и ночь тиха

— а теперь считай, вслух. и.. гоголь зажмуривает глаза, хватаясь дрожащими пальцами за руки достоевского, стоящие по сторонам от его плеч. — и разве я позволял тебе прервать зрительный контакт? — чуть склоняет голову набок, будто бы в лёгком удивлении, и отводит колено от чужого паха, прерывая стимуляцию. николай всхлипывает на вдохе, приоткрывает веки и обводит лицо фёдора осоловелым взглядом, впериваясь прямо в левый зрачок. сил на фокусировку едва хватает. — умница. сейчас, хороший мой.. помнишь, о чем я говорил чуть ранее? — считать, — полушепотом подхватывает тот и тут же, прихватывая собственную же губу зубами, проскуливает в ответ на возобновившиеся движения, — один. два. три. че-тыре. — становится труднее; вцепляясь короткими ногтями в запястья достоевского, стоящие по сторонам от его плеч, он вскидывает бедра — авось тот не заметит. что ж, было очень глупо ожидать, что фёдор чего-то не заметит. — мне точно стоит продолжать, или ты сам отлично справляешься, м? — в голосе его сквозит снисходительность впополам с весельем, а колено прижимается к чужому паху до лёгкой боли; гоголь захлёбывается слишком резким вдохом, на глазах выступают слёзы. "не справлюсь, не справлюсь, нет, нет, нет, пожалуйста, не--" мысли обрываются, сказать отчего-то не удается ни слова. он молчит, шумно дыша носом, а во взгляде мольба с каплей укоризны — как ты, мол, так надо мной издеваться можешь? продолжай, прошу. достоевский переносит вес тела на колени, аккуратно высвобождает запястья из цепкой хватки чужих гибких, бледных рук и охватывает одной из ладоней шею николая, чуть надавливая с боковых сторон, другой же упирается в отрывисто вздымающуюся грудь, рассматривая каждое из мельчайших изменений в выражении его лица. — пять, шесть, семь, блядь, восемь, — сейчас не до этого, но в разгорячённом мозгу мелькает шутка о новом числительном, из-за чего тот испускает нелепый смешок, переходящий в глубокий протяжный стон. фёдор изменяет собственное положение в пространстве, и рука его занимает место колена — он мягко надавливает ладонью поверх брюк и, заметив, как лежащий под ним пытается хотя бы слегка свести бедра, насмешливо спрашивает: — что, ещё одни испачкаешь? — и продолжает, только уже с чуть большей силой, поглаживая таким образом, что ткань прижимается слишком плотно к члену, но все ещё так мягко и хорошо, до мелкой дрожи в напряжённых пальцах, комкающих простыни. если бы вместо простыней все ещё были запястья достоевского, на них определенно остались бы синяки. "ещё одни.." по белой полосе расходится влажное пятно, и все тело так приятно затихает, чуть подрагивая от усталости и удовольствия. гоголь перестает считать и смеживает веки, криво улыбаясь и поглаживая себя кончиками одной руки по ладони другой — слишком хочется ласки. просить, впрочем, и не приходится — фёдор сам перехватывает его ладони, аккуратно перебирая пальцы, и укладывается головой на груди, прислоняясь ухом, слушая глухие и частые удары сердца. тихо.