Наша с тобой жизнь

      Дорога заметена снегом, и белые колючки сыплются с неба, укрывая их всех: оперов, следаков и «чекистов», бригаду «скорой» и машины всех ведомственных мастей с синими маяками… От них и без того неживое черно-белое окружение становится еще тоскливее, и Брагин чувствует себя посреди этой призрачной кутерьмы пугалом – застывшим, долговязым, безмолвным и совершенно забытым.       Вначале вокруг него все суетились: телохранитель и фсбшники – для виду, менты и свои – с сухим профессионализмом и бесконечными «соболезную», врачи – с нашатырем и словом «шок», повторявшимся так часто, что в конце концов от него все отстали, а Юра и сам согласился с медиками. Не потому, что это удобно для плана.       А потому что он и правда в шоке.       В ступоре. В прострации полной стоит и глядит в пустоту, замерзая на ветру без единой мысли в голове и с полным ощущением уходящей из-под ног земли. И даже несмотря на то, что план реализован без единой ошибки, Брагину страшно. Пусто. И холодно.       И очень нужна опора.       – Юра…       Массивный, под которым скрипит и проминается свежий снег, в черном как на заказ, Шибанов аккуратно касается его локтя, заглядывает в лицо и – утыкается лбом в плечо, стискивая в медвежьих объятиях.       – Юра… ну как же так…       Он пожимает плечами. И обнимает Мишку в ответ.       Тот давится слезами в его куртку, и Брагин знает – это не для прессы и показухи. Не для него, Юры, даже. Это потому, что для Шибанова Вера «тоже не чужой человек» – так говорит он сам. А на самом деле она для него жена лучшего друга, подруга, мать Ксюши, у которой этот раздолбай крестный отец, и мама Макса, которого неисправимый подполковник учит боксировать.       И сейчас Мишка плачет сразу за них всех.       А Брагин чувствует себя чудовищем.       – Юр… – Шибанов отлипает от него, берет за плечи, подталкивает вперед к машине, и Юра идет послушно, на ходу кивая на чье-то очередное «мне очень жаль». – Поедем… я тебя домой отвезу…       Дома никто не ждет: дети в Египте с бабушкой и дедушкой, и больше не бегает След, и невыносима мысль о возвращении в пустую квартиру.       Более невыносимо только молчание в машине, за окнами которой темный лес и фонари проплывают непривычно медленно: Миша ведет аккуратно, словно везет что-то очень дорогое и хрупкое настолько, что не дай бог подлетишь на маленькой кочке – и все, вдребезги, в мелкие осколки, острые и прозрачные, как слеза, срывающаяся с Мишкиного подбородка…       – Вера жива.       Слова рвут тишину, сотканную из шелеста снега под колесами и их неровного дыхания, и Брагин как наяву представляет себе лицо Боброва, укоризненно качающего головой от тупости следователя по особо важным делам, который не в состоянии сохранить такой особо важный секрет.       – Да, Юр, конечно.       Миша кивает, не отрывая глаз от дороги, и Юра почти уверен, что друг его не слышит, а просто реагирует на голос, готовый согласиться с чем угодно, лишь бы Брагин не впадал в истерику.       Истерика следователю чужда. Нарушение планов, в общем-то, тоже.       И тихий сосредоточенный Миша, стиснувший руль и зубы, ему тоже очень, невыразимо, невыносимо чужд… Настолько, что Юра не может выдержать ни этого, ни ослепительного, как искрящийся снег, одиночества, которое так неправильно душит его рядом с лучшим другом.       – Миша, останови.       Нет, он все-таки ошибался, а Шибанов его действительно слушал… Машина, следуя едва слышной просьбе, тормозит немедленно и плавно, встает у обочины, и Миша поворачивается к нему.       – Юр, тебе плохо?       – Вера жива.       На сей раз это не вырывается необдуманно или случайно – нет, на сей раз Юра произносит это уверенно и твердо, хотя и по-прежнему против разумной части своего сознания.       Но Миша, конечно, его уверенность принимает за иное.       – Юра, давай-ка я тебя лучше в больничку, а? – он заглядывает Брагину в глаза, опасливо и зря, потому что света далекого фонаря едва хватает, чтобы разглядеть цифры на приборной панели. – Ну так, на всякий слу…       Юра обрывает его движением руки и сжимает шибановское запястье так крепко, как только может замерзшими пальцами.       – Миш, ты мне доверяешь?       – Доверяю…       – А Боброву?       Миша дергает подбородком и по-прежнему не убирает руки.       – Юр, ты щас все это к чему?..       – Вера жива, – повторяет Юра в третий раз, и, кажется, он наконец отогрелся, потому что к стальной уверенности в тоне получается добавить что-то еще.       Что-то тихое и неуловимое, как все еще падающий снаружи снег.       Миша смотрит на него бесконечно долгие мгновения, а потом отворачивается, откидывает голову назад и закрывает глаза. Жмурится, и Брагин сжимает пальцы на широком запястье сильней.       – Скотина ты, Юрий Иванович, – шелестит наконец в салоне едко, и Миша снова берется за руль.       У Юры не хватает сил сказать «прости», и до самого дома, в котором Шибанов дергано разливает по рюмкам ужасно холодную водку, Брагин молчит.