Ненужная (Другая лента)

      Поначалу Вэй Усянь чувствует себя обманутым, несправедливо обиженным, отвергнутым, он злится на Цзэу-цзюня так, как никогда не злился ни на одного человека, которого не считал своим врагом. До конца первого зимнего месяца он как может избегает личных встреч с главой ордена лишь из опасений нагрубить ему настолько сильно, что Облачные Глубины навсегда окажутся закрытыми для такого сквернослова.       На второй месяц Вэй Ин немного остывает. В основном благодаря Лань Чжаню конечно — тот на редкость терпелив и чуток. Вот кому бы злиться и обижаться! На неверность супруга, на его внезапно испортившийся нрав и на похищенную у брата любовь, шелковой змеей свернувшуюся под самым сердцем Вэй Ина. Однако Лань Чжань остается Лань Чжанем: когда он переживает о своем непутевом возлюбленном, то наступает на горло даже собственной ревности. Впрочем, о Лань Сичэне он тоже тревожится, поэтому Вэй Ину приходится слышать речи о нем едва ли не чаще, чем в былой жизни — просьбы вернуться в Гусу. Только теперь это больше волнует, чем бесит. А еще безумно волнует картина душевно беседующих братьев, которую иногда приходится наблюдать мельком. Сплетенные на миг в жесте поддержки пальцы, склоненные друг к другу головы, прекрасно-печальные лица, одинаковые, словно отражения, когда вымученная улыбка тает на губах Лань Сичэня… Под Небесами еще никто не видел ничего пленительнее этого и ничего неправильнее и правильнее одновременно. Вэй Усянь старается не смотреть, всегда отворачивается и уходит сразу же, но образ остается перед глазами надолго. И в этом образе ему до боли не хватает себя. И цельного, никакими преградами не разделенного счастья.       Позже Вэй Ин и сам немного говорит с Лань Сичэнем. Выходит все же чуть холодно и резко, но сердце моментально оттаивает, когда он слышит в ответ не ожидаемое упрямое «всем так будет лучше», а тихое сожаление:       — Я не знаю, какое помрачение рассудка на меня тогда нашло. Я лишь помню, как искренне захотел избавить вас и себя от тягости моих чувств, от боли, которую они причиняют. Но пусть лента и указала на то, что вы моя судьба, не она заставила меня вас полюбить, и выжечь эту любовь ей тоже было бы не под силу. Это был такой безнадежный и глупый жест! Жест, который обидел вас… Простите меня, я не предполагал, что своим необдуманным поступком причиню боль не только себе.       А при следующем разговоре душу опять обжигает яд — Лань Сичэнь просит вернуть ему ленту. Вэй Ин прижимает ее ладонью сквозь одежду к груди и думает, что никогда не доверит вновь такую ценность настолько легкомысленному и беспощадному человеку. Что даже если он не может ответить на все чувства Лань Сичэня, то это не значит, что он еще раз готов увидеть, как от него отказываются. Цзэу-цзюню же он говорит только:       — Не помню, куда ее дел. А зачем вам вдруг понадобилась лента? Забудьте, все равно она вам не нужна.       — Нужна, очень нужна! — уверяет он, поспешно касаясь рукава Вэй Усяня. — Раз она для вас тоже что-то значит. Раз вы и дальше хотите быть моей судьбой… Вы ведь хотите?       Вэй Усянь готов признать, что его ответ вряд ли прозвучит сейчас достойно и спокойно, поэтому ему остается только выше задрать нос и попытаться равнодушно пожать плечами. С ладонью на груди это выходит нелепо. Он торопится уйти в цзинши, чтобы уже там выдохнуть, успокоиться и достать полосу белого шелка из-за пазухи. Один ее конец все-таки обгорел и слегка растрепался по краю, другой же — изукрасился мелкими пятнышками крови, но даже такая, она все равно бесконечно красива. Лань Чжань смотрит на этот его глупый, завороженный вид понимающим и смиренным взглядом. Он обнимает Вэй Ина и вновь говорит о своем брате. Ни дня без упоминания о нем! В покоях теперь всегда ощущается присутствие Лань Сичэня и его ленты, которую Вэй Усянь неизменно оставляет на ночь в изголовье кровати рядом с лентой мужа, чтобы затем отдаться его долгим, оглушающе бурным и жарким ласкам. Лань Чжань любит его вдвойне сильно и почти беспощадно, так как нужно, чтобы Вэй Ин понимал: сейчас, как и всегда, с ним его Лань Чжань, а вовсе не мягкий, невинный Лань Сичэнь. С расплетенными волосами и открытым лбом он похож на старшего брата еще больше, поэтому Вэй Усянь как никогда благодарен за подобное напоминание. Тело болит и изламывается от невыносимого наслаждения, громкие крики ранят глубокую тишину, метки жгут кожу слишком сильно, часто, везде, губы, искусанные в кровь, дрожат, кривятся и умоляют: «Лань Чжань!». Впредь Лань Чжань ни за что не позволит ему спутать. Но разрешит ли он ему когда-нибудь испытать и другую близость? Если Вэй Ин захочет. Если они оба с Лань Сичэнем захотят…       Хотя пока Вэй Усянь совсем не знает, чего желает помимо того, чтобы его никто больше никогда не отвергал. Разве что вновь увидеть искреннюю и солнечную улыбку Цзэу-цзюня и яркие звезды, которые она зажигает в его глазах. Возможно, еще раз услышать его игру на сяо, не что-то скучное из сборников музыкальных техник Облачных Глубин, а ту легкую и зовущую мелодию, которую Лань Сичэнь играл только для него. И наконец, несмотря на весь свой страх, все же немного хочет вернуть ему его злосчастную ленту, чтобы потом касаться ее пальцами и губами не тайком, будто вор, а открыто. Последнее желание заставляет Вэй Ина гореть лицом, зажмуривая от стыда глаза, и проклинать все правила Гусу Лань разом. Не его вина, что согласно им, для исполнения чего-то столь невинного нужно быть Цзэу-цзюню супругом! И не он придумал, что супруги одним этим обойтись не могут!       Однако с каждой новой встречей и с каждым новым днем без нее Вэй Усянь осознает свои чувства все яснее… Лань Сичэнь, глава ордена Лань и первый из его драгоценных нефритов, родной брат его возлюбленного мужа и мужчина, который так безнадежно, казалось бы, влюбился в самого Вэй Ина, ему нравится. Нравится… До дрожи и щемления в груди, до желания смотреть на него, говорить с ним, молчать с ним, быть рядом, защищать и отвечать ему взаимностью так, как сумеет.       — Лань Чжань, скажи, я влюбился? — бестолково спрашивает Вэй Ин, проснувшись как-то под утренний колокол от необычного, греховно-сладкого сновидения. — Я правда в него…       — Мгм.       — Когда ты понял? Когда я спас его ленту от огня?       — Раньше.       — Да как раньше-то?! Я сам только осознал!       — Ты никогда не был особо сообразительным в таких делах.       — Эй, ты вообще-то тоже, — ворчливо напоминает Вэй Ин и тут же изумляется снова. — Постой, почему ты так спокойно об этом говоришь?       — В душе я не спокоен. Но разве я могу позволить ревности и дальше приносить нам несчастья? Я люблю вас обоих. Я не хочу для вас страданий.       — Ох, Лань Чжань, за что же вы мне такие святые достались? В какой из своих жизней я так умилостивил Небеса?       Вэй Усянь стискивает его в объятиях так крепко и целует так пылко, что аж больно. Рассветное небо наверняка алеет еще сильнее.

***

      На исходе второго зимнего месяца Лань Чжань празднует свой день рождения. Хотя вернее было бы сказать, что празднует его поначалу только Вэй Ин, потому что все, что он делает утром — это не хлопочет вокруг именинника, а расслабленно наслаждается сильным массажем, мытьем в новой широкой бочке с горячей водой и в компании принципиально трезвого мужа пьет «Улыбку Императора», извлеченную из схрона под полом. Лань Чжань еще и чистит ему время от времени чужеземные фрукты, кормит ими с рук, а затем позволяет облизывать сладкий сок со своих огрубевших от струн пальцев и сам слизывает его отовсюду, где Вэй Ин умудряется случайно или нарочно испачкаться.       Места, к которым очарованный Лань Чжань приникает горячими губами, языком, зубами и пальцами, покрываются новыми цепочками алых и лиловых следов. И только боги и Вэй Ин знают, каких сил ему стоит не сломать очередную бочку ударом ладони и не взять мокрого развратного супруга прямо на полу несколько раз. Позже Вэй Усяню приходит в голову идея, и он тоже раздевает Лань Чжаня и затаскивает в воду. Кормя его то из рук, то губами, он слегка жульничает и украдкой смачивает некоторые ягодки или дольки фруктовой мякоти вином из своего рта. И кажется, это самое гениальное, что он изобретал за обе жизни, потому что видеть, как Лань Чжань наконец-то медленно хмелеет, как его щеки трогает нежный румянец, а глаза сияют расплавленным золотом еще ярче, действительно бесценно. Вместо того, чтобы крепко уснуть, а затем проснуться неуправляемым и милым ребенком во взрослом теле, Лань Чжань все еще остается тем, кем Вэй Ин его привык знать, только более искренним, раскованным. И когда Вэй Усянь спрашивает, какого подарка его муж желает, на этот раз он не алеет ушами, пока отвечает: «Тебя! Всегда тебя». Они не выходят ни к обеду, ни к ужину из цзинши, питаясь только вином, фруктами и любовными соками друг друга, позабыв обо всем мире на целый день, пока тот сам не вспоминает о них, осторожно стуча в дверь.       Лань Чжань слегка хмурится, с сомнением качая головой, в ответ на вопросительный взгляд Вэй Ина. Они оба в кровати: раздеты, покрыты испариной и семенем, истерзаны и расписаны следами страсти по коже. Их ребра вздымаются от надсадного, хриплого дыхания, руки и ноги дрожат, а сознания настолько затуманены «Улыбкой Императора», что принимать гостей в таком виде и правда верх неприличия. К тому же, в комнате стоит такой тяжелый дух долгих плотских утех и вина, какой не под силу перебить даже зажженным повсюду ароматным свечам. Однако стук повторяется еще раз, и Вэй Ин шепчет:       — Возможно, это Цзэу-цзюнь. Ты не выходил весь день и не дал себя поздравить. Это даже немного грубо с твоей стороны.       — И кто в этом виноват? Ты не отпускал меня, — напоминает Лань Чжань, но в его глазах явно пылает невысказанное желание: «Не отпускай меня никогда». Он вновь тянется к Вэй Ину, но тот обессиленно толкает его ладонью в грудь.       — Лань-гэгэ, мы действительно уже так сильно утомились, что еще один раз, боюсь, станет нашим последним. Я просто умру под тобой. Довольный, конечно же, но… Пожалей меня хоть чуть-чуть.       — Мгм, — покладисто отвечает Лань Чжань, но трогать его тело не прекращает, а оно, все еще трепещущее, ноющее и податливое, не может сопротивляться.       Когда стук повторяется в третий раз, Вэй Ин с некоторым сожалением все же выпутывается из горячих рук и простыней и с трудом встает. Запахнув на голое тело верхнее платье, он подает одежды и мужу.       — Открой, — со смущенной улыбкой говорит он. — Нам на самом деле нужно, чтобы кто-то сейчас спас нас от этого наваждения и не дал залюбить друг друга до смерти.       Во внешней части их покоев воздух все-таки свежее, чем в спальне, но по обескураженному лицу вошедшего Лань Сичэня видно, что ненамного. Он действительно принес Лань Чжаню подарок, но едва переступив порог, растерялся и застыл. Кажется, он просто не ожидал, что затихшие ко второй половине дня звуки любви означали не окончание утех, а лишь то, что Вэй Усянь сорвал голос.       — Ох, мне не стоило быть таким настойчивым, прошу меня извинить, — произносит Лань Сичэнь, склоняя слегка голову в приветствии и пряча взгляд, чтобы не касаться им тех отметин, которых не смогли скрыть их одежды. — Я только хотел передать Ванцзи подарок до вечернего колокола.       — Брат очень добр. Не нужно извиняться, это я не предоставил лучшей возможности, чтобы поздравить меня.       Лань Чжань почтительно кланяется Цзэу-цзюню и принимает из его рук резную шкатулку, собственноручно расписанную талантливым главой Лань. В изящной резьбе на покатых боках Вэй Ин угадывает облака и лотосы, а на гладкой крышке — изображение великолепной пары однокрылых бийняо, птиц-неразлучников, нашедших и дополнивших друг друга.       — Внутри всего лишь новые струны для гуциня. Я правда не знал, что еще преподнести своему счастливому младшему брату, разве что пожелание быть еще счастливее, как птица бийняо, которая навсегда обрела свое второе крыло.       — Спасибо, — отвечает Лань Чжань, меняясь в лице. Похоже, что у него, как и у самого Вэй Ина, это пожелание вызывает скорее грусть, чем счастье. — Но разве брат не знал, что если он и впрямь хотел осчастливить меня, ему стоило нарисовать здесь третье крыло?       — Ванцзи! — изумленно ахает Лань Сичэнь, вновь вскидывая взгляд. — То, что ты говоришь… Ты… Ты что, тоже пьян?       — В стельку, — прицокивает языком Вэй Усянь, которого также повергло в легкий шок прямолинейное заявление Лань Чжаня. — Но прислушайтесь, пожалуйста, в таком состоянии он говорит и делает только то, чего на самом деле желает.       — Мгм, — соглашается тот и протягивает шкатулку обратно. — Я прошу брата забрать его подарок и завершить рисунок так, как я хочу.       — Ванцзи, это будет выглядеть довольно странно. Третье крыло будет лишь мешать полету…       — Я так не считаю. Никто из нас так не считает, нет нужды больше притворяться, — Лань Чжань почти впихивает подарок в руку остолбеневшему Лань Сичэню. — Разве счастье этой птицы только в ровном полете? Нет, оно еще и в том, чтобы избавить того, кто дорог, от одиночества и укрыть с другой стороны своим крылом от холода!       — Ванцзи…       — С таким Лань Чжанем немного бесполезно спорить, Цзэу-цзюнь, — вздыхает Вэй Ин, подходя ближе. — Да и если честно, тут не о чем спорить. Пусть сейчас и не самый лучший момент, чтобы говорить об этом, пусть мы оба пьяны и смущаем вас неподобающим видом, но раз уж вы снова настаиваете на том, что только помешаете нам, то смею заверить: это совсем не так.       — Вэй Усянь, остановитесь! — Лань Сичэнь вскидывает свободную ладонь в каком-то уязвимом защитном жесте. — Я могу неправильно понять ваши слова.       — Так поймите правильно. Вы нам бесконечно дороги, вы заслуживаете быть счастливым ровно так же, как и мы, вы можете прямо сказать мне, чего по-настоящему желает ваше сердце, и я обещаю сделать все возможное, чтобы не разбить его.       Лицо Лань Сичэня приобретает совсем уж потерянное выражение. Трогательный излом бровей, повлажневший неверящий взгляд, приоткрытые в немой просьбе и тут же сжатые в полоску губы напоминают Вэй Усяню о том, что если он струсит и решит отступиться, то не простит себе такой бессердечности никогда.       — Вэй Ин, развей его сомнения до конца, — требует Лань Чжань, чуть подталкивая его в поясницу. — Или не испытывай зря самообладание брата.       — Хорошо, но скажи, что я должен сделать? — пересохшими губами роняет он.       — Та ночь, когда ты думал, что целовал и соблазнял меня… Покажи, что теперь это все для него. Что то была не досадная ошибка, а подаренный небесами счастливый шанс получить такой бесценный дар, как твоя любовь.       По правде, Вэй Ин вовсе не чувствует той торжественной гордости и той уверенности, которые переполняют голос Лань Чжаня, но видя, как дрожат руки Цзэу-цзюня, слыша, как шумно вырывается из его легких дыхание, будто поднявшийся ветер, предвещающий, что вот-вот прольется дождь, он не может больше тянуть ни секунды и повинуется. Обхватив лицо Лань Сичэня пылающими ладонями, он склоняет его к себе и успокаивающе мягко, почти неощутимо трогает поцелуем сжатые губы.       — Вы помните ту ночь, господин Лань? — произносит он, щекоча хмельным дыханием нежную кожу и осыпая ее невесомыми касаниями. — Я был точно так же пьян и желал близости, так же ласкал вас, целовал вас и хотел любить.       — Не меня…       — Да, тогда я не знал, что то были вы. Но теперь знаю… Ой! — Вэй Усянь вовремя перехватывает шкатулку, не позволив ей выпасть из разжавшихся пальцев Лань Сичэня, и тихо усмехается. — Давайте все же пока отложим ее в сторону. Вот так… Вряд ли Лань Чжань простит мне, если по моей вине испортится подарок от его любимого брата.       Лань Сичэнь сильно зажмуривается, словно желая прогнать наваждение, одолевшее его.       — Нет, не закрывайте глаза. Я хочу, чтобы вы видели, что это я перед вами. Лань Сичэнь… Нет… Сичэнь-гэгэ, ну же, взгляни на меня.       Слыша собственное имя, произнесенное таким интимным и ласковым тоном, тот не может ослушаться и распахивает сияющие глаза, размыкает тонкие губы.       — Вэй Ин… — шелестит на выдохе мольба. — Вэй Ин.       — Верно. Это я. Я здесь, Сичэнь-гэгэ, — тепло отзывается Вэй Усянь, обнимая своего второго в жизни возлюбленного и осторожно вовлекая в трепетный поцелуй. Лань Сичэнь открывается ему так робко, неумело и очень медленно, что хочется усилием вторгнуться глубже в его рот языком, смять грубее несмелые губы, крепче притиснуть к себе руками его скованное, неискушенное тело, заставить поддаться и разомлеть. Вэй Ину так много хочется сделать с ним сейчас, но даже в своем совершенно пьяном и разнузданном состоянии он не смеет напугать его еще сильнее, поэтому почти сразу отстраняется на цунь и оглаживает пальцами наглухо запахнутый белый ворот. — Не уходи на этот раз, Сичэнь-гэгэ. Вообще больше не уходи и никогда не отказывайся от меня снова.