Ненужная (Другая лента)

      Когда Вэй Ину кажется, что они вот-вот превратятся в сугроб и замерзнут насмерть, ярость непогоды начинает ощутимо стихать, а Вэнь Нин возвращается вместе с Лань Чжанем. Муж не выглядит ни раненым, ни даже сильно уставшим, когда показывается рядом. От сердца немного отлегает. Демон повержен.       — Вэй Ин, отпусти, я понесу его, — говорит Лань Чжань, стараясь расцепить его закоченевшие, обнимающие Лань Сичэня руки — те с трудом поддаются. Затем он кивает Вэнь Нину, забирает брата и взмывает на мече вверх. Вэнь Нин же, смущенно извинившись, тоже хватает Вэй Усяня, сажает на спину, чтобы хоть немного защитить своим телом от ветра, и бежит куда-то сквозь снег напролом. Далеко не так быстро, как мог бы без своей драгоценной ноши, но все же быстрее, чем изможденный Вэй Ин смог бы лететь.       Убежище, найденное Вэнь Нином, оказывается заброшенным каменным буддистским храмом. В одном из его залов прямо на напольных плитах они разжигают костер из найденных здесь книг, бамбуковых палок и деревянной утвари. Старик Лань Цижэнь бороду бы себе выдернул от гнева, увидев это надругательство! Долгожданное тепло окутывает Вэй Ина, но еще долго не может пробраться под кожу и заставить его перестать дрожать.       Вэнь Нин отлично справляется с удалением стрелы — сестрица бы им гордилась — и уходит искать больше сухих дров или того, что могло бы их заменить, оставляя на Лань Чжаня залечивание раны Лань Сичэня, бессознательно лежащего на старых ковриках. Лицо главы, кое-как очищенное от крови, понемногу возвращает нормальный цвет и уже гораздо меньше напоминает посмертную застывшую маску.       — Как он? — голос Вэй Усяня сильно хрипит. Он осмеливается пододвинуться к костру ближе, только когда основная часть лечения окончена, одежды на груди Цзэу-цзюня плотно запахнуты, а Лань Чжань смирно садится в благопристойную позу передохнуть.       — Стрела зацепила легкое и несколько крупных сосудов, а падение только усугубило его состояние, но уже все срослось. Скоро брат должен прийти в себя. Спасибо, что помог ему.       — Не стоит благодарить за такое.       — Ты отдал ци больше, чем следовало.       — Я отдал бы всю, если нужно. Это твой брат.       — Спасибо, — повторяет Лань Чжань, но почему-то выглядит расстроенным, хоть и благодарит.       Почему между ними снова появилось это слово?       — Лань-гэгэ, ну же, что ты будто сам не свой? Все позади. Главное, что со всеми нами все будет хорошо. Переждем метель, подлечим еще немного Цзэу-цзюня и к утру будем дома.       — Мгм.       — Лань Чжань…       — … — тот лишь сильнее хмурится и не двигается. Тогда Вэй Ин бесцеремонно усаживается на его бедра, обнимая за шею и смешивая их дыхания в предельной близости, однако муж даже не обнимает в ответ.       — Ну же, Лань Чжань, мне холодно, согрей меня.       Лань Ванцзи камнем застывает и дышит будто через раз. Молчит.       — Снова запретишь мне ходить на охоту?       — Нет.       — Тогда что?       Золотые глаза темнеют, и в них мелькают совершенно непостижимые эмоции.       — Ты…       — Я?..       — Брат…       — О! Он пока без сознания и не оскорбится, если мы немного погреемся друг об друга, — Вэй Ин чувствует себя страшно неловко и потерянно, а потому по привычке натягивает улыбку и говорит ерунду, смущающую Лань Чжаня. — Нет, мой бесстыдный Лань-гэгэ, я не имею в виду ничего такого. Я просто хочу, чтобы ты прижал меня к себе покрепче и поговорил со мной. Что тебя тревожит?       Лань Чжань все-таки кладет непослушные руки на его поясницу.       — Ты так крепко обнимал брата, — тихо отвечает он спустя вечность. — Как будто никому не хотел отдавать.       — Я не хотел отдавать его смерти, мой ревнивый муж. Только и всего.       — Что ты шептал ему? Я не слышал.       — О, да всякие глупости, чтобы он не засыпал. Например, о том, как буду ругать его за излишнее геройство. Или о том, что гусуланьские ленты держатся словно приклеенные даже в такую ужасную погоду и при таких скверных обстоятельствах, что странно становится, почему же они норовят развязаться от малейшего прикосновения других людей… — Вэй Ин осекается, когда пальцы Лань Чжаня с силой впиваются в его спину.       — Они развязываются, потому что это судьба.       — А? Но ведь ты же моя судьба, а не Цзэу-цзюнь, сам говорил! Разве может быть у одного человека две судьбы?       — Разве может у одного человека быть две жизни? — возвращает вопрос Лань Чжань. — Ты знаешь ответ. И я знал, пусть и не хотел признавать сразу.       — Н-но…       — В первой жизни ты взял мою ленту, во второй — его. Они обе твои до тех пор, пока мы добровольно не предадим их огню. Но этого никогда не должно случиться.       — Лань Чжань! — ахает недоверчиво Вэй Усянь. Мысль о том, что два таких прекрасных человека в самом деле могут быть его судьбой, заставляет его сердце пропустить удар. Это одновременно и пугает, и дарит счастье, ведь в конце концов, осталось слишком мало людей, которые его действительно хоть сколько-нибудь любят. — Ты же не думаешь, что я… что мне нужна какая-то другая… кроме твоей? Это так нелепо! Представляешь, сколько я лент мог надергать в юношестве, когда ничего не знал и дразнил всех подряд? Мне что же, надо было бы каждого взять в супруги?       Лань Чжань дергается и, кажется, угрожающе рыкает.       — Ну ладно-ладно, не каждого, только тех, кто нравится. Да вот незадача, мне нравишься ты, Лань-гэгэ, и никакие другие ленты мне не нужны, и судьба, в таком случае, мне не указ!       — Ты не до конца честен.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что твое сердце мне об этом сказало.       Они и в самом деле сидят настолько тесно друг к другу, что вновь чувствуется единый на двоих стук, но Вэй Ин фыркает, не желая ничего признавать вслух. Ему совестно думать о том, что он творил, держа Цзэу-цзюня в своих руках, и страшно от догадки, что тот, оказывается, стал ему слишком дорог.       — Вздор! Это глупое сердце может только "Лань-гэгэ" сказать.       — Отрицанием не изменить того, что есть…       В этот момент Лань Сичэнь шевелится и тихо стонет. Вэй Усянь шикает, призывая Лань Чжаня к молчанию, но сам же его и нарушает:       — Может, его укрыть нашими одеждами? Ему не холодно, как думаешь? Точно холодно, вон как он дрожит. Давай укроем, а нам хватит и того тепла, что есть между нами.       — Ты оставайся так, я укрою своими, — отвечает Лань Чжань и бережно отсаживает Вэй Ина от себя.       — Нет необходимости, Ванцзи, — звучит слабый, бесцветный голос Лань Сичэня. — Просто помоги мне сесть.       — Мгм.       Вэй Ин подхватывается одновременно с мужем и не задумываясь подсобляет ему ухаживать за братом: перенести еще ближе к огню, удобно усадить, поддержав сбоку, аккуратно обхватить за плечи, делясь теплом. Лань Чжань выглядит так, словно вот-вот не сдержится и оттолкнет их друг от друга, но все-таки не отталкивает, Лань Сичэнь же неожиданно безразлично реагирует на эту близость, словно не замечает присутствия Вэй Усяня вовсе.       — Ванцзи, — шепчет он. — Я должен сказать спасибо тебе и извиниться.       — О чем брат говорит?       — Сегодня днем ты поступил слишком благородно, когда позволил мне надеяться. Но сейчас я понимаю, что не имею права злоупотреблять твоей и его добротой. Я боюсь того, что он может ответить на мои чувства из жалости, а мне не хватит воли отвергнуть даже такую снисходительную любовь. Я не хочу причинять еще больше страданий тебе, не хочу навязываться ему. Поэтому спасибо за твое великодушие и прости, что я был готов им воспользоваться, но теперь… я тоже хочу поступить благородно.       Лань Чжань застывает и испуганно округляет глаза. Вэй Ин же совершенно не понимает, к чему все идет. Только когда Лань Сичэнь касается дрожащими пальцами своей ленты, он начинает осознавать.       «Не может быть, нет…» — цепенеет разум.       «Нет-нет-нет!» — заходится сердце.       — Нет, — еле слышно успевает прохрипеть Вэй Усянь.       Лента шелковой змейкой стекает в бледную ладонь, чтобы мигом позже полететь в костер.