и ночь тиха

"да что ж за сны такие?" — полусонный разум гоголя, всполошённый видениями не самого пристойного характера, искрит дурацкими вопросами, даже не требовавшими ответа. приподнимаясь на локтях, николай лениво перебирает шевелящиеся в сознании мысли — тем не менее, недавний сон вылезает на передний план. сон, сон. он видел, он чувствовал там, как достоевский мягко прижимается своим ослабевшим телом к его, как дрожат его руки, как сбивается шумное дыхание, как.. образ рассыпается мелкими осколками, беззвучно; дыхание фёдора-из-сна совсем не похоже на дыхание того фёдора, что спит сейчас. последний дышит ровно, тихо, почти неслышно, и николай ловит себя на мысли о том, что было бы любопытно услышать, как тот с усилием пытается вдохнуть, как всхлипывает из-за избытка ощущений, как теряет способность контролировать себя. кажется, одной только мысли об этом достаточно для того, чтобы зарождавшееся возбуждение развернулось, разлилось по всему телу вместе с током крови. лёгкий страх от собственных же мыслей и странное, приятно щекочущее где-то внутри чувство предвкушения смешиваются дрожью, пробегающей вдоль позвоночника, воедино — он словно ребёнок, собирающийся украсть сладости, честное слово. это было бы даже смешно, если бы не жар, колющийся на пальцах и щеках, расползающийся под кожей. он аккуратно давит ладонью на напряжённый пах, прямо через ткань белья, представляет, как мог бы прикоснуться к нему достоевский, как — непременно — мог бы обвести его всего единым взглядом с заметным снисхождением, даже не говоря ничего, только криво усмехаясь; как с тем же выражением лица, всем собственным видом показывая превосходство, мог бы усесться тот на его бёдра — обязательно сделал бы это, сопровождая его случайно вырвавшийся шумный выдох своим нарочито удивлённым взглядом; как, держась за его плечи, совершил бы несколько совершенно недвусмысленных движений, разведя ноги. гоголь напрягает поясницу, чуть приподнимая бёдра и сжимая руку меж ними, потирается о неё; в голове слишком много мыслей — и все они слипаются в бесформенную массу, сдавливающую мозг; и это, кажется, не оставляет ни единого шанса сохранить здравый смысл. он не чувствует ни стыда, ни страха, когда поворачивается в сторону спящего достоевского и откидывает одеяло; когда видит, как тот поёживается от подобравшейся к телу ночной прохлады; когда легко касается впалого живота горячей ладонью и припадает лбом к согнутой руке. — прости.. прости меня, прости, прости. — тихий сбивчивый шепот звучит точно как молитва. действительно забавно было бы слышать подобное из уст того, кто раньше не верил ни в одно из существующих божеств — правда, образ фёдора, вытянувшегося во весь рост, с разметавшимися вкруг головы волосами и смиренным спокойствием на лице, и в самом деле не назвать иначе как божественным. дар божий. николай вовсе не желает думать о том, насколько милосердным должен быть бог, чтобы вверить ему этот дар; вместо этого он перебирается рукою на бедро спящего, почти боясь расплавить собственным жаром бледную прохладную кожу. достоевский продолжает притворяться, ведомый желанием увидеть, почувствовать, насколько далеко сумеет зайти гоголь, чуть разводит ноги, открывая бо́льший простор чужим действиям — и те не заставляют долго ждать себя. гибкие пальцы аккуратно проходятся по внутренней части бедра, поглаживают кажущееся совсем беззащитным тело — и, как ни удивительно, фёдору приятно осознавать неспособность коли противостоять своим желаниям; едва не до дрожи приятно, едва не до боли заводит. чужие тёплые — слишком тёплые — пальцы плавно движутся вдоль поднимающегося члена, большой мягко массирует головку сквозь ткань, и достоевский, тяжело выдыхая, шепотом даёт понять, что уже не спит: — продолжай. гоголь вздрагивает и вопросительно хмыкает — это неловкость человека, которого застали врасплох, и это проходит, стоит фёдору коснуться его руки. успокаивающе, позволяюще. он сдвигает ноги, притирается к чужому бедру и продолжает задуманное; пробирается пальцами под резинку белья — та натянута на выступающих подвздошных костях. достоевский лёгкий, тонкое тело будто бы вырезано из белого мрамора, а кожа во тьме плохо освещаемой дрожащими лампами уличных фонарей комнаты кажется бледнее кипенно-белых, стерильных на вид простыней. он прикрывает глаза, молчаливо разрешая николаю делать все, чего только тому хотелось, и свободной рукой пробирается к его голове, даже не смотря. гоголь укладывается щекой на предложенную ладонь и не торопится возмущаться, когда ледяные пальцы мягко надавливают на нижнюю губу — такое уже было, так уже можно. он охватывает губами указательный и средний палец, слабо сжимая, обводит их языком — и приоткрывает рот, позволяя толкнуться чуть глубже, сдавить язык с обеих сторон и погладить под ним; слюна стекает по его подбородку, прозрачные дорожки засыхают, совсем слабо стягивая кожу. фёдор убирает руку от чужого рта, слегка задевая щёку и оставляя на ней влажный след — и спустя несколько секунд подносит её к своим губам. этакий косвенный поцелуй. гоголь заворожённо смотрит на то, как выхваченные дрожащим светом из окна пальцы после этого мягко движутся во рту их обладателя, касаясь нёба и оглаживая язык; достоевский всё ещё непорочен, а николай, в свою очередь, давится грязью собственных мыслей. — переворачивайся. — роняет он единственное слово в приказном тоне и тут же осекается, боясь увидеть отвержение. — а где "живо" или хотя бы "немедленно"? — усмехается фёдор, потягиваясь со сладкой ленцой, после чего действительно переворачивается, встаёт на колени и упирается локтями в постель, едва заметно прогибаясь в спине. — так ведь неинтересно, м? и больше не страшно, совсем. если тот так откровенно его изводит, значит, и сам уже в нетерпении, просто не желает показывать этого. — очень интересно, — мурлычет под нос себе николай, поднимаясь на колени и чуть более резко, чем хотелось, стаскивая трусы с почти неподвижно стоящего достоевского. — очень. тот укладывается на грудь, сводя руки за спиной, ложится щекой на простынь и разводит ноги чуть шире; и образ его все ещё кажется тем, что в любом случае будет выше чего бы то ни было человеческого — в нём ни разврата, ни мерзости, и это завораживает. даже когда он подаётся назад, стоит только пальцам гоголя оказаться внутри. даже когда хватает ртом холодный ночной воздух — не от невозможности сдерживаться, нет. с одной лишь целью — ещё сильнее возбудить своего визави, чей разум и без того уже оплавлен и заходится беспорядочными вспышками мыслей. даже когда и в самом деле отпускает контроль над собою, шумно дыша и вцепляясь узловатыми пальцами в простынь, сминая её и вздрагивая всем телом с каждым ритмичным движением пальцев внутри себя. излишки смазки стекают по внутренним сторонам бёдер фёдора, и николай собирает скользкие капли, оглаживая себя испачканной рукой; проезжается членом между ног того и склоняется, прижимаясь грудью к его спине, уже не в силах держаться прямо. достоевский мягко притирается к нему, сводя бёдра, насколько может, и тянется к себе, пытаясь одновременно вжаться в свою ладонь напряжённым пахом и податься назад. жарко, так жарко, хоть и окно распахнуто. прохлада летней ночи теряет силу на подступах к крохотной прокуренной квартире с пожелтелыми, свернувшимися от сырости ближе к потолку обоями; болезненно-рыжий свет фонарей резко очерчивает силуэты и в то же время аккуратно лепится к обнаженным телам неосязаемым подобием свечного воска — кожа, высвечиваемая отдельными участками, кажется полупрозрачной. — можно мне?.. — непривычно неуверенно для себя самого спрашивает гоголь, ощущая близость разрядки. ответ неочевиден, вопрос обрывается. — можно, — и единственное слово затухает с тихим выдохом, слетающим с губ фёдора. не то чтобы с непривычки или, не дай бог, из-за боли — скорее, просто потому что захотелось издать подобный звук. достоевский аккуратно перемещает чужую руку к низу собственного живота, прижимая снизу ладонью — и николай чувствует, как движется внутри того. беспорядочные толчки ускоряются, он сам едва ли не скулит в тон другому и в совершенном беспамятстве сношает ослабевшее тело, уже самостоятельно устроив ладони на чужом животе — и не останавливается, даже излившись внутрь. гоголь тихо шипит сквозь зубы. даже для него ощущений уже чересчур много, и он, обессилев, льнёт к спине фёдора. воздух — растворённое тепло, им почти можно захлебнуться. достоевский сам совершает несколько движений бёдрами, насаживаясь на чужой член, и крепко вцепляется чуть отросшими ногтями в запястье другой руки. до дрожи приятно, до безумия сладостно, и вряд ли у него когда-нибудь получится просто привыкнуть к этому. николай мягко прижимается губами к его шее — мелкие осторожные касания похожи, скорее, на попытки слегка клюнуть, нежели на настоящие поцелуи. он переворачивается, укладываясь на спину и подхватывая достоевского под грудь — бережно, по-настоящему аккуратно; тот же, совершенно разомлевший, располагается головою на его плече и тянется ко встрёпанным волосам тонкой жилистой рукой. гоголь тёплый и светлый, совершенно весь, полностью. мягкая кожа цвета топлёного молока, разноцветные радужки глаз, похожие на просвеченные солнцем бриллианты. правда, руки его давно замараны чужой кровью, но уж точно не фёдору об этом говорить. николай с трудом верит в то, что хоть что-нибудь способно обелить его; если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма? он (почти) не боится себя. ещё много ночей впереди, и сонному небу, даже не смотрящему сквозь распахнутое настежь окно, уж точно не до них; только мягкий ветер жмётся к разгорячённым телам, а ночь всё так же безмолвна.