Ненужная (Другая лента)

      Вэй Ин готов поклясться, что Лань Чжань за прошедший месяц «выпил уксуса» больше, чем он — «Улыбки Императора» за обе свои жизни. И пусть Лань Чжань пока ни словом не обмолвился о случившемся, но ему и не нужно ничего говорить, Вэй Ин ощущает его ревность телом каждый раз, когда возлюбленный клеймит его поцелуями настолько жаркими, что даже раскаленному вэньскому железу с ними не тягаться, и пеленает объятьями настолько тесными, что кажется, будто в них колотится единое огромное сердце на двоих. Вэй Ин как ни старается, но сдерживать голос не может, пока тот не сорвется в хрип, а тело — в экстаз. Но наутро цзинши снова становится «тихой комнатой», даже слишком тихой. А в ханьши, вероятно, с каждым днем делается еще холоднее. Некогда теплый взгляд Цзэу-цзюня и его приветливая улыбка сейчас даже не грустные, а совсем застывшие, промерзшие. Братья редко видятся и, похоже, не говорят друг с другом ни о чем, помимо дел ордена. Вэй Усяню от этого тошно. Хотя Ханьгуан-цзюнь все так же почтительно кланяется Цзэу-цзюню при встрече, а тот все так же терпеливо молчит о ночных нарушениях порядка, но каждый цунь расстояния между ними наполнен неловкой отчужденностью. Вэй Ина Цзэу-цзюнь теперь вообще сторонится, лишь скупо приветствует не глядя. И никто не решается сделать шаг навстречу, чтобы исправить это.       Вэй Усянь подозревает, что скорей всего очень-очень пожалеет о своем решении, но оставлять положение дел в таком же состоянии он не намерен, как и притворяться дальше непричастным. Этим вечером, после встречи с братом, Лань Чжань в цзинши снова усмиряет дух стойкой на руках. Словно нефритовая статуя, он так прекрасен и непоколебим в своей статичности, что невозможно остановить порыв схватить чистый лист со столика и вытащить из рукава кусочек уголька, чтобы парой десятков любовно выверенных штрихов вновь запечатлеть этот великолепный, но до тоски отрешенный образ. Возможно, Лань Чжань способен выстоять так хоть вечность, но это, кажется, совсем не помогает усмирить его обиду на брата. Вэй Ину хватает одной фразы, чтобы пошатнуть и видимое спокойствие, и застывшую позу мужа.       — Послушай, Лань Чжань, если тебе и стоит сердиться на кого-то, то не на Цзэу-цзюня, а только на меня, ведь так вышло, что это я не был тебе верен.       Старик Лань Цижэнь покрылся бы стыдливыми пятнами позора и проклял бы Вэй Усяня навек, если бы увидел, как его лучший ученик совершенно не грациозно заваливается на пол после этих слов.       — Что. Ты. Сказал? — тихо и неверяще произносит он, вставая.       Вэй Ин опускает глаза в пол и тут же смело поднимает взгляд обратно, чтобы попытаться оправдать того, кто ни в чем не повинен. Ведь виноват совсем другой человек. Он. Это Вэй Усянь обознался, поцеловал, наговорил непристойностей, сорвал ленту… Да, он поступил так случайно, но для Лань Сичэня это все равно означало слишком многое. Как и для любого из ордена Лань бы означало, Ванцзи ли этого не знать! Пусть братья и зовутся нефритами, но они оба все же не из камня. Лань Чжань тоже однажды не сдержался и украл страстный поцелуй у Вэй Усяня, так можно ли не простить брата за одно-единственное целомудренное прикосновение и за чувства, над которыми никто под небесами не властен?       — Вэй Ин! — призывает к ответу муж.       — Это я виноват. Я сорвал с него ленту, — откликается Вэй Ин и нервно облизывает пересохшие губы перед чистосердечным признанием. — И так вышло, что я сам соблазнил Цзэу-цзюня, вернее сказать: целовал, обнимал, предлагал ему себя…       На этом моменте его губы резко склеиваются от заклинания молчания, и слова о том, что все это было досадным недоразумением, превращаются в невнятное мычание.       — Молчи! Зачем ты… — в ясных глазах Лань Чжаня проступают сомнение и беспокойство. Разве Вэй Ин, даже из благих побуждений, врал бы о таком? — Мы с тобой совершили три поклона, мы ведь любим… Я люблю! Тебе мало?       Вэй Усянь изо всех сил мотает головой и подлетает к мужу, чтобы взять за руку и вымолить глазами право объясниться. Лань Чжань не отдергивает ее, лишь сжимает в кулак, на котором теперь отчетливо виднеются смазанные пятна от испачканных углем пальцев. Тогда Вэй Усянь бросается обратно к столу, чтобы за пару мгновений начеркать угольком поверх начатого рисунка: «Это ошибка!» и показать Лань Чжаню.       Его лицо искажается гримасой боли.       — Ошибка? — с трудом произносит он. — Я?       «Да нет же!» — мысленно ужасается Вэй Ин и пытается скорее нацарапать на бумаге заверения в своей любви, но уже на середине предложения запинается. Заклинание так же внезапно, как было наложено, спадает, а Лань Чжань с силой выдыхает:       — Хорошо. Говори.       — Лань Чжань, это я ошибся, когда однажды спутал вас двоих! В ту ночь, когда ты ходил за лотосами - помнишь? - Цзэу-цзюнь всего лишь хотел передать мне весточку от тебя, а я был пьян и так скучал, что завидев кого-то в белом в наших покоях, просто набросился на него. Вот почему ты не должен быть в обиде на Цзэу-цзюня, обижайся только на меня за то, что сбил его с праведного пути!       — То есть…       — То есть я люблю тебя, и тогда я думал, что целовал, обнимал и соблазнял тебя! Я говорю так не для того, чтобы получить прощение, а только потому, что не хочу, чтобы ты сомневался в этом. Можешь злиться, можешь ненавидеть, но верь мне. Я люблю тебя. И Цзэу-цзюнь тебя очень любит, поэтому остановил меня и ушел сразу, как опомнился. То, что произошло между нами — и есть ошибка, злая насмешка небес, не более! И его вины в том не было. Если бы я не трогал ленту, он вовсе не стал бы потом…       — Раз ты снял, значит, он позволил этому случиться, — отрезает Лань Чжань, качнув головой. — Но ты предназначен судьбой мне, не ему. Если так вышло, он должен был взять на себя ответственность и сжечь свою ленту. Отказаться навсегда.       — …       Для Вэй Усяня это звучит слишком жестоко, но он сдерживается от упреков. Ну почему эти Лани такие упрямцы? Всегда же можно…       Можно что? Найти другой путь? Не ему говорить подобное, не ему — самому неудачливому искателю иных путей.       — А он все еще носит ленту, — продолжает Лань Чжань, — будто ждет, что однажды ты ее примешь…       — Или примет кто-то другой, — с надеждой возражает Вэй Ин.       — Нет. Никогда. Не будет никого другого, я знаю.       Вэй Усянь ошеломленно распахивает глаза и не находит слов, чтобы на это ответить. А Лань Чжань, решив, что уже все сказано, кивает собственным мыслям, вытирает запятнанную углем руку и уходит готовиться ко сну.       В эту ночь они тихо лежат рядом, не в силах ни уснуть, ни заняться любовью, ни заговорить. Только под утро, когда в их покоях уже сереет, чувствуя, что извелся до предела, Вэй Усянь робко касается лбом плеча Лань Чжаня и кладет руку ему на грудь. Тот вздыхает и прижимает легкую ладонь своею крепче.       «Тук-тук», — гулко и мощно стучит сердце. «Слушай сердце», — помнит Вэй Ин. Оно говорит ему…       — Ты уже не злишься?       — На тебя — нет.       — Почему?       — Ты сказал, что любишь меня. Что целовал, обнимал и соблазнял меня. Я верю.       — Но ты все еще ревнуешь?       — И всегда буду.       Вэй Ин мягко улыбается и целует плечо мужа.       — Но на Цзэу-цзюня ты же не будешь злиться вечно? Он все же спас меня и очень многое для нас сделал: укрыл от бывшего главы Цзинь и гнева заклинателей, позволил остаться в Гусу и относился ко мне как к члену семьи. Одно безобидное касание губами не может перечеркнуть все хорошее.       «Тук-тук… тук-тук…»       — Дело не только в том поцелуе.       — Лань-гэгэ, — осторожно зовет Вэй Ин, прижимаясь теснее. — В чем же тогда дело?       Тишина. Вздох.       — Уже в Гусу, пока ты восстанавливал силы после схватки с яогуаем, брат пришел лечить мои руки. Тогда я спросил его, как он узнал, что нам нужна была помощь, и прибыл раньше сигнальных огней.       Вэй Усянь задерживает дыхание.       — Он ответил, что не знал, просто летел следом, потому что боялся, что ты снова окажешься в опасности. Он поступил так, как всегда поступал я, по тем же причинам, из тех же чувств. Он признался… во многом… но все-таки не во всем. Про ленту умолчал и про ту ночь сказал другое, чтобы тебя не выдать, — Лань Чжань мрачно хмыкает. — А затем он склонил голову передо мной и сказал, что я вправе желать его наказания. За то, что он посмел любить тебя и целовать.       — О, Лань Чжань, ты же не…       — Я пожелал.       Вэй Усянь вздрагивает, и Лань Чжань приподнимается на локте, чтобы сперва нависнуть сверху, а потом и вжать его в постель всей тяжестью своего тела.       — Я запретил ему приближаться к тебе, разговаривать с тобой, запретил даже смотреть на тебя. Я неблагодарный младший брат, который не помнит добра, не может быть милосердным и бесконечно пьет не только «уксус», но и тот из пяти ядов, что зовется жадностью. Я забрал тебя себе. Всего. Полностью. Навсегда.       От глубокого и властного голоса Лань Чжаня у Вэй Ина все внутри сотрясается и горит. Он впервые слышит настолько шокирующее признание от этого человека. Чувства, что переполняют Вэй Ина, до того странны и противоречивы, что он теряется в них. Он невольно хочет податься грудью вверх, прогнуться в пояснице, чуть разводя бедра, и уступить почти неодолимому порыву подчиниться, отдаться. Однако жалость и грусть, что терзают его сердце, не позволяют сделать что-то столь бесстыдное сейчас. Лань Чжань замечает это и осекается, смущение касается его ушей нежной краской. Вэй Усянь утешительным жестом касается его розовой мочки и заправляет соскользнувшую вниз прядь волос за горячий завиток.       — Думаю, твой запрет и так слишком строг, любовь моя, зачем тогда продолжать злиться на Цзэу-цзюня?       Мученический излом бровей на печальном лице мужа говорит ему о том, что чего-то он все-таки не понимает.       — Я злюсь не на него, Вэй Ин. На себя. За то, что не могу чувствовать иначе, за то, что посмел несправедливо наказать и без того наказанного судьбой брата. Ведь он тоже не может чувствовать иначе.       Вэй Усянь коротко охает и обнимает Лань Чжаня что есть силы, гладит его волосы, целует бледнеющий в рассветных лучах лоб.       — Неужели с этим и правда ничего нельзя поделать? — шепчет он.       — Ты чересчур добр, Вэй Ин.       — Разве это против правил?       — Это почти всегда не к добру.       Утренний колокол возвещает о том, что пора вставать. Лань Чжань до искр перед глазами целует возлюбленного и поднимается. У Вэй Ина же мелькает мысль о том, что ему заговорить с Цзэу-цзюнем все еще никто не возбранял.