Без птицы. Машина — брошенная посреди дороги с открытой дверью… Мусорный пакет, прорванный посередине, из которого высыпались старые чёрно-белые фотографии: детские лица с взрослыми глазами… Чуя шёл мимо всего этого, как по дну аквариума. А вода в аквариуме холодела, заставляя двигаться ещё и ещё быстрее. Дышать становилось тяжело, воздух словно бы пропитался мазутом. Словно бы город уже не просто наблюдал, а управлял каждым его шагом. Не вздумай развалиться по дороге. Не сейчас. Новое ощущение — за ним кто-то идёт следом или, наоборот, ждёт впереди — липло к спине. Чуя брёл через дрожащий кошмар, и в голове вязко складывались мысли — как молитва, как мантра самому себе: Идти. Только идти. Не думать. Не развалиться по дороге на части. Не позволять этому месту себя сожрать. Я сам себе дорога. Я сам себе противоядие. Если остановлюсь — меня не будет. Всё, что у меня осталось — это шаг вперёд. Ещё один. И ещё. До тошноты знакомые улицы. Задыхающиеся окна чужих квартир. Капли, падающие с балконов, как пули. Мир — сплошная ловушка. Город — кишка, через которую надо проползти, чтобы выжить. Чтобы хоть что-то доказать. Себе. Им. Никому. Шаг. Ещё шаг. Плевать на страх. Плевать на боль. Плевать на себя. Но город не отпускал. Город бил по глазам и залезал под рёбра. Вывески слишком яркие. Любые звуки — плевки в ухо. Автобус проехал — и в дрожащем асфальте осталась чёрная полоса, как ожог. Каждый шаг Чуи был будто против самого себя. Тело не слушалось. Колени изнутри подгибало страхом. А мир всё ускорялся. Чья-то рука, слишком долго торчащая из окна. Стеклянные глаза манекена в витрине — прямо в его спину. Сломанная игрушка у автомата с газировкой — пластмассовая машинка без колёс. Кот, который не убегает, даже когда подходишь слишком близко. И всё вокруг — не то чтобы страшно, нет. Ненормально. Мелкая дрожь в животе. Пальцы холодные. Сердце бьётся не в груди, а в горле. Не идти нельзя. Назад нельзя. Назад — значит снова в пустоту. В цепи. В руки Мори. В руки всех. Чуя ощутил, как дрожит его челюсть. Его шаги стали резче, однако ботинки по мокрому асфальту стучали слишком медленно, слишком ровно — тук-тук, тук-тук, — как будто это шёл не он, кто-то другой. Точно не он. Он бы шёл тише, он бы... не шёл вообще? Бояться — это нормально. Терпеть — привычка. Терять — неизбежно. А идти — единственное, что я умею. Даже если дорога ведёт в пасть. Даже если это тупик, выложенный черепами моих надежд. Даже если весь этот город — просто длинный коридор перед финальной дверью. Я иду. Потому что, если я остановлюсь — всё это вцепится в меня зубами. Он больше не шёл. Он бежал. Ветер тянул за ворот, уговаривая вернуться. Липкая, тяжёлая влага скреблась под кожей — не дождь, а болезнь. Воздух пах дождём и чужими сигаретами. Чуя подобрался, вытянул шею, тем самым стараясь уменьшить площадь соприкосновения тела с ливнем. Мир коробился, сдвигался, тёк. Витрина магазина — плохо нарисованный портрет. Пакеты на ветках — развешанные на деревьях души. Шорох шин — громче. Чьи-то шаги — ближе? или собственные? Голоса — рваные, неразборчивые, слова под водой. ...иди... иди...куда ты идёшь...зачем ты идёшь... Пальцы ледяные. Виски стучат. Шея гудит от напряжения, как струна. Страшно. Страшно до дурноты. назад...вернись...домой...куда домой?.. Мысли, не предложения — обрывки. Зашумевшие. Пульсирующие. идтинадоидтиидти кудая моривызвал всёбудетхорошо чтождёт ничегохорошего можетнеидти ужеидёшь уже — ...и ноги несли его сами. Не по дороге — по коридору между кошмаром и чем-то другим. И всё внутри сужалось до одного-единственного ощущения: что-то будет. Запутанный в противоречиях, он продолжал бежать, продолжал отвлекать себя внутренним разговором: я иду, куда следует я начинаю медитировать, чтобы успокоиться я приду к ним, и всё закончится я расцвету, обострюсь тебе не нужно ничего, ведь у тебя есть всё ещё чуть-чуть, и всё закончится потерпи рядом Коё, всё хорошо, потому что я… кто я? не хватает одного слова. моя медитация рушится. НЕТ, МНЕ НЕ ХОЧЕТСЯ РАЗБИВАТЬ ОКНА, ПОДЖИГАТЬ МАШИНЫ, УБИВАТЬ ЛЮДЕЙ. как только я приду, всё станет хорошо. я приду, я распну, обострюсь, упаду. чёрт, что же это за слово?... Дазаю всё равно. да забудь ты уже о нём, ты и без него можешь стать счастливым. да кто же, блин, я такой? Чем дальше он бежал, тем сильнее мир крошился по краям, будто стекло под давлением. Шаг. Забор покосился. Шаг. Чьи-то детские ботиночки посреди тротуара — зачем здесь? кто оставил? почему такие маленькие? Шаг. Голоса позади — или показалось? Шаг. Пустая коляска у стены. Не смотри туда. Не думай. Иди. Но ноги не слушались. Мир за спиной окончательно схлопнулся. Перед ним — только узкая дорожка. Только туда. Только идти. А мысли ломались, шумели, скакали на оборванных нитях мозга: моривызвал поговорить? нет, не просто не бывает просто что он скажет что я скажу некуда бежать слишком поздно слишком рано слишком — Тело шло. Мозг отставал. Всё цеплялось за глаза, вгрызалось в память. Чёрная кошка — спящая? мёртвая? — на крыльце магазина. Так вот, почему она не убегает? Чьи-то длинные волосы, зацепившиеся за решётку ливнёвки. Мир — жвачка на подошве конца света. зачем я это вижу не надо это видеть уже поздно мориморимори что скажет что сделает гдевыходгдевыход домой? нетнетнет Плечи сводило. Пальцы жгло. Сердце бьётся не в горле, а в животе. Шаг — будто падаешь. Шаг — будто спотыкаешься о воздух. уже близко слишком близко слишком поздно Чуя старался идти ровно, максимально прикрыть глаза, чтобы не видеть окружающего ужаса, но всё же понимать, куда идти. И думать о недостающем слове. так кто же я, кто я, кто? И только когда он доходит до штаба Портовой мафии, поднимается на лифте, несколько раз тыча в кнопку нужного этажа, распахивает двери зала, где его ждут, он вспоминает недостающее слово. так кто же я? я —***
Как только Чуя переступил порог, горло сжало сухостью. Воздух в зале казался слишком густым, гуще, чем на улице — как будто все присутствующие дышали не кислородом, а тягучей настойкой ожидания. Вместе с Чуей их было всего четверо — а казалось, что целая сотня лёгких вдыхала и выдыхала воздух. Сначала он увидел Коё. Яркое, огненно-алое пятно её кимоно вспыхивало в гробовом сумраке, как раскалённое знамя своих — единственное пятно тепла в этой холодной расстановке фигур. Но даже она — не щит. Не стена. Не спасение. Потому что здесь был Мори. И не один Мори противостоял ей — и Чуе. Чуя сглотнул. Липкий капкан, заставляющий гореть со стыда, режущий щёки пунцом — он попал в него. Он ощущал себя громадной чёрной дырой, из которой навстречу рвался страх. Три взгляда смотрели прямо на него — разные, как три грани одного и того же замысла: Испытующий. Коварный. Ласковый. — Ты пришёл, — сказал Мори так, будто забивал последний гвоздь в крышку гроба. — Ты пришёл, — сказала Коё, и эти слова алой лентой защиты вытягивалась между ним и гробом. Чуя не ответил. Хотел было шагнуть вперёд, сесть — занять хоть какую-то позицию в этом враждебном пространстве, — но ноги словно приросли к полу. Даже такое простое действие как сесть казалось ошибкой, слабостью, искушением показать, что ему здесь есть место. А места ему здесь не было и нет. Мори неторопливо занял своё место во главе стола — как хирург у стола в операционной. Одним взглядом обозначил власть, одним движением — правила игры. Повернулся влево. Кивнул. — Здравствуй, Накахара-сан, — произнесла женщина, сидевшая слева от Мори. Голос, будто нож в шёлковой обёртке, показался Чуе знакомым, однако её лицо он не сразу смог разобрать в сумраке. — Вот мы и встретились. «Вот мы и встретились» прозвучало как «вот ты и попался». Нагаи-сенсей. Аккуратная, ухоженная женщина — из тех, чей возраст не угадывается по лицу, но чувствуется по голосу, по взгляду, по тому, как держит чашку чая или паузу в разговоре — как давно он её не видел! И, по правде говоря, надеялся уже никогда не встретить. Нагаи-сенсей сидела спокойно, как будто всё это — приём в её личном кабинете, а не смертельный капкан для пациента. Ну точно копия Мори! Она изучала его взглядом — тёплым, почти заботливым, но таким не похожим на взгляд Коё. Этим теплом он и был страшен. Потому что за этим теплом всегда стоял расчёт. — Ты прекрасно выглядишь, — добавила она. — Несмотря на… жизнь. Это было сказано без насмешки. Почти как комплимент. Почти как намёк на то, о чём именно пойдёт разговор и что именно Чуя должен ответить. Но Чуя и тут не ответил. Он чувствовал: Мори смотрит на него не отрываясь. Коё — затаившись, с весомой долей ожидания, по другую его руку. А воздух между всеми ними стягивался тугой леской. Стоило кому-то сделать неверный шаг — и она затянется вокруг его шеи. И разрежет горло до крови. Нагаи сложила руки на столе. — Я долго ждала этой встречи, — продолжила она. — Тебе, наверное, интересно, зачем ты здесь. И почему сейчас. Чуя едва заметно дёрнул уголком губ. Интересно? Нет. Страшно? Немного. Опасно? О, да. Он заговорил впервые с начала встречи — голосом низким, хриплым от долгого бега и долгого молчания: — Нет. Я догадываюсь. Это была не бравада, просто констатация факта. Если Мори за одним столом с Нагаи — всё предельно просто. Здесь не будет предложений. Здесь будут диктоваться условия. Мори усмехнулся, мягко, тонко. И, как всегда, змеёй. — Тогда, — проговорил он, — давайте не будем терять время. Нагаи-сенсей прокашлялась и начала: — Ты перестал приходить на мои занятия. А потому Мори-сан позвал меня — вынести вердикт. О твоём состоянии. И о лекарствах-лечении, которое ты, похоже, решил игнорировать. Лекарства. Лечение. Чуя почти улыбнулся — почти. Но губы не дрогнули. Лечение. Как из милости кормят зверя перед бойней, чтобы тот дольше жил. Чтобы мучился красивее. И послужил кому-то прекрасным обедом. Если бы он собрал все слова японского языка, все ругательства, что знал с детства, все проклятья улиц, притонов и ночных забегов — даже этого было бы мало, чтобы описать, что он чувствует к этой женщине. И к Мори. Лече-е-е-ение. Это они. Они вместе травили его — медленно, методично. С безупречной грацией Нагаи-сенсей и расчётливой жестокостью Мори-сана. Ухоженными руками и умом, где яд — идеи, а не вещество. Хотя, в каком-то смысле, и оно тоже. Помни, что говорил тебе Рю... Играй сломанного. Но не сломайся. Чуя, желая намеренно пошатнувшись, пройти к креслу, спустя шаг понял: играть-то, пожалуй, и не придётся. Нужно держаться. Если они прижмут меня к полу — он станет моим эшафотом. Без вариантов. Ну и пусть. Эшафот — трон. Моя последняя территория. Не упасть — значит победить. Он громко — намеренно громко — отодвинул кресло. Звук пронзил зал, как скрежет ножа по стеклу. Пусть знают, что я ещё здесь. Что я жив. Он сел. Бросил локти на стол и уткнулся в ладони лицом. Пусть думают, что я слаб. Что я уже сдался. Но на самом деле внутри него дрожало иное. Настоящее. То слово, что он вспомнил, — вот, кем он был. Тем, кто полз по рёбрам и вцеплялся когтями в горло. Злость. Страх. Отвращение. Бешенство. И почти — почти! — едва различимая жилка надежды. Чуя дал себе секунду отдышаться, чтобы не сорваться правдой, и после этого глухо произнёс: — Я пью таблетки регулярно, каждый день. Что вы хотите? В ответ раздался густой смех Мори — тёплый, как яд в бокале хорошего вина. — О, дорогой Чуя-кун, — мурлыкнул тот , отсмеявшись, — мог бы ты говорить чуточку громче? Чуя отнял руки от лица. Поднял голову. Вгляделся в их лица — в холодную маску Нагаи, в чуть ли не довольное лицо Мори, в горькую тень Коё. — Я пью таблетки каждый день, — отчеканил он. — Я не прекращал лечение. Но я начинаю сомневаться, что оно вообще идёт мне на пользу. Нагаи чуть склонила голову, как склоняют её над стеклянной банкой с пойманной бабочкой. — В тебе слишком много жизни, Накахара-кун, — сказала она. — Слишком много энергии. Вот только не туда она растрачивается. Слова не лекаря, но мясника, что гладит голову перед тем, как поднять топор. — И наша задача — направить её в нужное русло. Цель — одна. И путь может быть только один. Пауза. — А когда чего-то слишком много, Накахара-кун... И улыбнулась почти по-матерински. — Его уменьшают. Мори наклонился чуть вперёд, предупреждая всех, что следующее слово будет за ним. — Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Чуя знал правила этих игр. Если его позвали — значит, ответы у него уже были. А вопросы — всего лишь декорация. На лице Мори отразилась удивительная эмоция — эмоция человека, который слушает любимую старую пластинку и уже выучил каждую её царапину, каждую паузу, каждую интонацию. Эмоция всезнающего человека. Но чего они ждут? Ждут ярости? Ждут гнева? Тогда Чуе стоит отойти от правил. — Пожалуй, об этом я тоже догадываюсь, — ответил он. — Вот как, — протянул Мори. — И что ты об этом думаешь? — Думаю, вы опять хотите купить меня. Только вместо денег — чужие жизни. В зале на миг стало по-настоящему тихо. Тишина была настолько плотной, что в ней можно было захлебнуться. Дыхание сделалось ненужным атавизмом, сердцебиение — предателем, что в любой миг выдаст врагу. Нагаи-сенсей любовалась им — редким, упрямым зверем, которого почти удалось заманить в клетку. — Не купить, — мягко поправила она. — Вернуть. Туда, где тебе и место. И где место… Дазай-куну. Знакомое имя. Укол под рёбра. Прежде, чем Чуя решил, показывать свои истинные чувства или нет, у него уже всё прописалось на лице. Мори пристально вглядывался в него, будто цепляясь за нечто взглядом и пытаясь это «нечто» вытащить наружу. Чуя съёжился. Поправил ворот рубашки. Будь неладны эти чертовы засосы под чокером и исповеди психологу. Они всё знают. Про меня и Дазая — знают. Теперь ещё придётся выступать в роли своего адвоката. — Моё место — там, где я сам решу. Также, как и место… Дазая, — его ответ прозвучал неуместно восторженно и нагло, как плохо сыгранная реплика в глупой пьесе. Теперь они что-то заподозрят, и конец. Мори хлопнул в ладоши. — Так вот она, твоя болезнь, имя которой — пять букв. А мы-то думали! — Мори подался вперёд и заговорщическим шёпотом пояснил: — Это самая ужасная болезнь, что только может быть. Как раковая опухоль, скачет с места на место и поражает всё, что встречает на своём пути. И ты не избежал встречи с ней. — Поэтому мы постарались изолировать тебя от неё, — вставила Нагаи. Прямо здесь, при нём, они решили наживую перешнуровать его душу. Все паззлы мозаики вставали на места. Вот только сам Накахара рассыпался по кусочкам. Он сдерживал последние силы, чтобы не закричать: «Ублюдки, что вы с ним сделали?!» Чуя спрятал руки под стол и с силой сжал колени. — Где Дазай? Простой вопрос. Короткий, как кинутый в дерево нож рядом с ухом. Мори сплёл пальцы между собой, Нагаи — уставилась в стол, Коё, не отрываясь, глядела на Чуи. — Хороший вопрос, — почти нежно отозвался Мори. — Но ответ на него — поверь, Чуя-кун, — знать ты не хочешь. Ложь скручивалась вокруг его слов, как дым ядовитого газа. — Он твоя болезнь, — подчеркнула Нагаи-сенсей, ровно, будто зачитывая диагноз с карты. — Но, как любая болезнь, он подойдёт к концу. Ты исцелишься, и он исцелится. Чуя поймал это — короткое, как вспышка, движение. Как Мори резанул её взглядом, острым, недовольным. Значит, она ляпнула что-то лишнее. Ты исцелишься, он исцелится... Что с ним? По крайней мере, можно считать, что Дазай жив. — Ты собственными руками заляпал дорогое тебе, — с ленцой произнёс Мори. — Забудь о нём. И прежде, чем Чуя успел что-то возразить, он добавил: — Когда смотришь на человека через призму по имени любовь, изображение становится кривым. — Как стекло в старом витраже, — подтвердила Нагаи. — И чем больше ты трясёшься, гадая, реальна ли его любовь, тем очевиднее становится одно: твоя собственная — ненастоящая. Как они скребут по ране. Словами вместо ногтей. — Итак, твой диагноз — любовь, — заключил Мори. — Хотя… — он махнул ладонью, будто отмахиваясь от мухи, — какая там любовь. Так… жалкая зависимость. Чуя закрыл глаза. Что ж они заладили: любовь, болезнь, забудь. Это то, что я должен сделать? Отстать от Дазая? Иначе что? Убьют его? Добьют меня? Болезнь, говорите. Жалкая зависимость. Исцелюсь. Чуя слушал их и чувствовал, как в нём что-то медленно, тягуче обугливается. Не гнев — нет. Гнев был слишком живым чувством для этого вечера. Это больше походило нна старую ржавую проволоку, туго намотанную на горло изнутри. Дазай — болезнь? Нет, болезнь — это вы. Это ваши холодные голоса, ваши взгляды, острые, как скальпели. Это ваши руки, вывернувшие мою жизнь наизнанку и ждущие, когда я сам в неё перестану верить. Вы хотите, чтобы я забыл его. Вы хотите, чтобы я сам вышел из этой комнаты пустым. Чтобы сам вычеркнул его из памяти, из сердца, из самого себя. Но я знаю правду. Любовь — это не то, что можно излечить, как простуду. Не то, что вырезают ножом. Не то, что прописывают дозированно — две таблетки за раз, когда накроет. Любовь — это то, что оставляет следы. Раны, да. Шрамы — конечно. Но если я перестану их чувствовать — перестану чувствовать вообще. Так что же, забыть его? Вырвать его из себя? Чуя сжал зубы до хруста. Они подтасовывали карты так, чтобы он сам выбрал нужную. Даже если я останусь стоять на этих руинах один... Даже если руки мои будут пустыми... Даже если он предаст меня — уже предл меня, — он был и остаётся моей жизнью. Моей слабостью. Моей силой. Моей чёртовой правдой. И вдруг в этой душной комнате, пропитанной кислым запахом лжи и чужих диагнозов, раздалось дыхание света. Коё. Её голос — чистый родник в мёртвой, пересушенной земле. Внезапный луч в пещере, куда не добирается солнце. — Достаточно, — сказала она. И этого слова хватило, чтобы воздух перестал быть вязким и им снова можно было дышать. Мори выглядел скучающе, будто ему надоела даже собственная игра. Однако что-то изменилось: будто пощёчина собственному самолюбию угодила прямо в его тщеславие, и теперь он старался прикрыть горящую уязвлённость. Зная, как выглядят чужие раны, легче лёгкого спрятать свою. Поверхностная скука — маска, скрывающая трещину в броне, — догадался Чуя. — Но что происходит между ним и сестрицей Коё? Мори натянул равнодушие обратно, как пиджак. — Что такое? Переживаешь за своего воспитанника? Или терзают слова о любви? Сама ведь говорила: любовь может отдаваться каждому, но не принадлежать никому, — лениво бросил он. Коё зажгла и погасила улыбку. Но в её взгляде ещё тлела живая, упрямая надежда, словно где-то в ледяной шахте горела крошечная свеча: её пламя колебалось, но не гасло. — Чуя-кун, — сказала она, и Чуя почувствовал прилив сил от того, что Коё наконец вступила в разговор. — Несчастная душа, обитель слёз… Скажи, зачем тебе этот Дазай? Слова — приговор, но именно Коё учила его глядеть сквозь слова и глубже слов. И сейчас Чуя взглянул. И понял. Понял это всей кожей, всеми ободранными нервами: Коё не спрашивает его ради приговора. Она кидает ему спасательную верёвку. Тонкую. Почти незаметную. Но достаточно крепкую, чтобы он ухватился. Она играет вместе с ним. Она — за него. Он видел это в её глазах. В мягкой складке у губ. В том, как Мори чуть прищурился — раздражённо, но не сразу понял подвох. Как Нагаи скосила взгляд в сторону, ничего не понимая. И Чуя поймал её ритм, взял её ноту. Подыграл. Сделал их свидетелями той версии себя, которую они хотели бы увидеть. Их чудовище. Их грешника. Прав был Акутагава. А Коё напомнила ему об этом. — Как зачем? — всплеснул Чуя руками, надеясь, что это вышло не слишком театрально. — Чтобы обнимать его с ножом в руке. Чуя провёл в воздухе рукой так, словно ласкал острие ножа. Он видел, как Коё прикрыла глаза — для других тревожное смущение, для него — согласный кивок. — Представьте, — продолжил он, — как нож медленно входит в спину. Острая плоть в плоть мягкую. А он… он вцепится в меня, как за последнего из существующих. Потому что я — единственное, что у него останется. Остаётся вообще. Я… — слово, что Чуя так силился вспомнить, жило в нём и теперь он выпустил его на волю: — Я — Дьявол. И я улыбаюсь. Мори вскинул брови. Нагаи, до того рассматривая свои ногти, подняла взгляд. Коё осталась неподвижной. — Но он ведь умрёт, — тихо сказала она. — А я буду его целовать, — выдохнул Чуя. — Я вылечу себя, и его. Исцеление, говорить? Так я и есть — исцеление. Вылечу раковую опухоль. Вылечу любовь. Сделаю её своей. Сделаю его своим. Он смотрел на Коё, но разворачивал спектакль для босса и врача. — Он будет обязан мне жизнью… и он будет жить. Это — истина. Я — истина. — Бред величия, — Чуя услышал, как прошептала Нагаи, но, видимо, молчание Мори не дало ей продолжить. — Истина, — повторила Коё, — это зеркало, разбитое на тысячи осколков. И каждый верит, что его осколок — целое. Чуя стукнул по столу. — А я бы разбил это зеркало к чертям! Тишина. Коё принялась тереть виски. Мори и Нагаи замерли. Поняли они, что это игра? Чуя не знал, но надеялся в обратном. В любом случае, для него это был первый вдох свободы за долгое время. И это того стоило. Если они и сейчас не верят, что довели меня до безумства, — как будто безумец, глотающий таблетки, должен всё время дрожать, заикаться или пускать слюну, — то я устрою им финальную сцену. Пальцы сами нашли спасительный ритуал — детский, глупый, но единственно настоящий в этой комнате. Левой рукой неспеша, по порядку, Чуя стал оттягивать пальцы перчатки на правой. Большой. — Жёлтый. Указательный. — Красный. Средний. — Синий. Безымянный. — Чёрный. Нагаи, и без того напряжённая, напряглась пуще прежнего. Мори прищурился. А Коё… Коё смотрела так, будто слышала мольбу Чуи сквозь эти цвета. И ему стало ещё легче: пока она с ним, его никто не сломает. Пальцы нашли следующую точку опоры — карты. Карты, которые он с собой не взял. Но этот финальный аккорд был единственным, что смогло придумать его выжатое сознание. Пусть верят, что его сломили. Чуя сделал вид, как достал карты. Новые, лакированные. Представил резкое щёлканье, ровное тасование. Как стук сердца. Как защита. Продемонстрировал. — Мы, — сказал Чуя хрипло, — резкая головная боль. Смесь цветов, которая может дать либо ярко-красный, либо темно-синий. Третьего не дано. Мори и Нагаи вопросительно переглянулись. — Прости… что ты сейчас делаешь? — Я? Выполняю все рекомендации, данные Нагаи-сенсей. И вот это уже был удар. Настоящий. Нагаи побелела, как мел. Мори — впервые за весь разговор — откинулся назад, как человек, который считает, что партия сыграна, сыграна, но не так, как предполагалось изначально. Мори поставил локти на стол и неторопливо рассмотрел Чую, будто обводя его в своём воображении мелом. Пальцы в перчатках — длинные, белые — сомкнулись в замок. — И всё же, — сказал он тихо, будто переходя тет-а-тет. — Всё же мы оба знаем: в этот раз у тебя нет выбора. Но Чуя не закончил. Он собрал в кулак всё, что осталось внутри: злость, любовь, одиночество, память о голосе Дазая и о его руках, которые никогда не направляли нож в его сторону. — А теперь, — Чуя намеренно проигнорировал Мори. — Мне пора. Встал. — Думаю, вы сказали всё, что хотели. Взгляд на Мори. — А я услышал всё, что мне нужно. Взгляд на Нагаи. — Я ухожу. Взгляд на Коё. — Ухожу к своему «и всё же».***
Прошло два часа с окончания собрания — и этого оказалось достаточно, чтобы усталость осела на плечах Мори тяжелее мешка с мокрым песком. Измотали. Выжали. Выцедили из него куда больше сил, чем он сам готов был признать. Он вынул платок из нагрудного кармана — выученным жестом человека, привыкшего сохранять лицо при любой жаре, — и промокнул лоб, стирая не столько пот, сколько следы чужого присутствия. Ладонь скользнула по виску, коротко задержавшись, — то ли от усталости, то ли в попытке собрать разбегающиеся мысли. Душно. От летнего зноя и очередного дождя Йокогама казалась раздутой раной на коже, натянутой на кости города. Даже солнце, будто в сговоре с его головной болью, только сильнее впечатывало его в кресло. Даже воздух резал лёгкие, тяжёлый, как перед грозой… или перед бойней. Коё ушла первой. Нагаи — нет, Хиро Игуми, — вслед за ней. Обещание Мори сдержал: лучшие врачи города уже ждали её в своих кабинетах. Он подарил ей шанс увидеть сына. Подарил ей шанс на жизнь. Но шанс — товар на вес золота. И всегда с обратной стороной. Мори прикрыл глаза. Жалко Чую. Хороший он. Верный, как пёс, гибкий, как сталь под ударами молота. Но рано его хоронить — слишком живуч, слишком упрям, чтобы сдаться. Впрочем, не в нём была главная игра. Всё это было для него. Для Дазая. Для его взгляда, в котором отныне всегда будет эта трещина — хрупкая, дрожащая, но такая вкусно уязвимая. Через мать, через страх, через Чую — Мори аккуратно разложил все карты на столе. Вырезал из преданности Чуе (как жаль, что он предан не мне!) — рычаг. Из боли (как жаль, что и он сам страдает!) — поводья. Всё, что он хотел — это сломить Дазая его собственной кровью. Дать ему мать — чтобы отнять. Показать свет — чтобы погрузить глубже в тьму и, в конце концов, вернуть его тьме. И добить Чуей. Пока тот из последних сил ещё скалится на цепи. Шантаж? Возможно. Но с учеником можно разговаривать только на языке, которому его сам и учил. И вот теперь — теперь он придёт сам. Придёт не как враг, не как беглец — а как сын, которого нужно принять обратно. И наказать за неусвоенное воспитание. Не захочет же Дазай потерять своего дорогого любовника? Даром, что ли, эти двое росли под его взором? Мори давно понял, какая химия их ведёт, скрываемая под взаимной ненавистью, даже когда эти двое только-только вошли в подростковый возраст и едва осознавали обуревавшие их чувства. Мда… Чую, конечно, изрядно потрепало. Даже для такого упрямца — слишком жестоко. Но зато Мори добился главного. Единственного, что ему было нужно. Он убедился: Чуя готов. Готов стать приманкой для Дазая. Готов — потому что в нём уже достаточно чужого яда. Аптечных следов Нагаи… или всё-таки Хиро? Пожалуй, стоит перестать путать её имена. Впрочем, Хиро сама пришла к нему в руки. Принесла себя на ладони — с просьбой, с мольбой, почти на коленях. Найдите сына. Помогите встретиться. Умоляю. Даже если от сына ей нужна была всего-то операция, спасение, жизнь. А ему нужен был сам Дазай. И как же изящно она вписалась в его план — словно последний кусочек в тщательно собираемой мозаике. Мори взглянул, как солнце лепит косые ромбы на полу. Да… Йокогама сегодня превзошла сама себя — жаркая клетка, готовая замкнуться над головой любого, кто зазевался. Но Мори не из тех, кого можно застать врасплох. Он знал: в таких днях, где тишина дрожит от вездесущего зноя, а одиночество только кажется таковым, — всегда кто-то дышит в затылок. Мори сложил платок — чётко, как сворачивают бинт на ране или затягивают петлю на чужой шее. Порядок — это тоже оружие. И всё-таки… В этом порядке что-то дрогнуло. Он почувствовал это — спиной, занемевшими суставами, — раньше, чем услышал. Почувствовал не шорох — отсутствие звука. Не шаги — провал тишины за спиной. Так появляться может только один человек, которого он знал. И которого ждал. Мори усмехнулся. И от этого, казалось, стало ещё душнее. — Ты стал хуже прятаться, Дазай-кун. Голос слетел с его губ мягко, почти лениво, но пальцы сжали сложенный платок чуть сильнее, чем того требовала роль. — Или вы стали старше, Мори-сенсей, раз только сейчас заметил моё присутствие, — откликнулась тень за его спиной. — Сдаёте. Мори медленно повернул голову. Медленно — потому что спешка в таких вещах пахнет страхом. А он не боялся. В проёме между светом и тенью показалась фигура. Он вернулся. И, чёрт возьми, выбрал для этого идеальный момент. — Значит, ты всё-таки пришёл, — усмешка в его голосе была острой, как хирургическая игла. — К моему трупу или за ним? Фигура полностью вышла на свет и сделалась Дазаем. Живым. Целым. Привычная ленца в движениях, поза насмешника. Но сейчас в знакомой дурашливо-расслабленной позе угадывалось нечто такое, что напоминало клинок без ножен. Готовность при внешней отвлечённости, подумал Мори. Ну-ну. Дазай хищно прищурился: — Как вы, должно быть, знаете, у меня достаточно дел — было и остаётся. — Вряд ли ты из тех, кто упустит возможность талантливо отомстить, — сказал Мори и убрал в карман платок. — Даже страдать у тебя получается с талантом. Мори пристально рассматривал его, как хирург пациента после операции — оценивая швы, свежие рубцы, возможно — ошибки. Он искал перемены в его поведении и вполне ожидаемые подвохи. Ведь Дазай его сейчас ненавидит как никогда прежде. — Так зачем же ты пришёл? — спросил Мори. — Я не звал тебя, но если бы и звал, то точно не для обоюдных укоров. Дазай улыбнулся — той своей усталой полуугрюмой улыбкой, за которой прятались зубы хищника. — А вы сами ничего не хотите мне сказать? — Если только полюбопытствовать о том, как ты себя чувствуешь. После всего. После неё. «Неё» он выделил особым ласковым тоном, но Дазай скривился, будто ему проехались наждаком по уху. — Заживаешь? — не останавливался Мори. — Или ещё кровоточит? Дазай подошёл к нему и сел перед ним на стол. — Вы же не о шрамах, да, Мори-сан? В ответ Мори только вздохнул. — А разве у тебя есть что-то кроме шрамов? — Конечно. Или вы думаете, я прячу под бинтами именно их? — Дазай повертел перед его лицом руками, замотанными в новые, белоснежные бинты. — И как раз насчёт этого «кроме» я и пришёл говорить. Заноза та ещё… Дазай повертелся ещё немного, как вдруг резко переменился в лице. Кинжал без ножен перестал прятать себя. — Что с Чуей? Так прямо. Без обводных. Выстрел в лоб. Мори чуть приподнял бровь. Любопытно. Хиро должна была разбить этот мост. Настроить его против. Отколоть. Не справилась? Да что с неё взять. Впрочем, сейчас так даже лучше. Он наклонился к Дазаю и посмотрел на него снизу вверх. — Если брать во внимание его состояние… — Мори чуть качнул головой, будто прикидывая вес тела на краю пропасти, — ничего хорошего. Улыбнулся — режуще и точно, а затем потянулся и дотронулся до плеча Дазая. — А если брать во внимание его будущее… ничего плохого. Внешне Дазай не повёл и бровью, но Мори видел больше, чем лицо. Венка на виске Дазая дёрнулась злой вспышкой. Мори это увидел; не мог не увидеть. И этого было достаточно, чтобы внутренне удовлетворённо щёлкнул замок: угадал. Попал в обе раны сразу. Он пожал плечами. — Но всё зависит от тебя, Дазай. Дазай задрал голову в потолок и принялся болтать ногами. — Не успел я прийти, как на меня сразу же возлагают какую-то ответственность… — А ты хотел чего-то иного? Вся жизнь, — проговорил Мори, как будто между делом, — это бесконечное скольжение в сумерках. Пока вы оба держите равновесие — вы живы. Он прочертил в воздухе невидимую линию, но Дазай даже не посмотрел на него. — Но стоит одному оступиться, — голос Мори стал ниже, — и он тащит за собой второго. Вниз. На дно. Взгляд его полз по лицу Дазая, будто проверяя, где глубже застрянет крючок. — Посмотри на Чую. Посмотри честно. Что он сделал с собой? Где та сила, которой ты когда-то так... восхищался? Он не контролирует себя. Он зависим от собственных призраков. Он — ненормален. Но это не просто безумие, это его природа. Он тонет в себе и… поверь, если ты останешься рядом — тоже утонешь. Дазай продолжал смотреть в потолок, вот только ногами стал ботать медленнее. — И ты всерьёз готов шагнуть следом? Туда, где тебя поглотит его безумие? Пока он играет в войну со своим подсознанием — ты можешь играть целыми мирами. Мори вновь дотронулся до плеча так, словно хотел донести слова не до Дазая, а прямо до его мозга. — Но решать тебе. Идти за ним — или выбрать себя. Он позволил тишине немного постоять между ними — тишине густой, как кровь в сосудах перед разрезом. И, конечно, Дазай её нарушил: — Не люблю, когда кто-то пытается делать ставки за мой счёт. Мори тихо рассмеялся. — Это не ставки, Дазай. Это естественный порядок вещей. Он позволил себе помолчать ещё секунду, чтобы слова впились как можно глубже. — Я уверен, даже ты, прирождённый суицидник, не желаешь себе такой жизни, — отеческая мягкость завладела его тоном. — А я, в свою очередь, предлагаю иной путь. Реабилитация для Чуи. Лучшие врачи. Лучшие условия. Он восстанавливается. Возвращает себя. И живёт как хочет. Но, главное, — Мори посмотрел Дазаю прямо в глаза, чтобы тот лучше прочувствовал положение дел. — Живёт. Нужная доля секунд молчания, чтобы дать иллюзиям надежды пропитать воздух. — И для этого ты… — …должен вернуться в Организацию, — сам договорил Дазай, тихо, без эмоций. Мори довольно провёл ладонью по воздуху — как дирижёр, обрывающий симфонию на кульминации. — Но прошу заметить, — голос его стал почти шёлковым, — ты ничего не должен. Это твой выбор. Только твой. Он облокотился на ручку кресла. Он чувствовал себя мастером, любующимся своей работой за миг до её завершения. Ох, Дазай, каким ты вырос… — Я наблюдал за вами годами. Вы с Чуей росли на моих глазах. Как растения в теплице — крепли, тянулись вверх… но в итоге уткнулись в потолок. Дазай уже не болтал ногами, лишь молча смотрел вверх. Мори представил, какая ностальгия могла завладеть Дазаем после его слов. — Когда-то вы были сильны вдвоём. Двойной чёрный, шторм не просто всей Йокогамы, но целой Японии. Но со временем настоящая сила может раскрываться только в одиночестве. Рано или поздно пути таких, как вы, должны разойтись. Пауза. — Иначе — один всегда тянет второго вниз. Дазай повернулся к Мори, скользнув по нему взглядом — оценивающе, почти равнодушно. Но в этом взгляде словно бы затаилась мелкая дрожь печали, и эта печаль передалась Мори. — Да? — голос Дазая был обманчиво спокойным. — Тогда знаете, что самое смешное, Мори-сан? Внезапно он спрыгнул со стола, бесшумно, как зверь, чей прыжок точен до последнего сантиметра. В одно движение он оказался на корточках перед Мори. Рука — молния, вспышка, капкан, — обвила шею Мори сзади, притянув его ближе. Лицо к лицу. Глаза в глаза. чей прыжок точен до последнего сантиметра. Одним движением он оказался на корточках перед Мори. — Я могу просто забрать Чую и исчезнуть. Туда, куда даже ваша тень не дотянется. В кабинете стало тихо. Опасно. Мори бы даже сказал взрывоопасно. Но вместо этого вложил руку Дазая в свою и отвёл от шеи. — Разве сбегают не те, кто боится смотреть правде в лицо? Дазай хмыкнул, первым отвёл взгляд. Он не боится смотреть правде в лицо, подумал Мори, он просто не считает моё лицо правдой. — Тогда… — Мори оставил руку Дазая и поправил ворот своей рубашки. — Я могу рассказать тебе кое-что. То, что он сделал в своей болезненной, почти животной ревности. Сначала думал умолчать, переиграть факты. Думал: пусть у вас останется хоть дым от прежней близости, если не пепел. В глазах Дазая вспыхнула та самая ненависть — давняя, чистая, как рана, которая всё никак не может зажить. Сколько там лет прошло со смерти его друга Сакуноске? — Но, быть может, тебе стоит знать правду. Горькую, зато настоящую, — Мори прищурился. — Хотя предупреждаю: увидев её, ты можешь возненавидеть его сильнее, чем когда-либо. Настолько, что не захочешь его спасать. Более того… захочешь убить его сам. Дазай закрыл глаза, покачал головой, и снова открыл. — Клевета, — отрезал он глухо. — После Одасаку я не верю ни единому вашему слову. Взгляд Мори стал почти отеческим. — Тогда поверь своим глазам. Он нажал кнопку на пульте под столом. Проектор ожил. На стене вспыхнул свет. Дазай скривил губы. Неохотно, скептически, будто даже эта ловушка, выстроенная под него годами, казалась жалкой. Он был тем, кто рвёт сети изнутри. Потому что хуже смерти для него всегда было одно — стать ручным. И если он и попадёт в капкан, то только затем, чтобы утянуть за собой весь этот мир. Портовую Мафию — в том числе. Мори знал. Он слишком хорошо знал, на что способен тот, кто больше не боится ничего. И всё же... Если я достаю последний козырь — значит, там есть нечто, способное перерезать даже его ледяные вены. Мори ждал. Он всегда умел ждать. Если он мог ждать возвращения Дазая больше семи лет — то что значат эти секунды видео, что он показывал ему сейчас? Сам Мори не смотрел на экран, он смотрел на него. Вглядывался, выискивая трещину, слабость, излом. Но взгляд Дазая, словно происходящее с ним он отыграл в уме уже десятки раз. Словно уже знал: он победил, даже если всё же проиграет. Ибо Дазай не верит в правила — он давно научился их менять. И смерти не верит, потому что смерть — ещё одна игра, в которой он мастер. Время как будто замерло. Мори чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, но не для того, чтобы ударить — а для того, чтобы удержать себя, не дать этим секундам растечься в пустоту. Он знал: это — последний удар в стену, выстроенную между ними годами. Но Дазай молчал. Его глаза всё ещё были холодными, и в них не было ни малейшего намёка на сомнение или страх. Он как будто смотрел прямо сквозь экран, в пустоту. Мори задержал дыхание, зная, что каждое мгновение может стать последним. Зная, что этот последний шанс он тратит его на возвращение Дазая. И всё же он дождался. Дазай, спустя несколько долгих, ледяных секунд, опустился на пол. Его глаза остыли. — Так что? — негромко спросил Мори, когда видео проигралось в шестой раз и перешло на седьмой. — Жить… или умереть вместе с этим? Дазай молчал. Так, будто отныне тишина сделалась единственным его языком. Мори смотрел на его профиль — каменный, отточенный болью, на стёртые потерями черты. И тогда он тихо произнёс: — Ты ведь всегда выбирал жизнь. И в этих словах не было ни тепла, ни утешения. Только ледяное напоминание — о том, кем на самом деле был Осаму Дазай. Дазай медленно повернулся. Его взгляд встретился со взглядом Мори — и в нём уже не было отчаяния. Не было сомнений. Только сломанная, выверенная решимость, словно истина наконец-то слилась с судьбой. В этих глазах Мори увидел не ученика, не предателя и не заблудшего сына, а самого себя — таким, каким он был когда-то. До власти. До жертв. До боли, ставшей рутиной. Вот оно, возвращение падшего ангела не к свету, а к своему аду — осознанно. Вот она, горечь примирения, в котором нет прощения, а только холодный выбор и обоюдное поражение. Мори присел рядом с Дазаем. Протянул к нему руку и погладил по голове. Почти по-отечески. Почти нежно. Но без любви. Голова Дазая опустилась на плечо Мори. И тогда Мори прошептал: — Добро пожаловать домой, Осаму.
