Letters of the Past

      Поспешно спрятав драгоценный свёрток под подушкой, Гермиона, шатаясь, побрела в ванную. Ей нужно было избавиться от кошмаров. Она включила горячий душ, чуть ли не обжигающий, и, когда наконец встала под успокаивающие брызги, Гермиона позволила своим мыслям переместиться на Драко.         Как и прошлой ночью, её разум, казалось, остановился и стал прокручивать несколько долгих мгновений обо всем, что она знала о нем сейчас. Те письма. Что она могла сказать об этих письмах? Это было, по меньшей мере, странно. Накануне финальной битвы эти послания извинений, раскаяния, обожания и любви путешествовали сквозь пространство и время, переворачивая всю её жизнь с ног на голову.         Пока Гермиона втирала сладко пахнущий шампунь в кожу головы, она задумчиво покусывала свою нижнюю губу. После всего произошедшего со всеми ними она видела и Малфоя, прижавшегося к своим родителям у дальней стены. Тогда Гермиона почувствовала его взгляд, её кожу покалывало все время, пока он смотрел на неё. Не в силах остановиться, она встретила его взгляд и на мгновение потеряла себя.         Копоть загрязнила и сделала тусклыми его обычно светящиеся волосы, а пятна портили фарфоровое совершенство его лица. Юноша был тоньше, чем она когда-либо его видела, и в глазах у него был маниакальный взгляд, но в остальном он казался невредимым.         Гермиона почувствовала огромное облегчение при этой мысли, хотя и отказывалась останавливаться на том, почему она так себя чувствовала. Её щеки вспыхнули под его пристальным взглядом, и ей пришлось моргнуть, только чтобы её глаза остановились на группе авроров, целеустремлённо направляющихся к Малфоям. У неё не было никакого желания смотреть, как их берут под стражу, поэтому Гермиона отвернулась от сцены, предлагая им то немногое уединение, которое она могла.         Смыв с длинных локонов кондиционер, Гермиона поняла, что ей не понравились те чувства отчаяния и опустошения, которые она увидела в глазах Малфоя, прежде чем отвернуться. Она тёрла кожу до тех пор, пока та не стала саднящей и жгучей, прежде чем, наконец, выйти из душа. Она знала, что оттягивает неизбежное и что ей следует смотреть в будущее с изяществом и мужеством, но Гермионе было страшно. Она была почти уверена, что сегодня будет худший день в её жизни.         Благодаря склонности Рона потакать своим слабостям, у Гермионы было несколько часов, чтобы составить план и привести свои вещи в порядок. Молли только что подала обед, горе не перевешивало потребности почтенной женщины заботиться о своей семье, когда он наконец появился. Гарри и Джинни ещё не откликнулись на зов еды, без сомнения, заново знакомясь друг с другом, и Гермиона тосковала по их присутствию рядом с ней.         Рон подошёл к ней сзади и убрал несколько длинных локонов с её плеча, чтобы поцеловать его, и девушка почувствовала, как её желудок скрутило. Она натянуто улыбнулась ему, прежде чем попробовать немного вкусного овощного супа, приготовленного Молли, и мысленно выругалась, когда его голубые глаза сузились.         — Что случилось? — грубо спросил он. Её желудок заурчал.         — Ничего не случилось, — Её голос, как ей показалось, прозвучал где-то вдалеке.         — Гермиона, — взгляд, который Рон бросил на неё, показал, что он не купился на её уклончивый ответ, и его тон был предупреждением, — Я не в настроении, чтобы мне лгали. Что, черт возьми, с тобой не так?         Она ощетинилась, недовольная и тем, как он разговаривал с ней. Гермиона выпрямила спину и подняла подбородок, прежде чем сказать: Я провела большую часть прошлой ночи, думая…         — Ничего удивительного, — проворчал Рон, его лицо потемнело.         — Как я и говорила, — вздохнула Гермиона и стряхнула с себя дурное предчувствие, — Я много думала о том, что произошло между нами во время битвы, и, Рон, я не думаю, что сейчас лучшее время, чтобы начать что-то новое. Мы все будем иметь столько нависающих над нами проблем, и — и — я не могу.         Гермиона уставилась на стол, не желая встречаться с ним взглядом, и тишина повисла вокруг них на бесконечное мгновение, пока Рон не нарушил её.         — Ты только что, — он небрежно выставил перед собой руку, — это решила.         Гермиона кивнула, настороженно встречая его взгляд.         — Тогда ты вообще не думала включить меня в процесс принятия решений? — Рон вскипел, сердито шевеля челюстью.         — Это был один поцелуй, Рональд, — Гермиону разозлила его реакция, но она попыталась говорить успокаивающе и примирительно, — И хочешь верь, хочешь нет, но на самом деле я делаю это для нас обоих. Нам нужно начать исцеляться от всего хаоса, который мы пережили, прежде чем мы с головой погрузимся во что-то столь же хрупкое, как новые отношения.         — Серьёзно, Гермиона?! — Он закричал, прежде чем остановить себя и вынужденно понизить голос, — Ты хочешь игнорировать игру в кошки-мышки, в которую мы играли последние несколько лет? Внезапно, после того, как я наконец-то, наконец-то сделал ход — ты решила, что это уже не очень хорошая идея?         — Прости, — пробормотала она. Что ещё она могла сказать? В конце концов, он увидит правду в её словах и, возможно, тогда поймёт.         — Так это конец? — Его лицо было покрыто красными пятнами от ярости, и она могла видеть предательство и гнев, горящие в его глазах.         — Я отправила Патронуса МакГонагалл немногим раньше. У меня было ощущение, что всё не очень хорошо пройдёт, поэтому я предложила свою помощь в восстановлении и обновлении замка, если мне будут доступны свободная комната и питание. Она согласилась почти мгновенно, так что тебе не придётся меня терпеть, разбираясь в собственных эмоциях. Я объясню всем то, что случилось, после обеда. Я не хочу никому причинять боль. Я надеюсь, что в конце концов ты сможешь все понять.         Легче не стало. Никто не понимал, почему Гермионе нужно было уйти. Пока в воздухе витало понимание существующих сложностей в их отношениях с Роном или же в полном отсутствии отношений с ним, все пытались уговорить Гермиону оставаться в норе. Как ей объяснить, что ей нужно время, чтобы со всем смириться? Никто не знал о парадоксе, который вызвала пожилая Гермиона, никто не знал, что Гермиона держала в своих руках больше, чем просто свою судьбу.         Нужно принимать решения. Чувства должны быть взяты под контроль. Гермионе требовались тишина и уединение. Это было лучшее, что можно было предоставить её не прекращающему работать уму. Поэтому она попрощалась, пообещав писать, навещать всех и приходить на воскресный обед так часто, как только сможет, и покинула нору, делая первые шаги навстречу неожиданному и неопределённому будущему.         Прошло несколько недель, и Гермиона, в лице Гарри, оказалась неожиданной союзницей в деле спасения Малфоя. Действия Драко, когда их доставили в поместье Малфоев, позволили Гарри мельком увидеть Драко, в настоящую жизнь которого он никогда раньше не был посвящён. Он сказал Гермионе после того, как стал свидетелем борьбы Малфоя той ночью в Астрономической башне, он знал, что слишком сурово осудил своего соперника детства.         — Сначала я был в ярости, Миона. Я хотел его крови. Я чувствовал такую злость, — лицо Гарри было затравленным, и Гермиона деревянно кивнула, молча призывая его продолжать, — Но потом я увидел его лицо. Мерлин, Гермиона. Он трясся, плакал и кричал на Дамблдора, что он никогда не хотел ничего из этого. И я ему верю, понимаешь? Малфой сказал ему, что у него нет выбора, что Волдеморт убьёт его. Что он убьёт его мать, и, клянусь тебе, Гермиона, его голос сорвался на слове «Мать…». — Гарри угрюмо покачал головой.         — Кажется, я наконец понял Малфоя в ту ночь.         Пара написала Кингсли Брустверу, недавно назначенному министру магии, о даче показаний в пользу Драко. Именно тогда Гарри сообщил Гермионе, что он также будет свидетельствовать в пользу Нарциссы, и если бы она не солгала своему Тёмному Лорду, сказал он, Волдеморт победил бы. Тот факт, что Нарцисса сделала это из любви и заботы о Драко, согрел сердце Гермионы. Его жизнь была тёмной и беспокойной, но она почувствовала огромное облегчение от того, что Драко познал нежную радость материнской любви.         Гарри умолял Рона действовать вместе с ними, несмотря на то, что он только поделился своими воспоминаниями о той ночи, когда их поймали похитители, но Рон отказался. Все ещё яростно злившийся на Гермиону и никогда не любивший Малфоев в целом, Рон отказался помочь со злобным ликованием, которое обеспокоило и Гарри, и Гермиону. Гарри признался ей, что, по его мнению, она сделала правильный выбор, гнев и саморазрушительное поведение Рона уже начали обременять и беспокоить. Он отказывался говорить о чем-либо, в том числе и о том, что тайно скрывался в течение нескольких дней без каких-либо объяснений по возвращении.         Когда пара получила ответ Кингсли, он похвалил их за способность оставить прошлое в прошлом и назвал даты испытаний Малфоев. Министр использовал их переписку, чтобы предложить всем троим (Гарри, Рону и Гермионе) места в Академии авроров. Они могли начать сразу же после того, как приняли предложение, хотя Кингсли заверил их, что не будет держать на них зла, если они сначала захотят уделить немного времени себе. Гарри был на седьмом небе от счастья, ведь его мечта стать аврором сбылась прямо у него на глазах, и Гермиона, в свою очередь, была чрезвычайно рада за него.         Молодой волшебник с чёрными, как смоль, волосами сказал ей, что Рональд тоже был взволнован, и его изумрудные глаза радостно заблестели при мысли о том, что они втроём будут работать вместе, чтобы избавить мир от тёмных волшебников до конца своих дней. Гермиона сжала его гораздо более крупные руки своими, задержавшись лишь на мгновение, чтобы задаться вопросом, когда они стали настолько крупными, что её тонкие руки полностью помещались в них, и мягко объяснила, что у неё нет никакого желания гоняться за тёмными волшебниками.         — Одного мне было более чем достаточно, Гарри.         Он пытался спорить, но только несколько мгновений. Гарри знал Гермиону лучше, чем кто-либо другой в её жизни, и он понимал, что удовольствие от погони за плохими парнями и соблазн опасности не привлекали миниатюрную и добрую ведьму. Гермиона хотела изменить мир, она хотела помочь сделать его лучше для всех и всего. Не только для ведьм и волшебников, но всех существ, больших и малых. Не восхищаться этим было невозможно, и этот факт облегчал принятие её выбора.         — Так что ты тогда будешь делать? Если мы с Роном пойдём в академию, ты останешься совсем одна, — Его забота была такой милой и обдуманной, что Гермиона бросилась на него и отчаянно прижала к себе.         — Я не буду одна, Гарри. Я планирую окончить школу и сдать ЖАБА. Независимо от того, чем я буду заниматься после выпуска, мне понадобятся эти баллы. Для меня это никогда не было под сомнением. Но я рада за тебя и Рона. Просто присматривай за ним, Гарри.         Дни, казалось, пронеслись так быстро, что помощь другим в восстановлении Хогвартса после разрушений в последних битвах виднелась размытым пятном перед глазами. Гермиона находила это освобождающим от пережитых ужасов и проблем и исцеляющим и знала, что приняла для себя наилучшее решение из возможных. Каким-то образом день суда над Драко подкрался к ней незаметно, и она была уверена, что никогда ещё не чувствовала себя такой нервной и испуганной, как в ожидании за тяжёлыми дубовыми дверями, отделяющими её от уважаемых членов Визенгамота, Драко и тех, кто пришёл свидетельствовать.         Гарри уже вызвали, и Гермиона осталась одна, нервно разглаживая воображаемые складки на своём наряде. Ведьма долго мучилась над тем, что надеть, желая выглядеть взрослой и проявляющей уважение, но она также хотела выглядеть красиво. Если все пойдёт по её плану, она надеялась поговорить с Малфоем позже. В конце концов, им нужно было многое обсудить.         Гермиона остановилась на белом топе с баской, короткими рукавами и кружевными вставками с люверсами, а также чёрной юбке-карандаш. Тонкая лента чёрного атласа, затянутая на талии, прежде чем распуститься наружу, придавала ей чувство достоинства и некой романтичности. В паре с чёрными туфлями на каблуке Гермиона была уверена, что выглядит соответствующе. К сожалению, это никак не повлияло на её нервы. Она понятия не имела, чего ожидать, войдя в эти двери, и могла только надеяться, что её присутствие принесёт Малфою некоторое утешение.         Мысль о Драко заставила Гермиону вытащить его письма из своей всегда верной, расшитой бисером сумочки и, защищая, прижать их к груди. Однако у неё не было времени перечитать их, потому что в этот момент толстый лысеющий волшебник открыл дверь и позвал её по имени.