Letters of the Past

У Драко были галлюцинации. Это было единственным объяснением ситуации, в которой он оказался. Гарри Поттер только что говорил от его имени, с лёгкостью очаровав членов Визенгамота. Драко с зачарованным ужасом наблюдал, как Поттер рассказывал о ночи на Астрономической башне, а затем о роковом вечере, проведённом в поместье Малфоев.   Дрожь отвращения пробежала по его позвоночнику, а живот тошнотворно сжался. Он изо всех сил старался не думать о той ночи, но это не имело значения. Он до сих пор видел те события в своих снах. Драко пытался сохранить стоическое и безразличное выражение лица, но стыд, который нахлынул на него, было невозможно скрыть.   Его охватило облегчение, когда Поттер спустился вниз, чтобы присоединиться к зрителям, хотя это было ненадолго. Потому что двери снова открылись, и мир на время перестал вращаться. Вошла Гермиона Грейнджер, и его сердце провалилось куда-то в район живота. Драко жадно впитывал каждую деталь, что мог разглядеть.   Она была великолепна. Великолепна, прекрасна, и она захватывала дух.   А потом она заговорила.   И его сердце одновременно разбилось и собралось воедино.   Вещи, которые он только мечтал услышать от нее. Он был уверен, что выглядит ошеломленным, и с силой потряс головой, чтобы прогнать взволнованные мысли. Сердце Драко бешено колотилось, стуча о грудную клетку с болезненной точностью. Он был уверен, что все его услышат.   Глядя на спину Гермионы, когда она так страстно говорила о нём, Драко почувствовал головокружение. Её вера в него - черт возьми, она верила в него. Он не знал, как смириться с этим. Его собственные глаза начало жечь из-за слёз, которых он никогда бы не допустил в таком публичном месте, когда услышал эмоции в её собственном голосе. Он чувствовал, что дрожит, умоляя каждое божество, о котором только мог подумать, чтобы она повернулась и позволила ему увидеть её выразительные глаза.   Но потом она заговорила о своем пребывании в Малфой-мэноре, и он оказался в совершенно новом виде ада. Драко знал, что кошмары вернутся сегодня ночью с удвоенной силой, но затем боги сжалились над ним, и она повернулась. В её мягких карих глазах было столько сострадания и искренности, что Драко почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он ничем не заслужил, чтобы эта ведьма заступилась за него в таком деле. Ему хотелось заключить её в свои объятия или лечь у её ног и просить у неё прощения.   А потом она упомянула письма.   Драко чуть не потерял сознание.   Гермиона напряглась, его глаза были прикованы к её фигуре, так что Драко сразу это заметил. Угрюмый волшебник спросил, дал ли он ей письма, и понял, что она готовится солгать. Он определённо не посылал ей те письма. Они всё ещё были заперты под фальшивым дном ящика прикроватной тумбочки.   Драко был в панике. У него заболел живот, ладони вспотели. Он уставился на сверток, который передала Гермиона, и ему пришлось схватиться за роскошный дубовый стол, за которым он сидел. Если бы он этого не сделал, он наверняка потерял бы контроль над своим рассудком. Это была лента. Он купил её сам, потому что это был именно тот оттенок, который она носила на четвертом курсе.   Каким образом, черт возьми, они у неё появились?   Драко уставился на стол после того, как Гермиону отпустили, погрузившись в бурю беспокойных мыслей. Но он не мог стряхнуть тепло, которое прожгло его до костей свидетельство Гермионы. Крошечная ухмылка, тень его фирменной ухмылки, изогнула его губы.   Гермиона Грейнджер беспокоилась о том, что с ним случилось. Она заботилась о нём.   Чёрт побери.       После их неловкой встречи в министерстве Драко вернулся домой со своей матерью свободным человеком. Он не знал, что об этом думать. Он считал, что должен понести наказание за свои преступления. Так и должно было быть, если быть честным.   Чувство вины тянуло его на дно. Горе мучило его. И Грейнджер спасла его.   Драко тоже не мог понять, что он думает по этому поводу.   Каково же было его удивление, когда сова, которая, Драко был уверен,  принадлежит Хогвартсу, ждала его с письмом не от кого иного, как от темноволосой ведьмы, которой он был всем обязан. Ее слова успокоили его израненное сердце, и он не мог удержаться от того, чтобы проводить по словам своими пальцами. Он мог чувствовать линии, оставленные ее пером, и был сбит с толку даже этой небольшой связью с Гермионой. В своих самых смелых мечтах Драко никогда не представлял — никогда не надеялся мечтать, — что нечто подобное может произойти.   В этот момент его поразил новый вид ужаса. Гермиона знала, как он к ней относится. Она тянулась к нему. Что это значит? Она была с Уизелом, и при этой мысли он скривился от боли. Рыжеволосый мерзавец её не заслужил. Драко тоже, он знал это, но и Рональд, чёрт возьми, Уизли тоже.   Будет ли она насмехаться над ним? Нет. Нет, это была вовсе не Гермиона. Она бы отказала ему нежно, мягко. Вся нежная забота и доброта, которые он никогда не предлагал ей. И это сожгло бы его мир дотла.   Драко аккуратно сложил её письмо и засунул в нагрудный карман, прежде чем быстро поцеловать мать в щеку, извиняясь. Он нуждался в дневном душе, приличной еде впервые за несколько месяцев и сне. Он мог сойти с ума, думая о Гермионе, позже. Драко стряхнул с себя сжимающееся чувство в животе из-за вины за то, что не ответил на ее письмо. Спустив брюки и нижнее бельё, сбросив пиджак и ботинки по пути в ванную, он решил отречься от всех мыслей.   Когда горячая вода начала стекать вниз по его мускулистой спине, Драко задумчиво вздохнул. Он должен был признать, что слёзы смешивались с водой, льющейся на его тело, а ощущение дома было чертовски хорошим.         Первую неделю после освобождения Драко провел в оцепенении. Он много спал. Он не выходил из своей комнаты, кроме как на прием пищи. Его первым движением после душа было открыть тумбочку и найти стопку писем, которая, как он знал, должна быть там. Теперь они покоились на самой тумбочке. Больше не было причин скрывать их.   Драко изо всех сил старался игнорировать мысли о ней. Он подумал, что лучше продолжать жить, как раньше. Потому что если бы он стал открытой книгой, получив только мягкий отказ  - что ж, он не знал, выдержит ли он всё это. Вместо этого он отвлекался, как мог, и спал. Он продержался так около двух дней, после чего Драко позволил себе погрузиться в свои воспоминания — хорошие они были или плохие.   Он искренне ненавидел то, как обращался с Грейнджер все эти годы. Как бы то ни было, Драко всё же мог признать, что ему нравилось её раздражать. То, как её глаза сияли от гнева или разочарования, они были похожи на сверкающие янтарные камни, и у него всегда перехватывало дыхание. Её волосы топорщились, на концах кудрей искрилась магия — он скучал по этим буйным кудрям, закрученным магической энергией. Они никогда не упускали возможности приводить его в восторг.   Сколько раз он проигрывал их стычки из-за того, что был поражен её красотой и невероятным умом? Наверняка слишком много, чтобы сосчитать. Несмотря ни на что, Драко искал бы её снова и снова, потому что негативное внимание все равно оставалось вниманием. Он жаждал общения с этой дерзкой ведьмой, как наркоман жаждал следующей дозы.   Воспоминания заставили его чувствовать себя опустошенным. Опустошённым и замёрзшим, так что Драко остался зарытым в свои одеяла с задёрнутыми в комнате шторами, а в очаге пылал огонь. Грудь болела при каждом воспоминании о прошлом, о стольких упущенных шансах и возможностях. Драко не был глуп, говоря честно. Он знал, что если бы он действовал, повинуясь своим чувствам, до того, как светлая сторона выиграла бы войну, Драко лично подписал бы им обоим смертный приговор.   Тем не менее, это знание давало ему минимальное утешение. Гермиона Грейнджер держала его сердце в своих руках уже несколько лет. И он мог сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз он наслаждался её кратким прикосновением. Первый раз, когда он пробрался в лазарет после того, как она окаменела. Драко держал её застывшую руку своей и плакал над её неподвижным телом. Вина и ненависть к себе, каких он никогда прежде не испытывал, неоднократно набрасывались на него, и между рыданиями он шепотом умолял Грейнджер проснуться, пожалуйста, вернись, и он снова и снова уверял её, что не имел в виду когда он сказал, что надеется, что это случится с ней.   Драко никогда не хотел причинить ей вреда. Она была обворожительна и яростна, добра и честна. Он никогда не встречал большей зубрилы, но почему-то Грейнджер оставалась при этом совершенно очаровательной. Во-вторых, когда он толкнул ее вслед за Поттером и Уизелом, когда все они чуть не попали под заклятие Адского пламени. Страх искалечил его в тот момент, мысль о том, что он потеряет ее таким жестоким и совершенно ужасающим образом, заставила его на мгновение оступиться.   Грейнджер спасла его тогда, вытащив наверх вместе со всеми, прежде чем Гарри помог ему взобраться на метлу и спастись от огня. Её рука, крепко обхватившая его, ведя его в безопасное место, была его самым счастливым воспоминанием в жизни до сих пор. Иногда, если он закрывал глаза и действительно концентрировался, он все еще чувствовал её руку в своей и тепло, которое она распространяла по всему его телу.   Мерлинова борода, теперь Грейнджер знала. Она знала, что он любил её и был влюблён в неё много лет. Война закончилась, и теперь между ними и счастьем не стояло ничего, кроме абсолютного страха быть отвергнутым. И отказ был неизбежен, не так ли?   Зачем ей вообще давать ему шанс ухаживать за ней? Драко жаждал ухаживать за ней, и делать это правильно. Он мечтал осыпать её любовью, нести её сумку, пока они держались за руки по пути на урок, заниматься с ней в укромном уголке и изучать каждую веснушку и сантиметр её лица, пока она читала. Увести её в потайную нишу и целовать до потери сознания, потому что он не мог прожить ни минуты без её губ на своих.   Драко мог видеть всё это так ясно за закрытыми веками, что ему снова захотелось, чтобы это было возможно. Знания, что этого никогда не будет, было достаточно, чтобы отправить его в раскручивающуюся темную дыру депрессии, которую он не собирался покидать в ближайшее время.   Нарцисса Малфой во всей своей красе вошла в его комнату после десятого дня уединения. Она стояла у изножья его кровати, уперев руки в бёдра и поджав губы, глядя на него обдумывающим что-то взглядом. Это не сулило ему ничего хорошего. Со стоном в протестующих мышцах Драко сел и встретился взглядом с матерью, его собственное лицо было осунувшимся и угрюмым.   Плечи Нарциссы опустились, и она села рядом с сыном. Она провела своими изящными пальцами по его мягким локонам, успокаивая его так, как могла только его мать. Её взгляд упал на письма рядом с ним, и она вздохнула: «О, мой милый Дракон».   — Мама, — предупредил Драко. Он был не в настроении говорить об этом.   — Не говорите со мной таким тоном, молодой человек, — отрезала Нарцисса, хотя ее нежное прикосновение сводило на нет любую реальную угрозу. «То, что причиняет тебе боль, причиняет мне боль, любовь моя. Я способна на сострадание, ты знаешь?»   — Прости, мама, — пробормотал Драко, предчувствуя заслуженное наказание. — Я знаю, честно. Я просто… — его голос затих. Он опустил голову и вздохнул.   — Не знаешь, что делать? — догадалась его мать. — Может быть, боишься, что тебя отвергнет ведьма твоей мечты?   Драко недоверчиво уставился на мать, открыв рот. Нарцисса фыркнула очень неженственным смехом, прежде чем выгнуть бледную бровь, глядя на сына. — Прошу тебя, Драко. Я знаю, что ты любишь эту маглорожденную ведьму дольше тебя самого. Чего я не понимаю, так это почему ты заперся, вместо того, чтобы встретиться с ней после того, что она сделала для тебя. Честно говоря, я немного возмущена твоим поведением.   Драко усмехнулся и отстранился от матери, его голос прозвучал хрипло и испуганно. — Ты что, шпионила, мама?   «Конечно нет, мой дракон!» Нарцисса поспешила успокоить сына. — Мне кажется, я всегда знала. То, как ты говорил о ней, Драко, — её мягкий смешок заставил его щеки вспыхнуть, и он отказался смотреть ей в глаза. «Грейнджер это и Грейнджер то». Она понизила тембр голоса, устрашающе точно изображая сына: «Мама, ты не поверишь, что Грейнджер сделала на этот раз!»   Вздохнув, Нарцисса уняла своё веселье и снова с любовью провела пальцами по его мягким, пушистым локонам: «Всё изменилось после твоего третьего года в Хогвартсе. Когда ты говорил о ней тогда, в твоих глазах был блеск. Просто проблеск чего-то, но я знала. И затем каждый раз, когда твой отец начинал касаться волнующей тебя темы... ты отлично справлялся с тем, чтобы скрыть свой блеск в глазах, дорогой. Но я твоя мать, и я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь».   — Но отец… — начал Драко, но Нарцисса шикнула и перебила его. «Нет, Драко. Я люблю твоего отца, ты это знаешь. Но он не выберется из Азкабана, и у него больше нет власти над тобой. Я отказываюсь смотреть, как ты живешь своей несчастной и неудовлетворённой жизнью. Я просто хочу, чтобы ты жил той жизнью, которую ты заслуживаешь, мой Дракон. Жизнью, наполненной радостью и любовью. Ничто другое не подойдёт».       Нервы чуть не подвели юношу, пока Драко разговаривал с директором через камин. Мысль о возвращении в Хогвартс вызывала у него тошнотворное предвкушение. Но Грейнджер сделала Хогвартс своим домом, и Драко знал, что если он тоже вернётся пораньше, они смогут проводить столько времени (или почти нисколько, напомнил ему его пессимистически настроенный внутренний голос) вместе, сколько захотят. Даже если бы ведьма предложила бы только свою дружбу, он знал, что примет её всем сердцем.   Если для него найдётся хоть какое-то место в сердце Гермионы Грейнджер, это поможет исцелить его мрачную, сломленную душу.   Драко, не теряя времени, собрал свой чемодан и вскоре после этого поцеловал мать в лоб на прощание.   Время пришло.       Он был взволнован. Драко Малфой, единственный наследник состояния Малфоев, казался краснеющим и неуклюжим дураком перед Гермионой Грейнджер. Он нашел утешение в том факте, что она, казалось, была так же тронута его присутствием. Было так много вопросов, на которые он хотел получить ответы, но она нервно ёрзала, тревожно покусывая свою нижнюю губу, удерживая его от этого.   У Грейнджер на носу было пятно пепла или грязи, и оно служило сильным отвлекающим фактором. Вместе с тем, как ее розовый язык, похожий на нежный лепесток, проводил по губам, увлажняя их. Просто дух захватывало. Тонкие кудри развевались вокруг её лица, и ему очень хотелось заправить их ей за ухо. Ему удавалось держать себя в руках, с трудом.   Услышав, что Уизела больше нет в её жизни, Драко и не подозревал раньше, что мог испытывать такое состояние блаженства. Напряжение исчезло с его лица, и он почувствовал, что наконец-то снова может нормально дышать. Вечная боль в его груди уменьшилась, и когда он улыбнулся, Драко понял, что это была самая искренняя улыбка со времен до войны.   Работая с ней над ремонтом чего-то столь важного для них обоих, он почувствовал головокружение от счастья. Да, во время работы они в основном молчали, но это была дружеская тишина. Слишком часто люди думали, что им постоянно нужно болтать ни о чем, что бесконечно раздражало Драко. Грейнджер была не такой.   Время от времени она поднимала на него глаза и одаривала его маленькой, но искренней и счастливой улыбкой, когда оценивала его работу, прежде чем вернуться к своей. От каждой улыбки у него перехватывало дыхание от изумления, что каждая улыбка предназначена для него. Драко только и мечтал о том, чтобы получить такую реакцию у волшебницы, и он без сомнения знал, что сделает всё, что в его силах, чтобы продолжать это делать.   Их спокойный момент был нарушен, когда вокруг них раздались громкий треск и несколько тяжелых ударов. Панический крик Гермионы пронзил его, и, прежде чем Драко понял, что его тело сдвинулось с места, он встал из-за стола и потащил за собой её крошечное, слегка дрожащее тело.   — Держись позади меня, пожалуйста, — тихо попросил Драко. Он крепко и с полной готовностью держал палочку в руке, пока его глаза тщательно осматривали место в поисках угрозы, хотя его сердце колотилось от страха. Он не позволит причинить ей вред, никогда больше. Не сейчас, когда он может защитить её.   Трусость никогда больше не остановит его. Не когда дело касалось Гермионы.   Маленькая рука сжала ткань его рубашки, и Драко боковым зрением увидел палочку Грейнджер. — Драко? Ее дыхание было отрывистым: его сердце сжалось от осознания, что она напугана. После нескольких долгих и напряженных минут, в течение которых ничего не происходило, он собрал остатки мужества, которые у него были, и прошел вперёд, чтобы узнать, что произошло. Грейнджер последовала за ним, и, чувствуя исходящее сзади тепло, он понял, что она прикрывает его спину.   Они оба вздохнули с облегчением, когда нашли причину беспорядка, одна из каменных книжных полок всё-таки сдалась под угрозой бесчисленных повреждений. Драко повернулся к Грейнджер, убирая при этом палочку. Вся краска сошла с её великолепного лица, а глаза стали слишком яркими и чересчур большими. Медленно, чтобы не испугать её, Драко нежно положил руку ей на плечо, а другой нежно обхватил её щёку.   — Грейнджер, — сказал он мягко, с нежностью, на которую он не вполне осознавал, что способен. «Всё в порядке. Здесь никого нет. Это была просто полка. Мы в порядке, верно?»   Грейнджер несколько раз моргнула, медленно обдумывая все это, прежде чем кивнула. — Верно, — дрожащим голосом прошептала она. «Если бы я не запаниковала, я бы не без укора отметила, что я более чем способна позаботиться о себе сама. А так, — Грейнджер слегка застенчиво улыбнулась ему, — спасибо тебе за это. Я просто… я замерла на мгновение».   — Это случается со всеми нами, Грейнджер, — пробормотал Драко, наконец поддавшись искушению и вытер большим пальцем пятно с её носа. «И нет необходимости благодарить меня, я только хотел защитить тебя, когда ты больше всего в этом нуждалась».   Хотя ему было неприятно это делать, он опустил руки и сделал шаг назад. Атмосфера становилась слишком интимной, и Драко не хотел доставлять ей дискомфорт и лишать себя возможности заслужить её дружбу. «Ты всё ещё выглядишь слишком бледной. Давай сейчас прервёмся на обед, закончим, когда вернёмся. Звучит как план?»   Ответная улыбка и кивок Грейнджер заставили его сердце затрепетать, и Драко поймал себя на мысли о том, что молча благодарит свою назойливую мать. Скоро ему придётся послать ей подарок, женщина могла свести его с ума, но ее нежное ободрение привело его сюда, в Хогвартс. К Грейнджер. Улыбающейся из-за него. Улыбка, которая предназначалась именно ему.   Его мать была святой.