и ночь тиха

у достоевского гематофилия — ничего общего с известной болезнью, впрочем, здоровым это вряд ли удастся назвать. а у гоголя даже артериальная кровь темнее, чем у среднестатистического человека — как знать, с чем это связано. из недавнего пореза чуть ниже локтя сочатся густые капли, и он вздрагивает от боли и тепла, когда достоевский припадает к ране губами, аккуратно собирая кровь, не давая растечься. и вкус, и вид приводят в возбуждённое состояние — это далеко не впервой, что же. когда фёдор наконец оставляет в покое тонкую руку и перебирается к шее, целуя и прикусывая кожу почти единовременно, николай равно вдыхает — возможно, малость слишком резко для человека, которому неприятно. боль, кажется, ушла, замещённая осознанием того, насколько ненормально — и насколько, чёрт возьми, сильно заводит — всё происходящее. он чуть ли не захлёбывается очередным вздохом, стоит достоевскому чуть стянуть его волосы на затылке и повести рукой вниз. или, может, решающим стал укус, пришедшийся прямо под адамово яблоко? как знать, как знать. фёдор все ещё ощущает солоноватый привкус крови на языке и думает, чувствует ли это его любезный друг, когда этот самый язык касается его собственного. на поцелуй не особо похоже, ни один из них в подобных делах не искушён; из уголка рта николая течёт чуть красноватая слюна. грязно. впрочем, точно не грязнее мыслей достоевского — и чужих брюк, уже испачканных предэякулятом. достаточно нескольких секунд, пары выверенных, аккуратных движений — и вот по светлой ткани расползается влажное пятно, и гоголь с тихим поскуливанием потирается о чужое бедро; веки его чуть дрожат от наслаждения, и он расплывается в нелепой улыбке. от боли так спускать в штаны ещё не доводилось. или не в боли дело? руки фёдора аккуратные и, наверное, почти нежные — он прикасается к телу николая так, как искусный реставратор мог бы касаться ценнейшего творения. мягко льнёт тонкими пальцами к бледной коже, гладит, пробравшись под слоями одежды — до дрожи ласково. нож — подобие скальпеля, только с бритвенной заточкой — глухо звенит, задевая проём в раскладном столе, когда достоевский берёт его, и спустя пару секунд руку гоголя вновь пронзает резкая вспышка боли. ближе к запястью, надрез аккуратный и неглубокий, но бордовые капли уже выступают над поверхностью кожи и, немного набухши, срываются вниз по руке тёмно-алыми дорожками. дыхание учащается; сердце, кажется, вот-вот размозжится о грудную клетку; и это — у двоих сразу. а у фёдора настолько расширены зрачки, когда он прослеживает взглядом две темнеющих полосы на предплечье николая, что последнему кажется, будто тот утратил разум. правда, он никогда не причинит гоголю настоящей боли, но как же ему нравится осознавать, что тот доверяет ему всего себя, вплоть до собственной жизни. — знаешь, лучше уж я в следующий раз приличный скальпель достану. — может быть, просто перестанешь издеваться над моими руками? это даже лишних трат позволит избежать. достоевский впервые за несколько дней смеётся севшим голосом. что ж, всё может быть.