весь в твоих поцелуях

      За отсутствие формы приходится написать объяснительную, перевёрнутый салатный бокс Сону трескается пополам, сталкиваясь с давно уже не чистым кафелем в столовой. Высота, с которой падает обед Джейка, небольшая, но, наверное, ему хватает утреннего насилия от Сону и он сдаётся. В общем, всё хорошо. После уроков Джейк плетётся в библиотеку, отыскивает нужную литературу. К счастью, этого добра тут полно: сейчас все предпочитают покупать электронные сборники, на которые у Джейка по-прежнему нет денег.       После он идёт домой, воспользовавшись метро, чтобы быстрее добраться. Время на часах — семь часов вечера, поэтому на сон не остаётся и получаса, а домашку Джейк делает в метро на обратном пути в квартиру Хисына. Под простым костюмом он вряд ли подразумевает пиджак и светло-коричневые брюки, взятые из школьной формы.       Войдя в квартиру, Джейк не чувствует того, словно бывал уже тут, — чувствует себя только так, будто впервые приходит, рассматривая просторную гостиную и белую кухню по новой. Благо, не забывает, что и где находится. А для начала ему нужен хотя бы лёгкий душ. Но этот лёгкий душ затягивается — тело отказывается двигаться от приятной тяжести воды, наполняющей каждую клеточку тела.       Поднявшись на второй этаж, Джейк оборачивается на малиновое летнее небо, убеждаясь в том, что тут оно самое красивое, а после ищет подходящую рубашку. У Хисына их — забитая донельзя верхняя полка, и если постараться, можно найти любой загаданный цвет.       Джейк ведёт пальцами по приятным тканям, отмечая то, что приятным тканям от его касания вовсе не приятно. Его пальцы всё ещё изодраны в некоторых местах, мелкие порезы давно сошли, а всё, что поглубже, остаётся подольше. Ногти никогда не грыз, но, глядя на их внешний вид, будет сложно доказать обратное. Такое даже дорогущим костюмом не скрыть. Джейк уверен: то место, куда ему нужно будет явиться, и те люди отнесутся к этому с брезгливостью. Не наедине же им быть.       Открыв несколько выдвижных ящиков, не находит ничего, кроме стопки, кажется, сотни шапок — даже нижнего белья у Хисына меньше, чем их. Перчаток вот тоже нет.       Джейк пытается, но всё-таки одевшись в чёрную рубашку, достаточно объёмную для того, чтобы скрыть марку собственных дешёвых джинсов, и широкую настолько, чтобы рукава скатились прямиком до кистей рук.       Перед выходом всё же заклеивает телесными пластырями ранки. Если спросят, можно будет сказать, что это тату — причём слишком личное тату, которое никому нельзя показывать.       — Я на месте, — оповещает, набрав номер без десяти минут семь. Хисын отвечает, что скоро подойдёт, а вот Джейк, хмурясь от жары и незнакомой, малолюдной местности, вертится, выискивая хоть какое-то укрытие.       «Культурный центр», «Художественная выставка Пак Чонсона: новый художник — новое видение» — так гласят два больших плаката по бокам широких ступеней простого двухэтажного здания. На втором этаже, на самом большом плакате, наверное, — тот самый Пак Чонсон, лицо которого угловатое и заострённое, смотрит прямо вниз с лёгкой отсраннёностью и надменностью. Джейк уже видел такой взгляд — чувство такое себе. Глаза у него, как две чернильные точки. Он, возможно, даже красив, но слишком резок, что ли: острый подбородок, такие же острые скулы, выделяющиеся на бледном лице даже без дополнительных теней, и причёска ровная, но всё ещё с углами резкими.       Джейк хмыкает, отворачиваясь и одновременно с тем дёргая рубашку на груди. То ли любопытство, то ли волнение, то ли ещё какая-то дурацкая эмоция давит на виски, делать вдохи становится трудно — почти больно. Заприметив какой-никакой тенёк у цветастой клумбы с одной-единственной сакурой, Джейк движется к ней, намереваясь дождаться его Величество Хисына там, но его голос догоняет Джейка быстрее, чем он успевает сделать хотя бы десяток шагов.       Он одет в чёрную рубашку со змеиным белым принтом, в узкие, но в то же время достаточно широкие брюки на лодыжках, затянутых на талии матовым ремнём. Джейк, кстати, где-то слышал, что якобы у парней нет талии, но он бы поспорил, предоставив в качестве доказательства Хисына, идущего прямо к нему. Он рассматривает Джейка таким же внимательным взглядом, на губах — приветственная крошечная улыбка.       — Убегаешь? — Чёлка ровными прядками уложена на глаза, из-за чего он хмурится и вертит головой. Одна серёжка, неизменно длинная, почти касается плеча.       — Жарко, — пожимает плечами, не предпринимая пока никаких попыток двинуться к теньку. Хисын проходится оценивающим взглядом снизу вверх, ухмыляется, когда видит пластыри. После своих (анонимных причём) умозаключений легко оборачивается, подстраиваясь под Джейка, опуская руку ему на лопатки.       — Неплохо, эта рубашка тебе идёт гораздо больше.       Для кого-то это даже может прозвучать как комплимент, но Джейк знает, что это просто очередной факт. Ничего друг другу больше не сказав, они наконец двигаются к зданию, спасаясь в приятной прохладе.       Внутри их встречает пустота, тишина и белая лестница.       — Мне нужно будет делать что-то конкретное?       — Нет. — Проведя ладонью по лопаткам, Хисын наконец убирает руку, запуская её в карман брюк. — Пока я тебя представлю как друга, наши отношения постепенно и прилюдно будут развиваться. Веди себя естественно.       На втором этаже, в таком же пустом, больнично-стерильном коридоре, никого нет, но кого-то уже слышно. Должен ли Джейк спросить, зачем ему это, ради кого, насколько серьёзно и поможет ли это ему в конечном итоге? Но хочет ли Джейк знать? Нет. Сону как-то сказал, мол, не говори, иначе привяжусь. Не важно, какие причины у Хисына для того, чтобы вот так вот разбрасываться деньгами и практически содержать другого парня. Ему всё равно, пока Хисын платит. Контрактная служба, да?       Хисын галантно открывает большую белую дверь, за которой и скрывается весь шум присутствующих людей, пропуская Джейка вперёд.       Первое, о чём думает Джейк, — это то, что он явно куда-то не туда попал. Подумаешь, двери перепутали, но на Хисына и, соответственно, на него же самого устремляется слишком много взглядов. Официанты в чёрных костюмах ходят вокруг небольших групп людей, предлагая игристое шампанское. Люди кивают, меняя длинные пустые бокалы на жидкое золото в наполненных по новой. Люди эти, кстати, так комфортно себя чувствуют с перьями на голове, в разных туфлях — те же мужчины в длинных юбках совсем этого не замечают. А Джейк замечает, и ему сразу же становится неуютно.       Делает инстинктивно шаг назад, когда любезный официант приближается к ним, натыкаясь спиной на ладонь Хисына.       — Пойдём, — наклонившись, шепчет Хисын и ведёт их мимо глазеющих на него людей, игнорируя и официанта, и их.       По пути Джейку предоставляется возможность рассмотреть картины на подвесных тросах, разбросанных по всему залу и висящих в тяжёлых золотистых рамах. Всё, что пока видит Джейк, — это чёрные хаотичные кляксы. Иногда они заполняют лишь левый угол, иногда — всё полотно, иногда — вовсе пустуют. Но по мере того, как они проходят большой зал, кляксы приобретают образы: сначала — еле ощутимые, после — слишком очевидные. А дальше Джейк уже сам шагает, выискивая конечный рисунок того, что или кого представляют собой эти тени.       Джейк знает, что Хисын не идёт за ним где-то с середины их пути, — знает и то, что на него глазеют, вспоминая, откуда он и к какой семье принадлежит, но единственное, что его действительно заботит, — это финальный результат.       И Джейк находит его.       Неприметный, в такой же рамке, как и все, с такой же подсветкой — даже трос никак не отличается. Джейку почему-то обидно. Это точно финальная и главная картина, так почему она такая же, как и все?       На ней в отличии от всех остальных присутствует фон: обрушившиеся колоны у каменной надгробной плиты — такие обычно в Англии использовали для фамильных склепов. На ровном склепе — окутанное прозрачной тканью тело. Из-за позы — ноги притянуты к груди, руки обвивают колени, а голова плотно укрыта тканью — узнать пол этого человека становится вовсе невозможно. Всё в ней красиво, по-лунному спокойно, даже ветру тут негде взяться, но вот упавшая на ногу колонна — этот момент и запечатлел автор — заставляет тело в испуге отвести руку и замереть.       Джейку до дрожи интересно узнать, что будет дальше. Сумеет ли это пробудившееся тело выбраться? Если да, то куда оно пойдёт? Если нет, то о чём будет думать? Джейку кажется, будто оно ещё даже не понимает, что с ним по-настоящему произошло. Оно не корчится от боли — оно всего лишь дёргает кистью, больше инстинктивно, не из-за испуга или боли, а потому что тело всегда движется на рефлексах.       — Кажется, у тебя напряжённый диалог с этим полотном.       Джейк дёргается, забыв, что он не один, что не очевидец чего-то несправедливого и страшного, а всего лишь тот, кого привёл Хисын на выставку.       — Скорее, монолог. — С трудом оторвав взгляд, Джейк не сразу узнаёт в подошедшем парне того самого Пак Чонсона с огромного баннера. Но, оценив спокойное лицо, тоже устремлённое к картине, решает не придавать этому значения — точно так же, как и Чонсон.       — И о чём он, если не секрет?       Джейк считывает незнакомый голос, не находя в нём надменности или ехидства, будто бы профессор с кандидатской степенью в области искусств сейчас объяснит почему то, что скажет Джейк, уже заранее не верно. Но Чонсон просто спрашивает и просто смотрит на свою картину, словно видит её впервые.       — Мне казалось, когда шёл сюда и искал среди черновиков или попыток конечный результат, что встречу что-то грандиозное. Эти силуэты по пути заставляли думать о таком, но найдя, почему-то разочаровался. Не потому, что то, что вижу, некрасивое, а потому что оно… тяжёлое. Будто бы это первое рождение, а его, этого человека, уже придавило, откромсало полноги, и всё, что он почувствовал, только придя в этот мир, — это острая боль переломанных конечностей и неспособность двигаться.       — Все, кто приходят в этот мир, проходят через боль и приносят её с собой. Причём отдают они её самому близкому человеку, — помолчав немного, тихо говорит Чонсон, мягко улыбнувшись. У него тихий и мелодичный голос с акцентом, которого Джейк пока определить не может. Заметив непонимающий взгляд, продолжает. — Роды — они так-то на втором месте по степени боли.       — Так это… — Обернувшись к картине и нахмурившись, Джейк заставляет полученные детали соединиться воедино, — рождение?       — Неудачное рождение, — поправляет парень, подняв бокал к картине, словно тост, словно за упокой.       — Ну, оно ещё не познало мир, может, и не поймёт, что это жизнь.       Пристальный взгляд на своём лице заставляет Джейка пожалеть о сказанном. Никакой он не картинный критик — если уж на то пошло, то это его первая выставка. К счастью, художник оказывается понимающим, стойко выслушивает несвязный лепет о своей работе без единой усмешки, только вот под конец растягивает губы так, что даже глаза сужаются, но не понятно от чего.       — Напишешь отзыв о выставке? Можно анонимно, я всё равно пойму.       — Зачем это? — Опешив, Джейк даже делает шаг назад. Ха-ха, очень смешная шутка.       — Для потомков. Так что? — Чонсон делает шаг на встречу, чуть склоняя голову к плечу.       Что ж, узнает ли его художник, если Джейк напишет «было классно»? Скорее всего, да: такой тупой комментарий ещё нужно постараться придумать. Но, если уж действительно приложить усилия, прошерстить известных критиков и узнать, что они там думают, Джейк сможет написать пару строк. Это самое малое из того, что он может дать взамен этой картине.       — О чём болтаете? — узнаёт голос сразу, заодно решая выяснить, можно ли было ему так далеко заходить. Он сейчас, вот прямо после выставки, собирается обозревать искусство, мать его. Даже во сне такой сюр не снится. Но Чонсон оказывается первым:       — О родах. Ты помнишь, как вылуплялся, Хисын-а? — Хисын, взглянув сначала на Джейка, после — на Чонсона, с коим он, кажется, довольно близок настолько, что художник может называть его с ласковой приставкой, делает вид, что задумывается.       — Я вылазил. — Хисын пожимает плечами, Чонсон жеманно вздыхает.       — Как по-человечески. Я вот помню шапки клёнов, цепкие лапы аиста, и… и дальше не помню. А ты? — разговор настолько нереальный, что Джейк даже не старается задуматься, шутят они или действительно всерьёз. В конце концов, среди них художник, а по нескольким, не совсем верным, статистическим данным большинство художников не совсем в себе.       — Джейк? — Джейк поднимает голову, вопросительно смотря на позвавшего его Хисына. — Чонсон интересуется, как ты родился.       Его голос даже в такой ситуации ровный и уверенный. Кажется, самый странный из всех тут Хисын.       — Наверное, как-то так, — Джейк кивает на картину, не вдаваясь в лишние подробности.       — Как-то неудачно, — подмечает Чонсон, и Джейк соглашается. — Почему Сонхун не пришёл?       — Тренировка, соревнования скоро. — У проходящего официанта Чонсон меняет пустой бокал на два полных, один отдаёт в руки Джейку, а тот не сопротивляется, радуясь возможности схватиться за что-то и тому, что тему наконец меняют.       — Ну да, а я, значит, на его выступления должен идти, — возможно, Джейк спешит с выводами, но пока тот, кому эта выставка принадлежит, воспринимается и ощущается достаточно легко. Складывается впечатление, будто бы с ним можно поговорить обо всём, что приходит в голову и даже не думает там появляться.       — Ничего ты не должен. — Хисын своей дипломатией и отстранённостью встречается с другими людьми на виду у Джейка, и, к сожалению, он понимает, что такое его поведение бросается в глаза только ему. Чонсон легко обсуждает с ним всё больше и больше новых тем, вполне довольствуясь короткими ответами, — это немного успокаивает. Значит, он со всеми такой — не только с Джейком.       — Простите, что мешаю, но… какая же великолепная выставка! Такие линии, а настроение! Хочется порхать, это очень хорошо. Девушка под полотном вероятно утончённая, такая грациозная, её кожа светится фарфором, давно я такого не встречала! — на одном выдохе произносит подошедшая молодая девушка в коротком, но пышном платье снежно-белого цвета.       — Действительно? — Чонсон с вежливой улыбкой поворачивается к ней, а Джейк думает о том, что смотрели они совершенно на разные картины.       Где она тут великолепие увидела? А дышать ей после чего захотелось? От сломанной ступни ожившего человека? Извращенка.       — Давай отойдём. — Девушка продолжает петь дифирамбы неизвестно чему. Джейк догадывается, что посвящаются они, скорее всего, самому автору, но вполне согласен уйти и не слышать этого. — Нормально себя чувствуешь? Ты какой-то бледный.       — Да, всё в порядке. — Джейк кивает, сомневаясь в правдивости своих же слов. Голова начинает болеть с каждой минутой всё больше, стрекочет, как сломанная розетка, но, пока мигрень не вошла во вкус, можно ещё немного потерпеть.       — Рада тебя видеть, — обращается кто-то к Хисыну из небольшой компании собравшихся дам. Им приходится остановиться и подойти.       — И я рад, — начинается тот самый наигранный диалог, словно слизанный из сцены старинного фильма.       «Как родители? А погода? А учёба в Национальном хорошо даётся? А Ваш муж вылечил спину? Хотелось бы сыграть с Вами в гольф. А Вы пробовали те прекрасные булочки из новой французской пекарни? Заглядывай, как будет свободная минутка! Да-да, Вы тоже не забывайте приходить в гости, у нас появился новый отменный повар! А этот молодой человек кто?»       — Познакомьтесь, это Джейк, мой новый очень хороший знакомый. — Сам Джейк уже успевает позабыть о своём существовании. Рука Хисына ложится мягко на спину, легко сползает к пояснице, задерживаясь там.       — Правда? Он довольно милый. — Его рассматривают со всех сторон — разве что повертеться не просят.       Пока они болтают, им приносят закуски — их всё так же носят по залу официанты. От одного вида маленьких бутербродов с ярко-розовым вяленым мясом к горлу подступает тошнота. В этом же горле пересыхает, и Джейк, не придумав ничего лучше, чем сделать хотя бы глоток шампанского, уже потеплевшего в руках, смачивает пересохшую ротовую полость.       Хисын водит его ко всё новым и новым группам, представляя неизменно как нового хорошего, довольно милого знакомого. Радует только то, что вопросов ему не задают — только спрашивают фамилию, а когда вертят в уме «Шим», ничего не находя, просят ещё и имена родителей. Это забавляет, потому он без особых раздумий выпаливает имя матери — Шим Сара. Как и ожидалось, никто её вспомнить не может, хотя было бы забавно, если бы кто-то из этого мира узнал её. Наверное, они бы покраснели, задохнулись в искреннем возмущении и отозвали бы Хисына для страшной тайны подальше, пытаясь отгородить. Джейка забавляет и то, как плохо они знают самого Хисына. Что они скажут, когда узнают, откуда он привёл Джейка в их величественную компанию?       Мысли путаются, скачут с одной темы на другую, как лягушки. Джейк пытается отыскать Чонсона хотя бы взглядом, но его нигде нет. А Джейку очень хочется сказать ему, а вернее — спросить у него, как он справляется со всей этой фальшью. Сомнений в том, что хотя бы он ответит, почему-то нет.       Джейк качается на пятках, подмечая: третий бокал шампанского никак не работает. Голова как болела, так и болит, но теперь даже сильнее. Люди как врали друг другу в глаза, притворяясь, что очень рады друг друга видеть, так и продолжают это делать. Джейк хочет отойти, но рука на лопатках заставляет стоять рядом и слушать рассказ пожилого мужчины о его новой собаке.       Где-то рядом мелькает Чонсон — Джейк хочет подойти, но тот быстро пропадает из виду. Джейк окончательно сдаётся, подбирая пальцами новый бокал. Сколько в действительности проходит времени — не знает; кажется, будто они тут бродят часов десять и вряд ли когда-то остановятся.       Соврал бы, если бы сказал, что поглаживающие движения Хисына не успокаивают его. Только вот от головной боли всё же его ими не спасти. Хисын то ли делает вид, то ли действительно не замечает, как Джейк трёт виски, запрокидывает голову, чтобы вдохнуть побольше, как опирается на его руку чуть сильнее.       — Можно я выйду не надолго? — не выдержав, Джейк шепчет Хисыну на ухо, отвлекая от очередного важного разговора, в котором племянника пухленькой и маленькой женщины повысили по карьерной лестнице. Радость-то какая.       — Что такое? — Хисын поворачивается к нему, заставив женщину своим поведением поджать губы. Она вообще-то не договорила.       — Просто подышать хочу. — Когда Хисын отдаёт кому-то бокал, а потом холодными пальцами поднимает его подбородок так, чтобы без усилий разглядеть лицо; хочется подышать ещё больше.       Холодные пальцы спасают, остужая раскалённые участки кожи, именно поэтому Джейк не дёргается. Хисын осматривает его внимательно, щурясь из-за падающей на глаза чёлки. Теперь он выглядит немного обеспокоенным, совсем каплю, но одна короткая паническая вспышка, проскользнув, сразу же угасает.       — У тебя капилляр лопнул, — Хисын зачем-то мягко накрывает подушечкой указательного пальца глаз Джейка, который печёт уже довольно давно, и, когда Джейк закрывает глаза, еле ощутимая боль и вовсе пропадает. — Что ж, мы поедем. Отвезу Джейка домой отдохнуть, хорошего вечера.       — Будь аккуратен на дороге, Хисын, — желают десятки голосов, на которые Хисын уже не обращает внимания.       На улице Джейк жадно хватает воздух, присев на ступеньках. Отдышавшись, он понимает, что головная боль никуда не девается, но ему становится чуточку лучше. Подняв голову с колен, замечает, что на дворе уже глубокая ночь. Уличные фонари освещают серые улицы, в раскалённые лампочки бьются мошки и мотыльки. Самоубийц в мире гораздо больше, чем можно предположить.       — Извини, ещё пять минут, и можем вернуться. — Хисын стоит всё на ступеньках позади и молчит. Поэтому, когда он спускается для того, чтобы присесть перед ним и снова взяться за подбородок, Джейк уже дёргается. Они тут вдвоём. Нет больше необходимости его касаться и пытаться быть заботливым.       — Если плохо себя чувствуешь, в следующий раз говори сразу же. — Хисын понимает абсурдность своих прикосновений — убирает руки и поднимается. — Посиди тут, я попрощаюсь с Чонсоном и вернусь.       После себя Хисын оставляет чувство ошибки: будто бы его капилляр не должен был лопнуть, будто бы мигрень должна была прийти чуть позже, ему всё-таки деньги за это платят. Да и за что? За то, что просто пошёл с Хисыном на выставку? Именно потому, что Хисын пока не требует ничего больше, ничего, что далось бы с большими отвращением или ломотой в теле, как после разгрузки тяжёлых ящиков на подработках. Эти деньги кажутся неправильными. По сути, конечно, это он хорошо устроился — ещё пара выставок, и Джейк, возможно, даже привыкнет. Привыкнет, когда его внимательно осматривают, оценивая, когда спрашивают про родителей, про образование, про увлечения. На это всё ответы никому не сдались.       Найти своё место будет трудно. Живя практически на дне, всегда тянешься к самому высокому, чтобы, как та глупая птица, которая сгорела от солнца и не сумела вовремя остановиться. Джейк же может. Он, во-первых, никак в это общество не сможет попасть, а во-вторых, никак не хочет. Всё, чего он хочет, — это замкнутой тишины и безопасности. И чтобы голова не болела.       — Держи. — Хисын возвращается довольно быстро, прижимая к боку большой упакованный в крафт плоский квадрат и бутылку воды с пачкой каких-то таблеток. — Это от головы.       Дождь начинает несмело опускаться на бетон редкими каплями тут и там. Джейк забирает бутылку с таблетками, не зная, идти ли за Хисыном на парковку или просто пойти домой, но его вопросительный взгляд через плечо заставляет последовать за ним. Забравшись в машину, Джейк замечает, что дождь резко усиливается, — приходится включить дворники для безопасности.       — Почему таблетку не пьёшь? — спрашивает спустя несколько минут молчания.       Молчать с Хисыном одновременно легко и тяжело: лёгкость в том, что они друг другом особо не интересуются, но из-за того, что должны делить одно пространство, молчание кажется странным решением. Может, поэтому Хисын всегда начинает вести малозначимый диалог первым — он же из них двоих самый человечный.       — Я пил алкоголь.       Одно из двух: либо Хисын действительно не обращал внимание на Джейка настолько, что не заметил выпитые им бокалы шампанского, либо решил его убить. Умирать ещё рано — можно будет хотя бы через два месяца.       — К твоему сведению, алкоголь противопоказан с антибиотиками, а с обычными таблетками, в группу которых и входят слабые анальгетики, оказывает всего лишь слегка затянутый эффект. Если мигрень сильная, выпей две, если нет, то одну, через полчаса должно пройти.       Хисын уже не первый раз показывает свои медицинские знания, но Джейк не думает, что всё настолько серьёзно. Откуда он всё это знает и знает ли? Возможно, он с таким вот обычным лицом умеет профессионально врать так, что ни один детектор лжи ничего не выявит, ну, а Джейк — подавно. Он запивает сразу две таблетки и откидывается на кресло, прикрыв глаза.       Дождь барабанит по капоту, дворники монотонно работают слева направо, справа налево, будто бы подстраиваясь под ритм сердца, и Джейк совсем скоро понимает, что задремал. Резко распахнув глаза и сев, вертится по сторонам, соображая кто он и где. Хисын, листающий что-то в телефоне, коротко хмыкает и протягивает ему бумажный пакет с логотипом Макдональдса.       — Спасибо, я…       — Поешь, жирная пища помогает набраться сил. — Джейк забирает пакет, пока не открывая. Ну и как крепко он спал, что смог прослушать, как Хисын заказывал еду? Да и как долго, раз ливневый дождь стал моросящим и редким, практически незаметным?       — Чонсон сказал, ты напишешь отзыв. Интересуешься картинами? — отложив телефон на магнитную подставку, спрашивает, недовольно косясь на закрытый пакет.       — Нет, — вздохнув, внутри Джейк находит двойной чизбургер с наклейкой «только котлета и сыр», картошку фри и сырный соус. Живот предательски урчит — приходится заткнуть его картошкой. — Вернее, не интересовался, но выставка была хорошей.       — Действительно? — Хисын бросает ему на колени салфетки из бардачка, помогает открыть соус: жирные от картошки пальцы соскальзывают с тонкого пластика. — Вообще-то, он был рад.       — Рад? Спасибо. — Макнув картошку в соус, Джейк быстро отправляет её в рот, ноги подскакивают на поверхности коврика, выстукивая ритм. Не то чтобы еда из Мака самая вкусная на свете, но она самая вкусная, когда твоим последним приёмом пищи было две клубники в шоколадной пасте.       — Когда я вернулся, он дал мне вот это. — Хисын тычет пальцем назад, где, по-видимому, лежит картина. — Попросил отдать тебе и поблагодарить за искренность. Не знаю, о чём вы болтали, но он был действительно рад встретиться с тобой. Эй, аккуратней!       — Подожди. — От души похлопав ладонью по спине подавившегося бургером Джейка, Хисын наконец перестаёт сотрясать его лёгкие, переключаясь на колу: впихивает трубочку в бутылку и подносит к его губам. — В смысле «отдал»? Это же его главная работа, уверен, что ничего не напутал?       — Картина твоя, Джейк. — Дождавшись, пока парень выпьет достаточное количество колы, Хисын отставляет её в специальный держатель, вытирая намокшие от конденсации ладони друг о друга — Его выставка была заранее провальной. Уверен, в сети уже тонна отзывов о его дерьмовой работе от важных критиков, а то, что картина понравилась хотя бы тебе это… хорошо, наверное. Так что, да, спасибо. — Хисын на удивление показывает немного эмоций — скудных, но всё же настоящих. Ему, в отличии от Джейка, просто немного некомфортно, а вот Джейку совсем не немного и совсем не некомфортно. Чувство почти идентично тому, что он испытал при первом взгляде на работу, — несправедливое разочарование.       — Но почему провальная? Я, конечно, не эксперт, но всё не было так уж плохо. Это же его первая выставка, зачем кому-то намеренно поливать его грязью? Мазки точные, анатомические пропорции тоже, да и чувства картина вызывает чувства, и…       — Потому что Чонсон должен быть политиком, а не художником. Его отцу это не нравится, — обрывает монолог Джейка Хисын, отвернувшись к окну.       Что ж, это хоть с запоздалостью, но заставляет его заткнуться. Доедать бургер нет больше аппетита, картошка остыла, соус потёк, кола выпустила все газы и стала абсолютно безвкусной. Джейк сворачивает в пакет остатки еды, замечая, наконец, что они уже около квартиры Хисына.       — Я могу идти? — Находиться тут слишком тяжело.       — Поднимись и выспись, Джейк. Я же сказал, что ты можешь оставаться, почему не приходил? — Хисын мастерски копирует его раздражение, доставая картину с заднего сидения и впихивая её в руки Джейка.       — Следишь за мной, что ли?       — Мечтай. Догадался. — Джейк открывает дверцу, выбираясь по ступеньке из высокой машины и держась за плоский квадрат, как за новорожденного ребёнка, обращаться с которым не умеет ещё пока никто.       — Ладно, спасибо. — Остаться всё-таки придётся тут: метро уже не ходит, а денег на такси в обратную сторону на окраину попросту не хватит.       — В нижнем шкафу в ванной есть морская соль, насыпь граммов сто и полежи хотя бы минут сорок. Ешь почаще и высыпайся — в твоих мешках под глазами можно конспекты носить, — недовольно вещает Хисын, пока окошко с помощью кнопки не закрывается перед Джейком вплотную.       Кивнув больше самому себе, он идёт к подъезду, и, только когда входит внутрь, машина Хисына наконец отъезжает.       Игнорируя наставления доктора Ли Хисына, полное имя которого Джейк узнал сегодня от кого-то слишком примечательного (настолько, что даже не запомнился ни пол, ни голос, ни контекст, но Джейк помнит, как удивился, потому что Хисыну это очень шло), он поднимается наверх.       Вместо ванны, душа и хотя бы умывания Джейк сразу же поднимается на второй этаж. Усаживается на кровать лицом к окну, поздоровавшись со звёздами, и распечатывает картину — он подолгу её рассматривает, боясь и в то же время желая коснуться нежных мазков. В этом её парадокс и незабываемость — нарисована она с огромной нежностью и любовью к этому несчастному существу.       Поглядывая на неё, Джейк прислушивается к своим противоречивым чувствам, записывая в заметки набросок отзыва. Тогда, в первый раз, картина вызывала негативные чувства, а сейчас… почти какую-то родительскую нежность.       Найдя в сети выставку, Джейк читает уничтожающие комментарии, надеясь только на то, что Чонсон не из тех, кто сдаётся просто так, и что он ещё будет пытаться, что кому-то так же, как и ему, вдруг станет тяжело дышать от нахлынувших чувств.       Загружая комментарий почти в три тысячи символов под утро, Джейк его даже не перечитывает, боясь того, что сказал что-то лишнее и неуместное. Он не затрагивает технику, потому что не знаком с ней, не говорит о тенях и смене цветов, как все остальные, — он говорит о том, что чувствовал, и это будоражит его куда сильнее, чем идеальные шедевры Лувра.       А спит Джейк хорошо — опять с пряничными человечками, опять где-то там, где законы гравитации совсем другие.