Ненужная (Другая лента)

      Вэй Усянь определенно считает себя умелым мастером по доставанию людей и в фигуральном смысле, и, само собой, в буквальном, однако раз за разом Лань Сичэнь заставляет его усомниться в собственном мастерстве. Глава Лань не настолько незаметен и незначителен, чтобы полностью затеряться среди других людей в ордене, поэтому Вэй Ину все же удается отыскать его глазами не менее десятка раз каждый день, но стоит только попытаться приблизиться — тот неуловимо ускользает. Теперь, когда Вэй Ин действительно хочет поговорить с ним, Лань Сичэнь еще усерднее избегает встречи. То на закрытом совете пропадет, то на охоте, то медитирует не пойми где уединенно, то соберет вокруг себя такую свиту старейшин или учеников, что с личным вопросом ну никак не подойти, а бывает — совсем исчезнет до самого отбоя, и ни слуху ни духу. Да призрачный болотный огонек в тумане поймать легче, чем главу ордена!       Пусть все и считают Вэй Усяня неисправимым бесстыдником, но все же есть немало вещей, которые тот постыдился бы делать, не будь на то веских причин. Примирение братьев — причина веская. А для этого нужно умудриться изловить одного из них и убедить снова поговорить по душам со вторым, более упрямым. Вылавливать Вэй Ин дерзает в холодном источнике. Лань Сичэнь просто не оставляет ему другого выбора!       Вообще, Вэй Усянь с трудом представляет себе, как Лани выдерживают пробирающий холод источника даже такой поздней осенью, какая стоит сейчас, а главное — зачем, если можно искупаться в бочке с нагретой водой. Однако он рад этой возможности совершить задуманное. Прячась в густых зарослях и поджидая, Вэй Ин отчаянно горит лицом, не в состоянии прогнать из головы образ противного извращенца, подглядывающего за невинной девой. В том, что Цзэу-цзюнь до сих пор чист, словно первый снег, лишь немного задетый неосторожным лисьим хвостом, сомневаться не приходится: уж больно поцелуй, украденный той злополучной ночью, был застенчивым и неумелым (теперь он не может взять в толк, как не заметил сразу). Поэтому, чтобы не пятнать эту чистоту еще сильнее, Вэй Ин завязывает себе глаза своей алой лентой, едва удостоверившись в том, что к источнику пришел именно Лань Сичэнь.       Шорох ткани мягко касается чуткого слуха — слой за слоем мужчина разоблачается и складывает на камне одежду. Сокровенность этого действа смущает Вэй Ина еще сильнее. Он знает тело мужа до мельчайшей впадинки и выпуклости и также знает, что тело его брата должно быть почти таким же. Только без шрамов. Взглянуть, чтобы проверить, хочется невыносимо, но Вэй Ин стойко ждет, пока плеск воды оповестит о том, что нагота мужчины хотя бы частично скрыта, и лишь потом выдает свое присутствие.       — Цзэу-цзюнь.       — Вэй… — изумленно выдыхает он, узнавая голос. — Господин Вэй, зачем вы здесь?       — Снова господин Вэй? Мне показалось, или вы уже звали меня не так формально там, в пещере?       Легкая заминка, почти незаметная, но все-таки есть.       — Вы тогда ударились затылком, ваши мысли могли спутаться.       Вэй Усянь усмехается. Да, ударился, да, могли и спутаться, вот только Лань Сичэнь не отрицает прямо.       — И все же, мы не настолько чужие люди. Давно могли бы звать друг друга хотя бы по вежливому имени.       Довольно нескромно с его стороны предлагать такое главе, но, учитывая то, что куда более нескромные вещи он уже успел с этим человеком совершить, не страшно. Однако про другой случай, когда они даже обращались на «ты», предпочитает не упоминать.       — Лань Сичэнь, — зовет Вэй Ин на пробу, и ему нравится, как это звучит.       — Мы не должны видеться, — с сожалением отзывается тот.       — Так разве мы видимся? Вы меня не видите в этих зарослях, я не вижу вас — глаза-то у меня завязаны. Вы же не думаете, что я настолько бесчестный, что подглядываю за вами во время купания?       — Мы не должны говорить.       — И все же мы говорим.       — Я ухожу.       — Нет, стойте-стойте! Ладно, не можете говорить — не говорите, но слушать-то вам никто не запрещал!       — Зачем мне вас слушать?       — Затем, что если не выслушаете сейчас, я сниму повязку с глаз и украду вашу одежду! И даже если вы отважитесь убежать от меня голышом, я снова достану вас. Не важно где: на занятиях, на совете, хоть в покоях… Я скажу вам то, что хочу сказать!       — И вы еще утверждаете, что не настолько бесчестны?       Это что… Это добрая насмешка вновь касается голоса Лань Сичэня? Ему не чудится? Убедиться бы…       — Позвольте мне закончить и одеться, потом я вас выслушаю, госпо… Вэй Усянь.       Вэй Ин буквально расцветает в улыбке и радостно соглашается. Добрую четверть часа он терпеливо слушает лишь мерный плеск воды и собственное неровное дыхание, но затем неизбежно отвлекается. Воображение Вэй Усяня куда красочнее зрения, а воспоминания и того краше: что они с Лань Чжанем вытворяли в холодном источнике летом, одни звезды ведают. Или не только они? Боги, ему теперь точно не будет покоя из-за мыслей о том, что мог видеть или слышать великий Цзэу-цзюнь! Какой грех! Почему он раньше об этом так не заботился? Не потому ли, что и помыслить не смел о том, что кому-то кроме Лань Чжаня нужен?       — Вэй Усянь.       — А? — голос, вторгающийся в его фантазии, звучит совсем близко и неожиданно.       — Можете снять ленту, — говорит Лань Сичэнь как-то слегка озадаченно. — Не думал, что вы действительно все это время просидите с завязанными глазами.       — Расстроены, что я не любовался? — отшучивается Вэй Ин, чтобы скрыть собственную неловкость. — Простите-простите, но боюсь, мои глаза такого не стерпели бы!       «Вздор!» — бросил бы Лань Чжань с досадой.       — Вздор, — фыркает Лань Сичэнь почти спокойно. И сам находит узел на затылке Вэй Усяня, чтобы развязать ленту и стянуть. — Хотел бы я посетовать на то, чего натерпелись мои глаза, но тогда точно сгорели бы ваши уши. Хорошенько поразмыслите над тем, что вы все-таки хотите сказать мне. Вздумаете снова дразнить или шантажировать, и я оставлю ее себе. Сами потом будете объясняться с Ванцзи.       Лань Сичэнь колышет ленточкой перед носом Вэй Ина, и сперва это выглядит натуральным ребячеством, игривой отместкой, словно они на миг забывают, в каком положении находятся. Но вот миг проходит, и смешливые искорки гаснут в глазах обоих. Алая полоска ткани пусть и не значит ничего сакрального, но струится меж изящных пальцев так интимно, что вновь становится ужасно неловко.       — Неудачная шутка, простите. Держите свою ленту. И пойдемте, скоро настанет черед Ванцзи занять источник.       Вэй Усянь снова подвязывает волосы и ступает следом. Они проходят по окольной тропе мимо небольшой рощи, огибая жилые домики и тренировочное поле, не встречая ни учеников, ни взрослых адептов, идут вдоль стены и снова в рощу, в уединенную беседку у самых скал.       — Тут я медитирую и играю, — Лань Сичэнь кивает на оставленную на скамье Лебин. — Бывает, просто прихожу отдохнуть.       — Отлыниваете от забот главы ордена?       — И избегаю встреч с назойливыми людьми. Да, иногда.       — Звучит так, будто вы больше не собираетесь избегать встреч со мной, раз привели сюда.       — Прятаться от вас было довольно бессмысленно. Вы не из тех людей, кого может остановить чужое нежелание видеться с вами. Простите за грубость, но это так. Лучше приходите сюда, если в том есть крайняя нужда, или не подходите ко мне совсем, чтобы не причинять Ванцзи страданий.       Что ж… Это вообще-то довольно обидно слышать, но Вэй Ину не привыкать.       — Если так заботитесь о Лань Чжане, могли бы уже понять, что самые сильные страдания ему сейчас причиняете вы.       — Я понимаю, — Лань Сичэнь склоняет голову.       — Я о том, что он безумно тоскует по вам и жалеет, что посмел наказать вас.       — Боюсь, это вы не до конца понимаете.       — Не понимаю что?       Лань Сичэнь вздыхает.       — Если Ванцзи считает, что поступил в чем-то неправильно, он может сам подойти ко мне и объясниться. Если он тоскует — мои покои и мое сердце всегда открыты для него. Я не могу разрешить все печали и противоречия брата, что-то придется разрешить ему самому.       — Поговорите с ним.       — Не просите об этом.       — Выходит, теперь вы наказываете его? — поражается Вэй Ин. — Это жестоко! Вы же знаете, как ему трудно открыться!       — Знаю. Но как я могу вместо него сказать то, что он сам не может мне сказать? Он простил меня, но никто не вправе произнести слова прощения, кроме него. Он сожалеет, но если я укажу на это, разве не стану тогда тем, кто обвиняет? Вэй Усянь, вы тоже несправедливо жестоки. Знаете, что Ванцзи вас ревнует, однако бегаете за мной, знаете, что я вас люблю, но не принимаете это близко к сердцу. Мы с братом со временем сами придем к согласию и былой приязни, только прошу вас, не вносите еще большую путаницу.       Вэй Ин заметно вздрагивает, но старается подавить обиду, с новой силой колыхнувшуюся внутри, потому что боится ляпнуть лишнего. Он чувствует, что Лань Сичэнь и прав, и неправ одновременно, а еще чувствует, что сильно обманывался, когда считал, что может с легкостью поговорить с этим человеком. Возможно, ему действительно не нужно было вмешиваться? Он ведь тот, кто вечно все усложняет и портит! Вэй Усянь отворачивается, чтобы немного успокоиться, и ощущает, как его порывисто хватают за рукав.       — Погодите! Извините меня, — внезапно просит Лань Сичэнь. — Пожалуйста, извините. Во мне говорят не самые приятные и простые эмоции, но это не дает мне права укорять вас. Тем, кто внес путаницу в наши отношения, однозначно был я, а не вы.       — Лань…       — Позвольте сказать в свое оправдание лишь то, что я не извожу Ванцзи из чистого упрямства или задетых чувств, я всего-навсего даю ему время разобраться самому. Так будет лучше, поверьте.       Некоторое время они молчат, обдумывая сказанное и решая, как все же быть дальше. Вэй Ин так и не может обернуться, чтобы взглянуть на собеседника. Ему хочется спросить: «А зачем вы изводите меня? То не отходите ни на шаг, то избегаете! Я просто хотел бы с вами подружиться, но теперь этому не бывать, верно?» Лань Сичэнь же — так и стоит, сминая пальцами его рукав, тоже не решаясь что-то еще произнести.       — Раз нас обоих захлестывает неуместными эмоциями, может, сыграете что-то для успокоения духа? — пусть не сразу, но находится Вэй Ин. Лань Сичэнь с заметным облегчением откликается:       — Конечно.       Сяо оживает от дыхания Цзэу-цзюня. Ее мягкое звучание так отличается от пронзительной и звонкой Чэньцин, что уже одним этим умиротворяет всякое беспокойство и вместе с мелодией уносит обиду далеко в безмятежное небо. Музыка, которую играет Лань Сичэнь, Вэй Ину не знакома, но кажется до боли родной и прекрасной. Печаль ее не безутешна, а светла, мотив до изумительного прост, но так искренен и прелестен, будто его напело само сердце, а не придумал искусный музыкант.       — Как называется эта мелодия? — спрашивает Вэй Усянь, когда флейта смолкает.       — «Лотос, что цветет вечно», — шелестит едва слышный ответ. Признание.       — Вот оно как…       Они вместе садятся на скамью и долго безмолвствуют, глядя на тихую рощу и первые краски заката, переживая моменты необыкновенной близости, прежде чем Вэй Ин просит снова:       — Сыграйте ее еще раз.       — Разве вы не запомнили? Или она не принесла покоя?       — Ни то, ни другое.       — Что же?       — Кажется, она мне просто полюбилась.       Лань Сичэнь заминается.       — Тогда вы… можете сыграть ее и сами.       — Но у меня нет с собой флейты, разве что вы одолжите мне свою.       На него смотрят взглядом: «Вэй Усянь, вы действительно неисправимы… Хотите повторить мелодию, которую я посвятил вам, касаясь губами и пальцами Лебин, которой касался я?»       — Эх, не смотрите на меня столь безрадостно, я знаю, что у меня не выйдет так хорошо сыграть на сяо, как у вас. Поэтому я и попросил сразу: сыграйте мне еще.       И Лань Сичэнь играет. Еще и еще. Пока на душе не становится совсем легко и тихо. Пока оба не понимают, что в разговорах более и нет нужды. Для поистине нужных слов еще слишком рано.