Коматозник

Тишина перестала давить. Наконец можно уснуть, и неважно, что уже светает. Приятная усталость, лёгкая зевота… Но если Союз сдвинется хоть на миллиметр, то уснуть не сможет, а так хочется погрузиться в этот омут… …Сквозь сон послышался звук «заводского» рингтона на телефоне. Союз лежал на левом боку, обнимая одну из подушек. Услышав, что ему звонят, он слабо сжал кулак и зажмурился, от чего на глазах выступили слёзы. И ещё захотелось зевать… Но кто-то не хотел, чтобы СССР смог выспаться. — Вот же блядство, — тихо ругнулся коммунист и перевернулся на спину, зевая и потягиваясь. Его вновь захлестнула волна усталости. Затем мужчина кулаком потёр глаза и только потом сел на край кровати в позе лотоса и посмотрел, кто посмел его будить в первый день выхода на пенсию. На часах 10:39 — вроде бы не рано, но Союз-то поспать успел максимум часа 4. — Слушаю, — вяло сказал комсомолец, ответив на вызов. — Привет, бать. Не разбудил? — спросил РФ. — Разбудил, — честно ответил старший. — Ну, извиняй. Все те две недели ты просыпался довольно рано. — Да я будто на новом месте, всё не так. — Блин, наверное, кто-то косякнул с чем-то, — с досадой сказал Россия. Он был вместе с отцом в своей столице, поэтому не смог всё проконтролировать. А так хотелось, ведь в таких ситуациях Росс верит только себе любимому. — Да нет, всё вроде то же. Может, это из-за комы. — Но если что, ты проси, я организую. — Да не надо, лучше скажи, для чего звонишь. — Я тебе утром ещё звонил, но не дозвонился. Хотел просто узнать, как у тебя дела. А сейчас все в офисе спрашивают про тебя. ООН даже захотел встретиться, сказал, что заедет к тебе. — С хуя ли? Я ж на пенсии. — СССР никак не хотел как-то задевать чувства сына, но тот счёл слова отца наездом. — А я откуда знаю? Он просто спросил, как добрались, и уточнил, прежний ли у тебя адрес. Я не твой секретарь или охранник, сам разбирайся. — Всё, угомонись. — Ну, у меня ещё много работы, потом расскажешь, что там с ООН? — Ага, пока, — сказал СССР и сбросил вызов. Вместо того, чтобы пойти умыться и переодеться, Союз опять рухнул на кровать и свернулся в клубочек. Он лежал на одной половине кровати, вторая половина была пуста. Было ощущение, будто кто-то здесь должен лежать. И именно после этой «бредовой», как подумал коммунист, мысли и пришлось вставать. Сначала умылся, потом переоделся в синюю футболку и чёрные спортивные штаны, также не забыл и про повязку. После этого СССР ощутил голод и направился на кухню. Раньше, хоть дети и помогали ему, но он утром всё делал практически сам. Готовить приходилось очень много, и сейчас мужчина боялся, что долго будет привыкать к приготовлению всего на одну порцию. Придётся готовить по рецептам, и в этом может помочь старая кулинарная книга — в ней было много рецептов блюд, рассчитанных на одну порцию, а если уж вам нужно больше, то умножайте на нужное количество персон. Хотя сейчас этого не надо было. Много ли ума нужно для приготовления яичницы-болтуньи? Не очень. Побольше ума нужно для заваривания чая. — Бля, только чёрный есть, что ли? Купить хотя бы фруктовый не могли? — тихо возмутился Союз. Хотелось чего-то другого, но в магазин долго ехать, да и машины своей нету. Позавтракав, СССР сразу помыл посуду, а потом пошёл в зал. Там были книжные полки с произведениями русских писателей Золотого и Серебряного века, зарубежная классика и произведения советских писателей. Но коммунисту больше нравились английские слащавые романы, чем нытьё про сталинские репрессии, поданное в виде величайшего произведения. Лучше уж в сотый раз перечитать «Горе от ума». В молодости Союз очень любил это произведение, оно было ему близко́. Парень чувствовал себя Чацким: такие же новые идеи, непринятые обществом, такие же взгляды. Да даже свой Фамусов в его жизни был — Российская Империя. Вот так и получалось, что СССР был Чацким, РИ — Фамусовым, а вся остальная планета — «фамусовским обществом». Но в 80-х роли поменялись. Дети его уже тогда ссорились и говорили о независимости. Но Союз держал их в строгих рамках, говоря, что так им будет лучше. Так он стал Фамусовым, а каждый из его детей — Чацким. Комсомолец осознал это только сейчас, и это было неприятно. Это что получается, он тот, чей образ он ненавидел больше всего? Иронично. Спустя полчаса СССР решил выбрать другую книгу. Пару минут стоял, выбирал: сборник стихов Маяковского или Есенина, «Евгений Онегин» или «Герой нашего времени», «Судьба человека» или «Василий Тёркин». Но выбрать ему так и не дали — кто-то постучался в дверь. Отложив книги, коммунист пошёл в прихожую и открыл дверь. За ней стоял невысокий крылатый парень -воплощение в расстёгнутом бежевом плаще. В руках у этого парня был уже закрытый зонт. Когда он поднял голову, СССР сразу узнал, кто это именно. ООН. Стройная фигура, подчёркнутая слегка обтягивающими белыми брюками и белым жилетом, под которым была белая рубашка, слегка кучерявые, не очень длинные пепельные волосы, огромные белоснежные крылья, милая улыбка и… …ярко голубые глаза… Будто и не его вовсе. Будто они принадлежат другому человеку, кому-то родному, близкому. Но кому именно, Союз вспомнить не мог. Кажется, имя вертится на языке, но сказать его невозможно. — Здравствуйте, — весело сказал организация. По-другому его называют «Венок». Это кличка, появившаяся из-за небольшой брошки в виде лаврового венка, которая всегда присутствовала на одежде воплощения ООН, не нравится коммунисту. Он вообще не любит клички. «Не зэки какие-нибудь и не собаки, чтоб с кличками ходить», — говорил русский. — Здравствуй, — немного задумчиво сказал Союз и наконец отвёл взгляд от прекрасных глаз напротив. — Что-то срочное? — Нет, я просто поговорить пришёл. — Тогда проходи. Комсомолец отошёл, пропуская гостя. Когда ООН снял пальто и разулся, они прошли в кухню. Русский спросил, что будет пить организация — чай или кофе. Венок выбрал чай. — Насколько помню, ты любишь песочное печенье, — скромно улыбнулся СССР, ставя на стол две чашки с чаем и вазочку с печеньем и конфетами. — Верно. У Вас прекрасная память. Мы ведь виделись в неформальной обстановке всего несколько раз, — удивился гость. Ему всегда было неловко из-за гостеприимности бывшего коллеги. Но сейчас, прожив 30 лет без всего этого, он думал: «Как же я скучал по этому… Хоть кто-то предлагает чай или кофе, а не коньяк!» — Но это не помешало мне проявить уважение к тебе и не пропускать мимо ушей то, что ты говорил, — ответил коммунист. — Это ещё раз доказывает, что Вы — единственный, кто хоть немного слушает меня. Жаль, что Вы отошли от дел. С Вами было весело. — Ну, не то, чтобы уж весело… — начал Союз, но был смирён серьёзным взглядом крылатого. «Надо же, как возмужал. Раньше бы он что-нибудь промямлил бы», — пронеслось в голове коммуниста. — С Вами всегда можно было завести нормальную беседу, — уверенно сказал ООН. — А сейчас что? Нет собеседников? — Ну почему? Есть, — будто бы фыркнул парень и взял пару печенек из тарелочки. — Вот только всё у них сводится к одному. — И к чему же? — К романтическим отношениям. Все дают непрошенные советы. Это отбивает всякое желание с кем-то разговаривать. — Ох, пройдёт. Вот раньше ещё хуже было. Мне в 20 лет главные большевики уже искали жену, а потом осуждали за то, что женился не на той. А после рождения РСФСР бесились, будто он враг народа. — Ну, это ещё понятно и приемлемо, но то, что мне говорил Америка, меня очень смутило. — Хах, он продолжает нести пургу? Не удивлён, — усмехнулся русский. — Он однажды пришёл пьяным на собрание и стал спрашивать у всех (даже у мужчин), кто чувствует ко мне «что-то особенное». — От такого заявления глаза Союза округлились. Уму непостижимо, это ж надо так обнаглеть, чтобы припереться пьяным и фактического начальника такими словами опозорить! Будь Союз там, США лишился бы нескольких зубов. — Но его тогда успокоил Россия. — Как? — спросил Союз и уже представил, что его сын либо в нос прописал, либо словесно осадил. — Просто сказал «Угомонись», только немного по-другому. — И всё? — Ну, да. Они же дружат уже лет пять… Вы не знали? Вот это открытие! Вот это новость! Молодец сын! Снюхался с главным врагом отца и ещё посмел так бесстыдно смотреть в глаза, будто ничего и не делал. — Точно? — Да, точно. — Организация понял, что РФ ничего не говорил отцу, и за это он почувствовал вину. — Но это никак не отражается на политике, наоборот, помогает. Если Америка несёт откровенную чушь, как в случае со мной, то Россия легко успокаивает его. Нам всем это выгодно. — Но тем не менее, мой старший сын общается с США. — У них тёплые, доверительные отношения. — «Тёплые»? — Ну, не в том смысле, — запаниковал ООН, — в смысле, они просто очень хорошие друзья. Все это видят. — Не беспокойся. — Коммунист заметил волнение бывшего коллеги и решил успокоить его, ведь парень не виноват. Но нужно заверить, что всё нормально, так как иначе ООН будет корить себя за то, что рассказал это. — Раз я не заметил ничего плохого в поведении России за две недели, то ничего плохого. Ты только не волнуйся. — Вы точно ничего не сделаете ни России, ни Америке? — Точно. — Ну, Вы пообещайте. — Обещаю, — заверил Союз и тут же перевёл тему на более менее нормальную — про то, как все изменились, как изменился ООН. Ничего криминального, только «старпёрские разговоры». Спустя часа полтора ООН стал собираться домой. СССР провёл его до ворот к машине, и по дороге они обсудили немного запущенные розовые кусты, сидящие вдоль железного забора. Дети, конечно, постарались всё привести в порядок, но они точно загубили пару кустов алых роз своими попытками. — Знаете, а… Давайте ещё вот так встретимся? — в последнюю минуту предложил Венок. Он уже открыл дверь машины, а Союз направлялся к воротам, но обернулся. — Конечно. Когда и где? — А, это я Вам напишу потом, когда точно удостоверюсь, что нет никаких срочных дел. Можете записать мой номер? — Диктуй, — сказал коммунист, достав телефон из кармана пальто. Вообще, он не собирался надевать его, но ООН настоял, ведь «на улице очень холодно и сыро, сентябрь же, да и ветер сильный». Но на деле оказалось, что не так-то уж и холодно. Организация продиктовал свой личный, не рабочий, номер телефона. Союз тут же позвонил ему, и Венок сохранил его номер. — До свидания, — улыбнулся крылатый и сел в машину. Союз же пошёл домой, уже зная, что сейчас сделает.