Ненужная (Другая лента)

      Вэй Усяню нравится наблюдать за тем, как Лань Сичэнь в своей уединенной беседке занимается простыми делами, такими приземленными и, казалось бы, неподобающими для главы ордена, как уход за растениями, например. Он не кажется сосредоточенным и смертельно серьезным, как Лань Чжань, который даже во время кормления милых пушистых кроликов выглядит так величественно, будто спасает мир от хаоса. Лань Сичэнь, наоборот, пересаживает и поливает небольшие яблоневые ростки с видом необычайно радостным, расслабленным и воодушевленным для такой скучной работы. Два недавно взошедших побега с четырьмя листочками на каждом увлекают его так, что он не замечает ничего и никого вокруг, ласково улыбаясь и светясь ярче теплого весеннего солнца. Таким очаровательным ему стоило бы быть по меньшей мере на фоне распустившихся в саду великолепных магнолий, а не перед двумя простыми горшками с саженцами. Тогда Вэй Ин точно не удержался бы и запечатлел этот прелестный образ в рисунке, чтобы потом показать Лань Чжаню, а так приходится лишь неотрывно любоваться самому. Не то чтобы он был против, просто…       Какое расточительство!       Лань Сичэнь замечает Вэй Усяня только в тот момент, когда он произносит последнюю мысль вслух. Не вздрагивает уже, не замирает настороженной косулей с распахнутыми влажными глазами, а быстро вскидывает на него еще более обрадованный взгляд и с совершенно светозарной улыбкой переспрашивает:       — Расточительство?       — Да, расточительство, — с напускным разочарованием отвечает Вэй Ин. — Когда все внимание моего ненаглядного гэгэ достается кому угодно и чему угодно, но только не мне. Неужели я так скоро ему наскучил?       Лань Сичэнь тихо усмехается и качает головой. Как и Лань Чжаня, такими наигранными жалобами его больше пары раз не провести. Вместо того, чтобы сразу броситься утешать и убеждать, что Вэй Ин ошибается, как это было поначалу, он попросту протягивает ладонь, жестом подзывая подойти ближе.       — Гэгэ желает, чтобы я вытер его руки от земли? — ворчит Вэй Ин, с трудом подавляя ответную улыбку. — У меня нет платка, зато одежда не сильно маркая. Гэгэ, если ему угодно, может обнять меня и так.       Вэй Усянь лукавит: конечно же, руки Лань Сичэня уже начисто вытерты собственным смоченным в воде платком. Но разве он может удержаться, чтобы хоть немного его не смутить, заставив тут же отдернуть ладонь и внимательно осмотреть ее, не осталась ли где-то грязь? И только потом с довольным смехом Вэй Ин вешается на шею чуть растерянному возлюбленному.       — Вэй Ин, — с теплотой в голосе выдыхает Лань Сичэнь в его ухо, мягко прижимая к себе на пару мгновений и сразу слегка отстраняя. — Может быть, не стоит так откровенно, нас могут увидеть.       — Здесь? И кто же решится потревожить уединение главы ордена?       — Кроме тебя? К примеру, дядя.       Лань Сичэнь, несмотря на свои слова, все-таки совсем не торопится убрать руки со спины Вэй Усяня, а еще почему-то не останавливает свой порыв склониться к его торопливо облизанным и нарочно соблазнительно приоткрытым губам и прильнуть поцелуем. На самом деле, несколькими долгими и глубокими поцелуями, от которых у Вэй Ина перехватывает дух и растекается жар по всему телу.       — Дядя, говоришь? — с придыханием спрашивает он. — Ну тогда конечно, в другой раз нам не стоит быть такими откровенными. Нехорошо получится, если твоего дядю хватит удар от подобного зрелища. Но сейчас он занят с Лань Чжанем, поэтому нам не о чем беспокоиться.       Они опять сталкиваются губами и языками, ластятся друг к другу под влиянием всплеска едва сдерживаемой нежности. Однако чувственные ласки для Лань Сичэня все еще слишком новы и непривычны, поэтому нет ничего удивительного в том, что он, быстро разомлевший, пошатывается и опирается об Вэй Ина, а потом и вовсе утыкается своим прохладным лбом в его пылающий.       — Голова кружится, — шепчет и вновь касается сладкими просящими губами. — Еще…       — Тогда тебе лучше не стоять вот так.       Вэй Усянь подталкивает Лань Сичэня в грудь, заставляя сесть на скамью, а затем запускает пальцы в его свободно рассыпанные по плечам гладкие волосы, тянет, откидывая сильнее голову назад, так, чтобы беззащитно оголилась белая шея, и довольно ощутимо кусает ее. До красных отпечатков, до слабого вкуса соли на языке, до возбуждающего, ненасытного чувства, которое рождается внутри от вибрации громкого стона, дрожащего в горле под его жадным ртом.       — Больно? Мне перестать?       — М-м, нет… — будто в беспамятстве отзывается Лань Сичэнь, подставляясь снова под требовательные поцелуи и укусы, но потом, опомнившись, заклинает. — Боги, Вэй Ин, да… Да, перестань! У меня совсем скоро совет, я не смогу… И следы… Пожалуйста, только в губы!       — Хорошо, — понимающе усмехается Вэй Усянь и последний раз проводит языком по раскрасневшейся коже, под которой бешено частит пульс. — Куда захочешь, милый гэгэ. Но после совета позволь мне целовать тебя везде, где я захочу.       — Потом у меня занятия с учениками, — извиняющимся тоном отказывает тот. — А после — нужно отправиться в город, чтобы договориться о поставках бумаги, туши и тканей, а затем…       — Что-о, снова целый день не увидимся? — не может скрыть недовольства Вэй Ин.       Он так расстраивается, что даже прекращает гладить затылок Лань Сичэня и пропускать сквозь пальцы его тяжелые шелковые пряди. Как же он раньше не замечал, насколько глава ордена обременен всяческими важными делами? И как ему теперь довольствоваться теми жалкими крохами времени, остающимися для их близости?       — Вэй Ин?       — И когда же у тебя найдется время для меня?       Вздох.       — Думаю, последний час до вечернего колокола я буду свободен.       Всего час? Так мало… Ему так мало его стало!       И тут же Вэй Усянь отвешивает себе мысленную оплеуху за то, что прямо сейчас теряет драгоценные мгновения, позволяя своим размышлениям течь в совсем неправильном направлении. Мало? Значит, нужно сделать так, чтобы стало больше!       — Так. В город мы можем отправиться и вместе. На людях не помилуешься, конечно, но хоть побудем рядом. Заодно помогу тебе сбить цену у этих проходимцев лавочников, а то вечно платите втридорога, не торгуясь. Насчет учеников позже решим: я вполне способен взять на себя часть твоих занятий, чтобы ты пораньше управлялся с другими делами, и мы могли вечера проводить втроем. А по поводу вечернего колокола… Кто сказал, что тебе обязательно уходить после него? Ну, кроме правил и дяди?       — Вэй Ин… — Лань Сичэнь выглядит и смущенным, и потрясенным одновременно.       — Я такого точно не говорил, — расплывается он в совершенно шальной улыбке, наверняка выдавая ею все свои настолько же шальные мысли. Первая из которых: если Лань Сичэнь согласится, то они наконец-то смогут быть друг с другом ночью как настоящие любовники. — Ладно, потом скажешь, как ты счастлив принять мое предложение, а пока что я должен успеть поцеловать тебя еще хотя бы сотню раз.

***

      Кажется, Вэй Усянь своим непрекращающимся верчением уже основательно разворошил под собой идеально застеленную мужем постель.       — … А знаешь, насколько мне удалось сбить цену на бумагу? — громко возмущается он, вновь резко разворачиваясь к Лань Чжаню, отчего тот еле успевает вынуть гребень из его спутанных и непослушных волос, чтобы не вырвать добрый клок.       — Нет.       — В четыре раза! В четыре! Да как вы еще не разорились, платя столько?       — Бумага, которую нам поставляют, превосходного качества, — жмет плечами Лань Чжань, не видя причины не платить за хорошие вещи столько, сколько запросят.       — Ага, превосходного… и цена ровно в четыре раза превосходит его.       — Им нужно на что-то жить.       — Им нужно иметь немного совести! Вы никогда не отказываете, вот они и дерут с вас три шкуры. Поверь, даже если бы эти пройдохи ставили наименьшую наценку, вы все равно обеспечили бы им безбедное существование, потому что в день переводите листов бумаги больше, чем звезд на небе.       Далее Лань Чжань не спорит, только говорит:       — Не вертись, дай мне хорошо причесать тебя.       — Все-все, сижу ровно.       Вэй Ин замирает и действительно прикладывает все усилия, чтобы не крутиться. Вообще-то, ему безумно нравится, когда Лань Чжань его причесывает, аккуратно разделяя мокрые после мытья волосы на пряди, тщательно распутывая их, начиная от самых кончиков и до корней, бережно и безболезненно проводя гребнем по всей длине, и обычно Вэй Ин под этой почти что лаской расслабляется и успокаивается, но сегодня вечером он слишком возбужден из-за предстоящего прихода Лань Сичэня.       — Вэй Ин, не нужно так переживать. Раз ты позвал, он придет.       — Я не переживаю, — фыркает он, дергая голым плечом, с которого успела соскользнуть незапахнутая нижняя рубаха. Лань Чжань тут же склоняется, чтобы это плечо сперва поцеловать, а затем снова прикрыть тканью.       — Завяжи как следует. Брат не сможет сдержаться, если увидит тебя таким.       — Разве я позвал его для того, чтобы он сдерживал себя?       — Будь к нему милосерднее в первый раз, не соблазняй его сразу так явно, не заставляй совсем терять голову.       — А? Почему это?       Собственно, как раз это Вэй Ин и собирается сделать — заставить Лань Сичэня с порога потерять голову и впредь даже не помышлять о том, что для них достаточно обычных поцелуев и объятий. И для выполнения своего плана у него есть тысяча идей. Знать бы только, какую выбрать…       — Слушай, Лань Чжань, а ты можешь заплести мне косу? — снова не удерживается Вэй Ин и поворачивается.       — Зачем?       — Не пройдет и минуты, как мои волосы в хвосте опять спутаются, а я хочу, чтобы его лента хорошо смотрелась в них…       — Могу, — безотказно вздыхает муж, смиряясь с тем, что Вэй Ина не угомонить. — Но будь готов принять за это ответственность.       — Ты лучший, любовь моя! — сияет Вэй Усянь самой благодарной из своих улыбок.