Ненужная (Другая лента)

      Тихий стук раздается ровно за час до вечернего колокола. Вэй Ин дергается, а его сердце сжавшимся комом подпрыгивает к горлу, ладони влажнеют и сминают тонкую ткань исподних штанов на бедрах. От этого стука он внезапно теряет всю прежнюю смелость и уверенность в себе, словно сегодня его первая ночь любви, а не Лань Сичэня.       — Лань Чжань, скажи, как я выгляжу? Не слишком ли просто? А волосы, как они, в порядке?       — Ты прекрасен, — спокойно отвечает Лань Чжань, аккуратно заправляя чуть завивающийся выбившийся локон ему за ухо, проводя ладонью по мягкой, не туго заплетенной косе и перекладывая ее на одно плечо.       — Так он сразу увидит, — беспокоится Вэй Усянь и в сомнении сильно закусывает губу.       — Пусть. Разве не ты сам этого хотел? И не терзай свои губы.       Лань Чжань касается большим пальцем рта Вэй Ина, надавливает, заставляя разомкнуть зубы, гладит чувствительную кожу, вызывая легкий, приятный зуд и нестерпимое желание, чтобы его поцеловали. Вэй Усянь инстинктивно облизывает шершавую кожу подушечки пальца, что дразнит его губу, и глаза мужа темнеют, совершенно утрачивая свою обычную холодную ясность.       — Я открываю, — предупреждает он, вставая с постели. — Вэй Ин, не волнуйся, все хорошо. Я буду рядом.       — Я знаю. Знаю…       Ничегошеньки Вэй Усянь не знает. Ни куда деть суетливые руки, ни что сказать Лань Сичэню, когда тот войдет, ни как быть, когда он возляжет с ним на супружеском ложе… За то недолгое время, что Вэй Ин провел с этим человеком как возлюбленный, он так и не понял, до какой черты может дойти. Посмеет ли коснуться интимных мест самого Цзэу-цзюня? Не так, как касался Лань Чжаня, а как Лань Чжань касался его. Решится ли вести себя настолько же развязно и напористо, как во время недавних поцелуев, в тот момент, когда на их телах не останется ни единого лоскута ткани? Куда проще и так знакомо было бы раскрыться, довериться, отдать все то, что Лань Сичэнь пожелал бы взять, но Вэй Ин чувствует, что от него ждут вовсе не этого. Он и сам хочет другого. Его драгоценные нефриты похожи с виду как рассвет и закат, но в чем-то они настолько же и разные. Если один жаждет поглотить солнце, то другой — подарить его.       Слыша приближающиеся к спальне голоса братьев, Вэй Ин заставляет себя разжать пальцы и отпустить скомканную ткань, разгладить ее, на выдохе расслабить тело и лицо. Невозможно допустить, чтобы они увидели его сильное смятение и засомневались сами. Когда Лань Чжань и Лань Сичэнь входят в окутанную мерцающим светом множества свечей комнату, Вэй Ин чуть откидывается назад, опираясь на постель ладонями, и старается улыбнуться не заискивающе и робко, а хотя бы немного соблазнительно.       Нижняя рубаха расходится на его груди, обнажая кожу едва ли не до пупа, пушистый кончик косы щекотно скользит по телу следом за тканью и холодит касанием шелкового узла. Оба нефрита опаляют его такими взорами, что Вэй Ин не сдерживается и снова кусает губы, слабовольно прикрывая глаза, чтобы дать себе кратковременную поблажку и возможность не обжечься моментально румянцем. Смотреть на застывших во плоти небожителей из-под теней ресниц не настолько неловко.       — Ванцзи, ты и правда позволяешь делать со своей лентой такие неподобающие вещи… — говорит Сичэнь, но в его тоне не слышно упрека, там только восхищение и нотка ревности. Знал бы он, насколько непристойные вещи они творили с лентой Лань Чжаня! Но это не она.       — Присмотрись лучше, старший брат, — Лань Чжань неприкрыто усмехается, хотя это конечно больше напоминает еле заметный хмык.       Спустя три мгновения ошеломленного молчания Лань Сичэня Вэй Ин решается и поднимает на него прямой взгляд, встает и делает шаг навстречу, протягивая ему руку, другой же — оглаживает срезанные и аккуратно подшитые концы белой ленты.       — Верно, братец Лань, присмотрись лучше, взгляни, как неподобающе обходится твой бесстыдный избранник с твоим же сокровищем. Ну же, можешь даже подойти поближе… — торопит он, чтобы не передумать, и тот шатко подчиняется.       — Мое сокровище? Ты — мое сокровище, — благоговейно произносит Лань Сичэнь и хватается за протянутую руку крепко, словно утопающий. — А с лентой, раз ты принял ее, можешь делать все что угодно.       — А с тобой, милый гэгэ? Могу ли я делать все что пожелаю? — голос почти подводит Вэй Ина от переполняющих чувств.       — Да.       И от этого короткого бесхитростного ответа становится душно, горло перехватывает где-то посередине между вдохом и выдохом, между непроизвольным порывом отшутиться и потребностью выразить истинные чувства, но у Вэй Усяня выходит лишь срывающееся и нетерпеливое: «Наконец-то. Как же я хочу…». И он правда хочет. Не только плотской любви или нежной ласки. Он желает окончательно переступить все границы, чтобы больше не нужно было стыдиться или бояться, чтобы увериться в том, что все по-настоящему, серьезно, навсегда, что отступать им уже некуда и незачем.       Вэй Ин дергает Лань Сичэня к себе, прижимает так тесно, чтобы тот сквозь все слои одежды почувствовал, узнал, насколько сильное и горячее желание охватывает его тело и насколько отчаянно колотится его сердце. Он целует приоткрытые губы лишь поверхностно, почти не вторгаясь языком далее их влажной мякоти. И Лань Сичэнь с упоением отвечает на знакомую ласку, но все-таки колеблется, то пытаясь слегка отстраниться, чтобы не упираться Вэй Ину в низ живота своим откровенным возбуждением, то наоборот, укладывает ему на поясницу прохладные ладони, чтобы удержать как можно ближе, но все же не позволяет себе даже разок непристойно толкнуться бедрами вперед. Зато Вэй Усянь с внутренним трепетом и тягучим удовольствием впервые позволяет это себе, выбивая из них обоих единый тихий стон.       — Нужно ли мне сразу раздеться? — немного скованно произносит Лань Сичэнь, размыкая их губы. Он не знает, как правильно и как принято, и Вэй Ин понимающе улыбается, предвкушая, сколькими способами ему еще придется показать и доказать, что никаких правил в этом деле нет, кроме одного… Они вольны делать все, к чему готовы и чего вместе пожелают.       — Если хочешь, разденься сам. Или же я могу тебя раздеть… Мы даже можем как-нибудь заняться этим в одежде, если будем во время дневного перерыва между делами сильно торопиться, но пожалуй, не сегодня. Я очень хочу рассмотреть тебя полностью, так что выбирай, пожалуйста, из первых двух вариантов, — смущающе мурлычет Вэй Ин ему в рот, прежде чем затянуть в глубокий, хоть и недолгий поцелуй. — Так что ты ответишь?       — Ты… Пусть это будешь ты, — предсказуемо молит Сичэнь и тут же находит, чем удивить. — И Ванцзи.       Изумленный Вэй Усянь только и может, что бросить поверх его плеча вопросительный взгляд на мужа.       — Хорошо. Если так хочет брат, — невозмутимо отвечает тот, не показывая ни капли возмущения и противления. — Вэй Ин?       Сразу втроем? Они к этому и правда готовы, они этого хотят? Или опять безмолвно сговорились поступить «правильно и честно»? Вэй Ин не то чтобы против, очень даже за, но…       — Вы не должны заставлять себя так скоро.       Лань Чжань прикрывает глаза и качает головой, а Лань Сичэнь, стоящий к нему спиной и не видящий этого, точь-в-точь, словно отражение, повторяет жест. Вэй Усянь втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя новую волну головокружительного возбуждения, и не смеет спорить. В конце концов, братья всегда были невероятно близки, нередко чувствовали и понимали друг друга, словно настоящие близнецы, чьи золотые ядра сформировались из одного. Кто он такой, чтобы сказать хоть слово против их намерения стать еще чуточку ближе прямо сейчас?       — Лань Чжань, — зовет он, и голос выходит слишком хриплым, глухим, но муж конечно слышит и подходит. Он успокаивающе кладет руки на плечи брата, оглаживает их и невинно, как будто вскользь, задевает губами трогательно показавшийся сквозь пряди волос порозовевший завиток его уха, пока Вэй Ин вспоминает, как дышать, и развязывает непослушными, подрагивающими пальцами пояс Сичэня. А как только плотно запахнутые полы обмякают и обнажают полосу нижних одежд, Лань Чжань одним слитным движением снимает с него ханьфу и отходит, чтобы аккуратно сложить в стороне и раздеться донага самому. Он выглядит таким уверенным и спокойным, будто делает это перед ними двумя далеко не впервые, одни лишь пылающие мочки его собственных ушей и затуманенный взор выдают его истинное состояние.       Вэй Усянь тоже не медлит, снимая с Лань Сичэня оставшееся. Тесемки поддаются туго, будто их затягивали аж до треска, но едва они все оказываются побеждены, более ненужное белье падает прямо на пол. Вэй Ин не церемонится с одеждой так, как это делают Лани, он с вожделением спешит впервые оглядеть и потрогать совращенное им небесное совершенство: гладкую белую кожу с одним-единственным изъяном — шрамом от зачарованной стрелы; чуть более изящное телосложение, чем у Лань Чжаня, но которое все же куда мускулистее и мощнее, чем у самого Вэй Усяня в нынешнем облике; любимое лицо, что сейчас кажется еще обнаженнее, чем тело. Все чувства от неловкого смущения до обжигающего влечения, от нежного обожания до священной оторопи отражаются на этом лице, сменяют друг друга и наконец меркнут и тонут во всепоглощающем ощущении блаженства, когда Вэй Ин обхватывает пальцами возбужденную плоть Лань Сичэня. Его глаза озаряются вспышками сотен звезд и гаснут под трепещущими ресницами, а всего несколько ласкающих, легких движений рукой срывают с его губ такой сладкий стон, что Вэй Ин боится, не завершится ли все даже раньше, чем начнется. Он еще пару раз проводит по самой вершине, разжимает пальцы, чуть смоченные выступившими каплями, и скользит ими по подрагивающему животу, обводит овальную впадинку пупка и ловит себя на мысли, что больше всего желает повторить этот путь языком, пока сзади его будет брать Лань Чжань. Будто услышав его мысли, тот неслышно подступает со спины и крепко прижимает к своей широкой горячей груди. Вэй Ин — единственный, на ком еще осталась хоть какая-то одежда и, похоже, этот промах собираются вот-вот устранить.       — Открой глаза, старший брат, или все упустишь, — велит Лань Чжань, и от его низкого голоса за ухом, от не дающего ослушаться тона по затылку бегут мурашки.       Лань Сичэнь повинуется, явно с трудом фокусируя взгляд перед собой, чтобы увидеть, как с плеч Вэй Усяня спадает рубаха, впрочем недалеко, лишь до локтей, сковывая его по рукам. Лань Чжань твердо проводит ладонями по обнажившейся полностью груди, нарочно задевая чувствительные, до алого цвета искусанные накануне соски, которые моментально саднят и сжимаются, ведет дальше — по ярким отметинам от поцелуев на животе, дергает завязку на штанах и запускает в них пальцы, притискивая к своей каменной плоти поясницу Вэй Ина и кусая его за загривок.       — Ах, Лань Чжань! — не может сдержаться от всхлипа Вэй Усянь и сам становится на цыпочки, подается назад, трется, словно кошка, спиной и ягодицами, пока Лань Чжань одаривает его новыми жгущими кожу укусами. — Лань-гэгэ, а как же мне теперь ласкать другого братца?       — Ртом, — рычит ему в шею муж и подталкивает, вынуждая сделать шаг вперед. Теперь Вэй Ин оказывается зажат и обнят с двух сторон.       — Я совсем не против, но в таком положении, боюсь, это невозможно, — усмехается он, с удовольствием замечая, как сам Сичэнь краснеет и теряется еще сильнее, но его гораздо более бесстыдное мужское естество напрягается до предела, влажно пачкая смазкой живот Вэй Ина. — Может, мне встать на колени?       — Целуй его, развратник… — словно и не имел ничего такого в виду.       — О, ты всего лишь об этом… — наигранно разочарованно тянет Вэй Усянь.       — А потом встанешь на колени, раз сам так хочешь. В постели.       Он довольно смеется, что да, так действительно будет всем удобнее, и спешит послушаться мужа.       Когда они наконец добираются до постели, Лань Чжань немного удовлетворяет свое ревностное желание заклеймить каждый участок тела уже голого Вэй Ина, а сам Вэй Ин, еще мгновение назад податливый в неумолимых родных руках Лань Чжаня и почти хнычущий в утешающе-трепетные губы Лань Сичэня, тоже пресыщается одним послушанием и опрокидывает старшего из братьев на простыни. Тот порывисто выдыхает от стремительной перемены и довольно резкого, хоть и безболезненного падения на спину. Его струящиеся волосы черным шелком устилают ложе, ягодно-красные зацелованные губы жадно хватают воздух, теплые глаза удивленно распахиваются, и налюбоваться им таким не хватит никакого времени.       — Вэй Ин? — не до конца понимает он возникшую заминку и пытается сесть, но Вэй Усянь склоняется над ним, мягко, но настойчиво давит ладонью на грудь, прося лечь обратно и подальше от края, а затем коленом разводит сильные бедра, раскрывая Сичэня для себя. — Ох, это слишком… Боги, Вэй Ин, не смотри так туда!       — Тише, глава ордена Лань, не шумите пока, — пресекает он протест и не дает стыдливо свести ноги, обхватывая ладонями литые икры, нежно гладя жесткие, натянутые сухожилия и бархатные подколенные ямки подушечками пальцев, вдохновенно целуя по очереди идеально округлые чашечки. — Нет, не потому что это запрещено, а потому что я еще ничего не успел сделать. Потом пошумите вдоволь.       И несмотря на то, что Вэй Усянь говорит, он подозревает, что все равно самым громким опять будет он сам. Вернее, очень на это надеется. Обернувшись через плечо на Лань Чжаня, он призывно-плавно качает бедрами, устраиваясь удобнее на коленях между ног Сичэня, прогибается в пояснице и спрашивает:       — Так будет хорошо?       — Мгм.       Демоны, пляшущие в совершенно почерневших глазах Лань Чжаня, сулят не дать уснуть до самого рассвета. Он стискивает зубы и кулаки, пытаясь взять этих демонов под контроль, но тщетно: едва Вэй Ин перестает гипнотизировать его своим взглядом и отворачивается, чтобы накрыть ртом плоть Лань Сичэня, Лань Чжань ожидаемо срывается и сам приникает губами к прежде уже распаленной и заласканной его руками промежности.       Вэй Усянь теряется в ощущениях и перестает что-либо соображать. Все, что он знает, помнит и понимает — как получать наслаждение и как дарить его любимым. Он дразнит кончиком языка и ненасытно вбирает до самой глотки, тщательно вылизывает и тягуче посасывает, непристойно чмокая, двигается в рваном ритме вместе с ними, подставляясь под ласки сзади, сжимаясь, содрогаясь и плавясь от них. Вкус Сичэня у него во рту, солоноватый, яркий, вяжущий, заставляет сглатывать чаще, доставляя ему еще большее блаженство. Мокрые от смеси слюны и первого семени пальцы обволакивает тесным теплом: они дерзают вторгнуться в самое укромное место этого невинного человека и выбивают из него первый заполошенный всхлип, а после — множество несдержанных, звонких стонов. Его собственный вход пульсирует и влажно хлюпает сперва под натиском языка, а после — самого Лань Чжаня. Болезненное ощущение наполненности сменяется вышибающими дух толчками, тугими спазмами удовольствия, истомой и вновь горячей наполненностью, но уже другой — приятной — растопленной лавой разливающейся внутри. Вэй Ин еще раз сам насаживается до упора, до зарниц перед глазами, до выстраданного крика и соскальзывает в участливо раскрытые объятия Сичэня.       — Хочешь так же? — разнеженно шепчет ему Вэй Усянь, потираясь щекой о твердую грудь, в которой безумно заходится сердце, и ощущая заботливые прикосновения прилегшего рядом Лань Чжаня: он убирает косу со взмокшей спины и гладит вдоль позвоночника. — Гэгэ, хочешь, я возьму тебя сейчас так, как Лань Чжань берет меня? Хочешь, сделаю своим?       — Да. Я ведь уже говорил, — напоминает Лань Сичэнь. — Можешь делать что угодно, я и так твой.       — Хм… А может, мне захотелось услышать это снова? Или я хочу, чтобы ты даже попросил меня об этом…       — Прошу тебя, — без раздумий уступает он, серьезный, словно… да словно Лань Чжань! — Вэй Ин, я прошу тебя должным образом разделить со мной ложе и взять меня в законные супруги. Перед небесами, землей и предками…       — Мне нравится такая последовательность, — внезапно хохочет Вэй Усянь. Ему кружит голову от эйфории. — Сначала ложе, потом сразу свадьба. Ай-яй-яй, какие похожие мужья мне попались: оба одинаково распутны и ужасно неуклюжи в признаниях! Ну хорошо-хорошо, я согласен…       — Вэй Ин! — взволнованно укоряет Лань Чжань. — Слушай, что тебе говорят!       — Я и слушаю. О-очень внимательно. И даже соглашаюсь, — он оглядывается, чтобы показать язык, и опять прижимается к Лань Сичэню, блаженно улыбаясь. — И надеюсь, что вашего дядюшку не разобьет смертельная хворь, когда мы придем к нему на поклон.       — Неисправимый, — одновременно вырывается у братьев, и Вэй Ин заливается еще пуще прежнего:       — Эй, не смешите меня, мне еще свой долг выполнять!       Чуть успокоившись и переведя дух, Вэй Ин решает, что отдыха с него достаточно. Вновь ощущая наливающееся возбуждение, он приподнимается, опираясь на руку, и притирается пахом меж все еще раскрытых бедер Сичэня. Тот с готовностью двигается навстречу, прижимаясь к нему едва смягченным, но таким жарким входом. Вэй Ину безрассудно хочется сразу же ворваться в его тесноту, он уверен, что это было бы оглушающе приятно, но искреннее доверие в глазах Лань Сичэня и настороженно подобравшийся, обхвативший ладонь брата Лань Чжань немного отрезвляют. Причинить боль тому, кто ее не заслуживает, не жаждет и не получает от нее удовольствия, Вэй Ин не пожелал бы никогда, тем более любимому человеку. Он клянется себе, что будет предельно терпеливым и ласковым.       — Тебе не придется отвлекать его от боли, Лань Чжань, я постараюсь войти очень бережно, — уверяет он и тут же шаловливо ухмыляется. — Хотя… я бы не отказался взглянуть, как бы ты утешал гэгэ, будь я хоть капельку груб.       — Мгм, увидишь.