Ненужная (Другая лента)

      Однажды, когда-то очень давно, на состязании лучников в Цишань Вэй Усянь уже видел Лань Сичэня в красных одеждах. Он уверен, что видел, ведь они оба были там, вот только Вэй Усянь совсем не помнит его. Он помнит, как затаив дыхание не мог оторвать взгляд от прелестного Лань Чжаня, одетого в праздничное красное облачение. Помнит, как проказливо сорвал с того белую ленту, навсегда определяя свое место в его судьбе и сердце. Гнев, что зажегся в янтарных глазах, а после сменился обреченностью, тоже запомнил навечно. А вот облик Лань Сичэня в красном позабыл. Да и заметил ли Вэй Ин тогда, насколько несравненно и волнующе тот выглядел? Где вообще были его глаза? Известно, где…       А теперь Вэй Ин не знает, как заставить себя хоть на миг отвести взор от своего второго супруга в красном свадебном ханьфу. Невозможно. Столь зачарованный, он, наверное, до смешного глупо выглядит: лицо горит от румянца и рот поневоле приоткрылся. Как стыдно ему в такой момент быть смешным и глупым. Не под стать.       Слизывать терпкий пот со взмокшей спины этого совершенства было не стыдно, как и выбивать расчетливыми, медлительными толчками из него сладкие мольбы и признания, не смущало оставлять на безупречной коже отметины, чтобы их видел Лань Чжань, а некоторые, что над воротом, — и все остальные. И даже когда учитель Лань узнал наконец об их связи абсолютно неподобающим образом, увидев, как Сичэнь оборвал поток беспечной болтовни Вэй Усяня несдержанным поцелуем и прижал его всем телом к стволу раскидистого дерева — да, даже тогда! — совесть испуганно смолчала, потому что первым зарычало желание защитить. От запальчиво брошенных и повисших в напряженной предгрозовой тишине несправедливых обвинений.       Нет, не разлучник и не блудник, а возлюбленный нареченный! Будущий супруг, в сторону которого больше ни единого нелестного слова безнаказанно не прозвучит!       И вот они уже взаправду супруги. Их не прогнали с позором из ордена — кто бы посмел? — и не прокляли, лишь настоятельно попросили устроить церемонию втайне от неосведомленных людей. Боги не поразили их молниями во время поклонов, небеса не поменялись с землей местами, не наступил конец света, даже Лань Чжань был по-прежнему безмолвно и спокойно счастлив. Стало больше не нужно наперекор и вопреки, и с души свалился такой же огромный камень, как тогда, после признаний в храме Гуаньинь. И сейчас Вэй Усяню наконец-то бесконечно стыдно.       Насколько наглым и самоуверенным нужно быть, чтобы присвоить и заставить одновременно светить тебе, никчемному, что беспомощно раззявил рот, и холодную луну, и теплое солнце? А они светят так, что глазам до слез больно, и все равно их не закрыть и не отвести, ведь Лань Сичэнь — в красном.       Лань Чжань не слышит неубедительных возражений и сегодняшней ночью оставляет их одних. Только сегодня и больше никогда — обещает и предупреждает. Лань Сичэнь благодарит его и провожает коротким поцелуем, а Вэй Усянь, не отмирая, повторяет за ним. И когда они остаются в украшенной ханьши одни, счастье вдруг становится осязаемым. Оно падает перед Вэй Ином на колени, обхватывает дрожащие ладони в свои и от нахлынувших чувств беззвучно плачет, торопливо целуя их и прижимаясь к ним мокрыми щеками. Сперва он смущается еще сильнее, как не смущался даже тогда, когда Лань Сичэнь сцеловывал с его распахнутых бедер жемчужную россыпь капель семени. А по прошествии некоторого времени Вэй Ину и вовсе ничего не остается, кроме как неловко шутить:       — Неужели мой дорогой супруг настолько недоволен своей женой, что так горько оплакивает свое холостяцкое прошлое? Недостойная чем-то огорчила дорогого супруга или оказалась недостаточно красивой? Она может обратно надеть вуаль…       О, если бы вуаль у него в самом деле была…       — Когда ты облачался в красный для Ванцзи, я и мечтать не смел, что когда-нибудь… — признается Лань Сичэнь. — Я до сих пор не смею поверить…       — Ох!       … Она определенно пригодилась бы.       Красный — цвет пламенной радости. И он охватывает этим пламенем всю холодную комнату, постель и их самих. Разве время для слез? Разве время для стыда? Нет — напоминает он себе — только для счастья.       Вэй Ин вытирает мокрые дорожки с лица своего супруга и улыбается ему так ярко, как может.       — Я буду носить красный столько, сколько пожелаешь, пока не поверишь до конца. Однако если мы не снимем эти великолепные наряды прямо сейчас, то безнадежно испачкаем и изомнем их. Возможно, даже порвем в порыве страсти… Не то чтобы я был сильно против, но вдруг они пригодятся мне для свадебной церемонии и в третий раз. Даже Лань Чжань в прошлую свадьбу благоразумно раздел нас прямо на пороге…       Дразнить обоих мужей ему одинаково занятно, ведь они почти одинаково ревнивы. Только если Лань Чжань сразу темнеет взглядом, сердится и спешит наказать и заклеймить, то Сичэнь становится на вид обманчиво благодушным, практически нечитаемым и отыгрывается потом вовсе не на нем. Вэй Ин ни за что не раскусил бы, если бы Лань Чжань не рассказал…       — Оставь. Боюсь, к третьей церемонии они совсем обветшают от времени и не дождутся наших перерождений, — возвращает он тонкую, едва ли не прозрачную улыбку, от которой хочется в волнении сглотнуть.       Обветшают? Как бы не так! Теперь Вэй Ин вряд ли вообще найдет их поутру. Ах, как жаль!       На самом деле — ни капли, ведь Лань Сичэнь уже не льет слезы, пусть и продолжает обжигать поцелуями его руки, мажет губами по костяшкам и языком протяжно — между пальцами. Вэй Усянь и сам готов сей же момент рухнуть перед ним на колени, утянуть на пол, беспорядочно срывая шелка, и взять наспех, но его удерживает обожествляющий, сияющий взгляд. Таким ли смотрел он сам?       Нет, на полу их первая супружеская любовь не случится! Он тянет Сичэня вверх. Первым с Вэй Ина падает развязанный пояс, затем сапоги и исподние штаны. Ханьфу и нижнее платье остаются, ведь завтра пылать им в ревнивом огне, а Лань Сичэнь жаждет видеть его таким, запомнить его таким! Последней падает алая лента с волос, белая же, спрятанная под ней, остается. Ее Вэй Ин всегда повязывает для Сичэня.       Не сдерживаемые ничем полы нарядных одежд тяжело колышутся в такт пятящимся к постели шагам и свободным движениям рук, обнажают то бедро, то грудь, сползают совсем немного и нечаянно с плеча… Кожа Вэй Усяня необычайно первозданно бела — настоящее полотно для художника, подарок от любящего брата, который призывал в помощь всю свою сдержанность неделями до назначенной даты. И Сичэнь откровенно восхищен этим подарком. Позже Вэй Ин поймет, что такими яркими соцветиями поцелуев его еще не расписывали, а пока — откидывается на красные простыни, маня в свои объятия супруга. Дает налюбоваться ему вдоволь, изучить заново и взором, и губами, и пальцами, запечатлеть в памяти до самых последних дней. И сам запоминает, чтобы потом не раз отразить чарующую красоту этого момента в рисунках.       Несброшенные одежды верно хранят тепло, не позволяют ему рассеиваться, и от соприкосновения обнаженных участков кожи, когда Сичэнь тоже развязывает пояс и снимает исподнее, оно лишь усиливается. От трения, скольжения и тесноты становится так жарко, что прохлада комнат перестает ощущаться вовсе. Вэй Ин чуть выгибается, прижимаясь грудью и животом к напряженному телу возлюбленного, чувствует всю его твердость и позволяет почувствовать свою. Кожа влажнеет и начинает пахнуть втертыми после купания ароматными маслами все отчетливее: горькая свежесть сандала и кедра тонет в сладости жасмина и персика, а от мускуса их тел будто бы тоже теплеет. Вэй Усянь не может надышаться этой пьянящей, нежной сладостью и хмелеет от нее куда скорее, чем от крепкого вина. Сичэнь тоже глубоко вдыхает его горьковатый запах, трется кончиком носа о шею там, где осязаемо пульсирует жилка в такт бьющему в ребра сердцу. Он вплотную один к одному выстилает поцелуи до самой ключицы и дальше по груди, сперва частые, летящие, невесомые, как лепестки, а затем все более сочные, томительные и ненасытные, от которых у Вэй Ина под кожей медленно разливается обжигающий топленый воск. Сичэнь и сам постепенно тает от возбуждения, становится мягче и податливей, стекает поцелуями влажнее и ниже, прогибаясь в пояснице, и наконец плавно обнимает мокрыми губами самую вершину его удовольствия.       С Лань Чжанем в таких ублажениях Вэй Ин не привык подавлять ни стоны, ни бесстыдные движения, но сейчас он только шумно выдыхает и замирает, чтобы не толкнуться в самое горло и не излиться тотчас же. Сегодня он хочет сделать это в Сичэня. И в первый раз, и во все последующие. Поэтому сразу после того, как Сичэнь приноравливается и берет глубже, непроизвольно сглатывая набежавшую слюну и подводя к опасной черте, Вэй Ин отстраняет его и заботливо прибирает с лица упавшие пряди волос.       — Погоди.       — Все еще слишком неумело? — неловко улыбается Сичэнь, заметивший, что Вэй Ин — обычно совершенно забывающийся и необузданный с его братом — с ним по-прежнему ведет себя иначе.       — Все еще слишком хорошо, чтобы вытерпеть хоть один лишний миг такой ласки и не напоить тебя моим соком.       Вэй Ин с дрожью глубоко вдыхает и еле усмиряет непокорную плоть. Гладит кончиками пальцев покрасневшие, блестящие от влаги губы супруга и чуть надавливает на нижнюю.       — Я не против… Я мог бы… — возражает тот и в подтверждение соблазнительно обхватывает сразу три пальца ртом, втягивает глубже, нажимая спинкой языка на средний, тягуче посасывает и отпускает.       — Не сомневаюсь, — хрипло соглашается Вэй Ин, но тянет Сичэня на себя, усаживая прямо на пах.       Стиснув одной рукой его крепкое бедро, другой — он скользит к жаркой ложбинке меж ягодиц и надавливает теми самыми облизанными пальцами на вход. Сичэнь инстинктивно покачивается, проходясь своим возбуждением по его, и ахает.       О, это отдельный вид сладостных пыток — наблюдать, как распаляется Сичэнь, пока Вэй Ин его долго и размеренно готовит. Каждый вздох как в экстазе: краткий, громкий, обрывающийся наверху и неуловимо переходящий в стон, каждое движение — гибкое, трепетное и навстречу. Он совсем не противится вторжению и раскрывается готовнее половинок спелого абрикоса. Внутри него так доверчиво мягко, тепло и чуть масляно от заблаговременной подготовки. Вэй Ину стоило бы поучиться у него благоразумию в подходе к этому делу с Лань Чжанем, но… безалаберному вечно не до того.       Когда от влажных звуков и всхлипываний Сичэня совсем кружит голову, Вэй Ин ладонями разводит его ягодицы и аккуратно проталкивается внутрь. Наслаждение ошпаривает его до вырвавшегося сквозь зубы шипения, омывает, как и упругой, ластящейся волной выброса ци дорогого человека. Тело Сичэня так щедро и честно отзывается, что движения Вэй Ина из неспешных понемногу перерастают в ритмичные и даже резкие. Сичэнь склоняет голову и зажмуривает от накативших ощущений глаза, упирается ладонью в грудь Вэй Ину и приятной тяжестью опускается каждый раз на его вскидывающиеся бедра. Занавесь черных волос колышется синхронно с размашистыми соударениями их тел и вместе с красным шелком скользит по вздымающейся груди, то оголяя, то пряча затвердевшие соски. Вышитый золотом грубый кант тоже задевает их, трет, и не хватает никаких сил, чтобы удержать порыв перевернуть Сичэня на спину и, впиваясь ртом в плотную мякоть этих ягод, продолжить. Вэй Ин двигается все быстрее меж раскинутых стройных ног, а под конец, подхватив их под коленями, входит уже со шлепками до самого основания, изливаясь в сжимающееся нутро супруга долго и мучительно-приятно, но не прекращает любить до тех пор, пока тот с криком не выплескивается сам.       — Теперь дорогой супруг верит, что я его? — низко мурлыкает Вэй Ин, чуть отдышавшись.       — Мн-н, — истомленно отзывается Сичэнь, крепче сжимая его бока коленями и скрещивая за его поясницей лодыжки. Щурится довольным котом. — Понемногу начинаю, но все еще не уверен… Возможно, понадобится еще раз… или несколько, чтобы я окончательно…       — Глава Лань, кто это сделал вас таким бесстыдником?       Вэй Ин довольно усмехается и зацеловывает губы Сичэня до вновь сбитого дыхания.       — Я люблю тебя, муж мой.