весь в твоих поцелуях

      Свои конспекты Джейк прочесть не может: они все исчерчены не его почерком. Разорванная пополам книга пестрит в груде мусора на его парте, на стуле маркером ровно и привычно выведенное излюбленное «шлюха».       Обычно Джейк ходит куда бы то ни было со своими вещами, прижимая рюкзак к животу: туда, где удары ощущаются особенно ярко, со вспышками. Но с ним что-то не так. Уже пару дней.       Первый экзамен катастрофически близко — уже завтра. Возможно, причина постоянной нервозности в этом. Может, именно в том, что Джейк каждую ночь замечает кровь на руках — виноват дурацкий экзамен, на который он тратит все свои силы.       — Смотри, смотри.       Как только Джейк, взяв мусорное ведро из угла классной комнаты, возвращается к столу и принимается всё сгребать вместе с учебником и тетрадями, одноклассники довольно косятся, некоторые делают фотографии, даже не стараясь выключить вспышку или сделать свои действия хоть каплю незаметными.       — Хэй, бро, сегодня к твоему отцу его мамка не приставала?       — Отец сказал, в следующий раз прокатит её на капоте метра два.       Класс довольно смеётся. Джейк, вернув урну на место, садится на стул с уродливой надписью, доставая из кармана телефон. Наушники тоже приходится выбросить: мусор на парте щедро поливают пастой из сломанной ручки.       — Я вот подумал, что делать будем, если она к нам начнёт приставать?       Наушников больше нет. Хочется засунуть в уши хоть что-то. Может, карандаш? Или пойти поискать в аптечке вату? Нет, на всё это уйдёт слишком много сил — даже карандаш придётся искать.       — О, шлюхи многому могут научить, — они снова смеются. Учитель опаздывает. На Джейка пялятся, а у него из брони только капюшон, даже рюкзаком не прикроешься — его тоже приходится выбросить.       Телефон вибрирует в руках. Джейк медлит, прежде чем разблокировать дисплей. С недавних пор тем, кто пишет ему сообщения, становится ещё и Чонсон. Что с ним делать, как общаться, как поддерживать разговор? А нужно ли вообще? Джейк не знает, поэтому отвечает редко и коротко.       Хисын не говорит напрямую о том, что ему запрещено общаться с его друзьями, но это становится очевидным после перевода круглой суммы на счёт. Теперь, когда Джейк видит сообщение от Чонсона, его мозг рисует нули (для начала), а потом уже даёт вчитаться в текст.

«Чонсон»

Чонсон: Хочешь выпить кофе сегодня вечером?       Сегодня вечером хочется вскрыться — ну, это если уже на чистоту. Заходит преподаватель, давая Джейку возможность выдохнуть. Взглядов становится наполовину меньше, поворачиваться на заднюю парту и неудобно — шея заболит, — и много чести.

me:

Я буду занят.

Экзамен завтра.

      Быть грубым не обязательно, быть честным — тоже. Почему всё это Хисын оставил Джейку? Почему сам не сказал своему же другу, что они пара или что он его купил? В Чонсоне есть что-то такое, что Джейк объяснить не может, но это «что-то» в нём такое тёплое, такое нужное. Написать резкий ответ, отвернувший его навсегда, не получается. Не хочется потому что. И не потому, что он рассчитывает на что-то — это даже смешно. Но разве плохо хотеть быть рядом с людьми, с которыми тебе комфортно, что бывает достаточно редко? Чонсон: Удачи, уверен, у тебя всё получится Спасибо.       На следующем уроке Сону присылает селфи. Он всё-таки красится в розовый, а Джейку они решают вернуть шоколадный цвет. Ну, как решают — его и не спрашивают особо. Он приходит помочь с покраской, а уходит с новой прической: Сону его даже немного стрижёт. В целом, выглядит нормально. Не то чтобы Джейк хоть как-то оценивает свою внешность. Он просто знает, что есть красивые люди, и знал, что сам к ним не имеет никакого отношения. И этому он очень даже рад.       С последнего урока, как и всегда, уходит. Всё равно учительница корейского ставит ему пропуски, даже если он присутствует. Говорят, её муж ушёл к шлюхе, только вот весь мир на его матери не сходится. И жаль, что это никому не интересно.       За пределами школы дышать легче, даже несмотря на духоту. В толстой кофте быстро становится жарко, но Джейк не снимает её, даже когда царапины на руках начинают невыносимо жечь и требовать внимания. То, что он успел сделать с запястьями всего за пару дней, удивляет даже его, но не настолько, чтобы прекратить. Утром он думает, что это плохо, — ночью царапает кожу снова.       Выйдя из аптеки с упаковкой заживляющей мази и бинтов, отвечает на звонок. Ещё вот только Хисына для полного счастья не хватало.       — Привет. Можешь сейчас приехать ко мне? Или в течение часа?       Нет, нет и нет — так и хочется крикнуть в трубку и сбросить. Но у них вроде как уговор, солдат пока ещё не может дезертировать.       — Ладно, скоро буду.       В парке косятся прохожие, когда Джейк, задрав рукава, обрабатывает руки прямо на одной из свободных лавочек в теньке. Забинтовав, выбрасывает остатки в урну — не тащиться же с этим всем к Хисыну.       Без наушников так же тошно, как и с ними. Только в них он сам себя отгораживает от чужих голосов и просьб, а без них против воли приходится всё это слушать. То, как девушка мурлычет с парнем, обещая вернуться сразу же после маникюра. То, как бабуля орёт на весь автобус внучке, почему она не взяла кимчи, мол, точно не забыла, точно оставила намеренно, так не нравится бабушкина еда, так стыдится её, вот неблагодарная! Когда усевшаяся рядом женщина начинает рассказывать мужу, как включать стиральную машину, Джейк давит на красную кнопку и выходит за два квартала.       Набрав код и зайдя внутрь, Джейк в прихожей видит дорогую пару обуви и бросает рядом свои растоптанные кроссовки. В гостиной пусто, дверь в ванную комнату приоткрыта, свет не горит. Джейк поднимается наверх, дёргая замочек кофты на груди. Первым делом замечает свою картину — Хисын её не переставляет с тех пор, как Джейк оставил её тут. Сегодня она удивительно пустая. Как фотография. Как то, что сделали за секунду, даже меньше, а не как то, на что потратили дни своей жизни.       — Привет.       Хисын тоже тут — примеряет рубашки у зеркала, выбирая между белой и между чёрной. Джейк даже хмыкает — вот всегда он такой.       — Нужно поехать на открытие ресторана отца. Не долго, у меня тоже завтра экзамен. — Взглянув на него через зеркало, как всегда оценивающе, Хисын всё же выбирает белую рубашку.       — Что мне там делать? Или опять спрашивать не будут?       — Иди сюда. — Хисын манит рукой — Джейк подходит, оставив замочек в покое.       Потому что за него берётся Хисын, дотянув до конца застёжки. Стянув с него кофту, которая цепляется за согнутые локти и которые Хисыну приходится придерживать, выпутывая его руки из рукавов, как маленькому ребёнку. Хисын замирает, взявшись за его запястье в чересчур резком жесте. Привычная ему безразличная расслабленность пропадает, он действительно удивлён и, может, даже каплю напуган.       — Ты хорошо обработал?       Джейк так же удивлённо пялится теперь в ответ. Разве, это первое, что спрашивают, когда видят такое? Привычка так или иначе приносить себе вред у Джейка давно, очень. Но все, кто случайно видит это, кривятся в отвращении, называют больным придурком, ну, или особо небезразличные спрашивали, зачем всё это. Джейк сразу был готов к тому, что Хисын рано или поздно увидит, и даже ответ приготовил — «не твоё дело».       Но… что с ним вообще такое?       — Не трогай.       Когда Хисын начинает разматывать бинт, Джейк вырывает запястье, отходя на шаг назад.       — Позволь посмотреть, вдруг придётся зашить? — Хисын делает шаг на встречу, и сейчас он такой настойчивый, что даже пугает.       — А что, зашьёшь? — Джейк рассчитывает на что угодно, но не на утвердительный ответ.       — Да, только дай посмотреть.       Его беспокойство тоже замечает только сейчас и даже какую-то просьбу, которую обычно не говорят вслух, но на неё очень надеются. Это, чёрт возьми, сбивает с толку! Что вообще творится у этого Хисына в голове? Что ему нужно?! Зачем он постоянно делает шаг навстречу, а потом два назад? И почему он, мать его, с каждой секундой становится всё более напуганным? И откуда у него вся эта медицинская практика?       — Ты уже делал это раньше? — Джейку не нужно знать много — ему бы знать только причину такого поведения, ведь это точно не он, не из-за него, не его бинты заставляют показать эмоции.       — Да, — Хисын кивает, гипнотизируя запястья Джейка. Вдруг это поможет, и он магическим образом согласится себе помочь?       — Так ты медик или кто? Кого ты зашивал? Скажи.       Джейк прижимает руки к груди, Хисын встречается с ним взглядом. Взвешивает «за» и «против» довольно долго, нервно сжимая кулаки, в конечном итоге, запуская их в карманы брюк.       — Близкий мне человек. Приходилось обрабатывать, иногда зашивать, бинтовать. Уверен, смогу даже переливание крови сделать. Так что обещаю, сделаю всё правильно. Дай, пожалуйста, руки.       У Джейка бегут мурашки, когда он всё-таки протягивает ему руку, а Хисын, взявшись за неё, облегченно выдыхает. Обрабатывают они долго, тщательно и молча. У Хисына есть медицинский пинцет, набор для зашивания ран, который он хранит в аптечке, припрятанной в кухонном ящике. Не той, из которой доставал бинты и пластыри в первый раз. Джейк уже знает слишком много — не хочет больше. Когда бинты аккуратно ложатся на его запястья, Хисын снова становится самим собой — так намного легче.       — Я сегодня буду прикасаться к тебе, ладно? Уже ходят слухи о наших отношениях, но слишком рано говорить о их серьёзности.       Джейк кивает, сняв школьную рубашку и сменив на ту, которую даёт Хисын. Ткань напоминает атлас, но чуть более грубая, зато прохладная и пахнущая чистотой.       Они, оба одетые в чёрные костюмы и даже в одинаковую обувь с белой полоской по кромке подошвы, едут в машине Хисына на открытие ресторана его отца.       Взгляд Джейка довольно часто возвращается к Хисыну. Он помнит его руки, помнит то, какими фарфоровыми и красивыми они были в той футболке, когда они уснули вместе. На них не было ни единого изъяна, что уж говорить про шрамы. Была всего одна родинка на сгибе локтя — и всё. Значит, он не соврал. Действительно был человек, которому Хисын помогал избавляться от последствий и жить, и этот человек не он сам.       Джейк надеется на то, что этот человек всё ещё жив.       Сам же каждый раз обещает себе не делать так больше, потому что каждый раз всё сильнее и глубже, но такие моменты остаются в памяти только после как итог, как последствия. Он читает где-то на форумах, куда писали люди о своей проблеме, будто это помогает почувствовать им хоть что-то. Но Джейк абсолютно ничего не чувствует — даже боли. Только отвращение после того, как всё заканчивается. И дело ведь не только в царапинах, в привычке держать ладони над огнем, монотонно стучать костяшками о стены, коленом — о железные пруты на детских площадках, заставлять тело бродить по улицам, пока оно, обессиленное, не падает на подстилку и не отключается.       Дело в том, что однажды Джейк может даже не заметить, как сделает что-то сверх и по неосторожности умрёт. А всё, что у него пока ещё под контролем, хоть и мнимым — это его смерть. Он хочет умереть, потому что сам так решает, а не потому, что приходится или так выходит. Во всяком случае, Джейк на это очень рассчитывает.       На парковке уже нет свободного места, но для машины Хисына зарезервировано место железной табличкой «VIP». Ресторан с дурацким названием «Magnat» занимает приличное место на широкой улице. Его стены стеклянные, углы увешаны тёмно-зелёными растениями, контрастирующими с чёрными деталями интерьера снаружи.       Внутри мало что отличается — разве что жёлтое свечение подвесных ламп в виде лампочек даёт глазу привыкнуть и обосноваться в новом месте почти сразу же. Хисын, после того как придерживает дверь для Джейка, кладёт руку на его поясницу, так и оставляя её там. Они движутся между деревянных толстых столов на железных чёрных ножках, медленно, давая возможность редким гостям разглядеть их. Впереди у барной стойки, куда они направляются, людей больше всего.       Джейк не обращает ни на кого внимание, что и делает его похожим на всех остальных. Лофтовая музыка проносится мимо, всё, что замечает Джейк, — поглаживающие его пальцы, время от времени ощущающиеся на боках, на лопатках, на плечах, на пояснице. Умение абстрагироваться помогает Джейку дожить до восемнадцати лет. Так что он и сейчас воспроизводит в голове белый шум, отстранённо наблюдая за происходящим.       Кажется, Хисын здоровается (по меньшей мере) с сотней людей. Все они одеты в менее броскую одежду, но такую же дорогую. Тут есть даже дети — пару трёхлеток, которые ведут себя очевидно не так, как привычные Джейку трёхлетки. Эти дивные создания даже смотрят по-другому — свысока. И потому, что их держат няньки на руках, и потому, что это в их родословной.       — Хочешь выпить? — Хисын наклоняется к Джейку, прорываясь сквозь плотную броню. — Уверен, тут можно найти травяной чай.       — Ладно, давай. — Если он закроет рот чем-нибудь, особой надобности отвечать вообще не будет.       Спустя полчаса — или около того — переполненный зал оживляется, реагируя на появление высокой, худой женщины в белом брючном костюме. С ней в зал ресторана входит семейная пара, довольно известная, потому что с ними здороваются так же тепло, как и с идущей с высоко поднятой головой женщиной. За этим балаганом Джейк не замечает Чонсона, усевшегося на первый стул у двери.       — Пойдём. — Хисын, помогая Джейку, потому что касаться его входит в сегодняшний план, ведёт их прямиком к прибывшей женщине.       — Ты тоже тут! — она, взяв в изящные руки бокал с игристым шампанским, свободной рукой сжимает плечо Хисына.       — Как видишь, — отвечает он сухо, но с улыбкой на безразличном лице. — Хорошо добралась?       — Ты про перелёт или про ресторан твоего отца? — взяв мужчину под руку, с которым ранее поздоровался Хисын и который, скорее всего, является его отцом, женщина улыбается, легко прижавшись к нему щекой.       — Самолёт, судя по всему, приземлился удачно, — она думает, что это слишком смешная шутка, и смеётся, прикрывая рот ладошкой.       — Дорогой, чувство юмора у него от тебя. Всегда любила это в вас. — Хисын вместе с Джейком делает шаг назад, когда она пытается обнять сразу обоих: и мужа, и сына.       — Ладно, я со своим другом пойду, что-то аппетит разыгрался, — Хисын легко кланяется, однако его мать не обращает на этот жест никакого внимания — её внимание, причём не особо радушное, привлекает он — Джейк.       — А это кто? Здравствуй.       Её взгляд ощутимо проходится с ног до головы, кажется, удовлетворяясь увиденным. Вот почему Хисын лично подбирает ему одежду и даже обувь — тут не прокатил бы его слегка небрежный вид, присущий творческим личностям.       — Мой хороший друг, мама. Познакомься с Джейком. — Джейк кивает ей, чего она, конечно же, считает недостаточным.       — Друг? Почему я узнаю о нём только сейчас? — упрёк плохо скрыт за снисходительной улыбкой.       — Мне нужно было его к тебе в Америку привезти? К сожалению, Джейк боится летать, — мать Хисына намеревается возмущённо возразить, но отец зовёт её, так как подходят новые гости, с которыми они ещё не успели поздороваться.       — Когда я вернусь, нам нужно будет серьёзно поговорить, желательно дома.       После этого она отворачивается к гостям, а Хисын, ответив что-то насчёт его образования подошедшей и рассчитывающей на диалог молодой девушке, быстро её оставляет, перемещаясь с Джейком по залу.       От этих проходок, как по подиуму, уже кружится голова. Благо, среди абсолютной фальши Джейк не чувствует вообще ничего и просто поглядывает на часы, дожидаясь окончания вечера.       — Поздравляю с… — голос Чонсона врезается в спину Джейка, а когда он оборачивается, так вообще замолкает. — Джейк?       — Спасибо, присядешь? — Хисын кивает на кресло напротив.       — Ты покрасился, вот почему я подумал, что это ты, но в тоже время не ты. Забавно. То есть, красиво, тебе идёт. — Чонсон усаживается напротив, мягко улыбаясь глазами по-настоящему. На нём такой же приталенный костюм, довольно хорошая укладка, открывающая лоб, — это делает его более взрослым.       — Спасибо, — выдавливает из себя, старясь смотреть куда угодно, но не на Чонсона.       — Почему у меня такое чувство, будто ты не хочешь со мной общаться? — Джейк удивлённо вскидывает брови, а Чонсон продолжает в жалостливом тоне уже Хисыну: — Я звал его прогуляться со мной ровно одиннадцать раз и ровно одиннадцать раз гулял один. Как тебе удалось с ним подружиться? Я явно делаю что-то не так.       — Твои тоже тут? — Хисын, положив руку на спинку мягкого дивана позади Джейка, чуть её сжимает, равнодушно разглядывая барную стойку неподалёку и полностью игнорируя заданный вопрос. Кажется, у Джейка малиновые уши, он чувствует, как они нагреваются с каждой секундой.       — Вообще, не планировал. Хотел погулять, но кое-кто сказал, будто бы будет готовиться к экзамену, а перечить отцу не было особого желания, поэтому приехал с ними. Тут миленько.       Джейк ощутимо ловит камень в свой огород, поджимая губы. Хисын переводит взгляд с одного на второго, отмечая странное напряжение, а после, наверное, всё-таки спасает ситуацию.       — Мне тоже нужно готовиться, так что мы не на долго. — Чонсон, откинувшись на кресло, разглядывает Хисына с нечитаемым выражением лица.       — Слышал, Кей вернулся? Я его видел недавно в студии, — Чонсон, по-видимому, решает не усугублять. Ему явно что-то не договаривают, но, наверное, на это есть свои причины.       — Виделись, — Хисын отвечает легко, будто в тот вечер эмоциональный бардак произошёл совсем не с ним.       — Виделись? — Чонсон удивлённо вскидывает тонкие брови, то и дело бросая в сторону Джейка улыбки и взгляды. Они тут уже час. Сколько, мать его, ещё?       — Приходил, надеюсь, больше не явится. Сонхуна не видел? Говорил, что будет, его родители уже тут.       Их разговор плавно перетекает с темы на тему, потом всё-таки появляется Сонхун, который, естественно, не здоровается с Джейком — только со своими друзьями. Так как этот бал-маскарад даже и не думает закругляться, а красная лента, ведущая на кухню, всё ещё остаётся не перерезанной, Джейк достаёт телефон, отыскивая в скаченном файле экзаменационные вопросы с прошлого года. Всё полезнее, чем впустую тратить время.       Хисын иногда его касается легко и, наверное, неохотно: по плечу проведёт, за руку подержит, поправит волосы, его максимум — положить ладонь на коленку и сжать на пару секунд. В Джейке это привычно уже никак не откликается. Вернее — он чувствует все его касания, чувствует исходящее от него тепло и знает, что это тепло током не бьётся.       На столике появляется еда, в основном — закуски или блюда из меню в небольшом их формате. Изредка к ним прикасается только Чонсон. А ещё у их столика с подозрительной частотой ошиваются молодые и красивые девушки. Они бросают на Хисына кричащие взгляды, но все они остаются неуслышанными.       — Может, всё-таки поговоришь хоть с одной из них? Меня раздражает, мы словно в террариуме. — Сонхун, по-видимому, говорящий вслух то же, что и думает, вопросительно смотрит на севшую неподалеку девушку. Та смущается и отводит взгляд.       — Ты так ловко подбираешь ассоциации, даже не зоопарк, а чешуйчатые, так самокритично, — Чонсон, посмеиваясь, отпивает из бокала белое вино.       — Я сюда не для этого пришёл. — Хисын через плечо наклоняется к Джейку, заглядывая в его телефон. — Можешь вернуть назад?       — Это? — Джейк, задумавшись над ответом, не сразу понимает, о чём Хисын, но возвращает страницу чуть выше, на тридцать третий вопрос.       — Да, знаешь ответ? Причём тут Ли До и его жена? — Хисын хмурится, перечитывая вопрос, Джейк, чуть отодвинувшись, поясняет:       — Тут дело в родословной, просто нужно описать клан Леди Чой и то, как они взаимодействовали с королём.       — Слышите тяжкий вздох отчаяния? Это мой, — Сонхун подпирает подбородок одной ладонью, рассматривая вторую с длинными, заострёнными ногтями.       — Под стол поздно прятаться, но я, если что, прикрою. — Чонсон смотрит куда-то позади Джейка и Хисына, сочувствующе поджимая губы.       — Да что б… — еле слышно шепчет Хисын, но поздно — рука его матери изящно ложится ему на плечо, а милая девушка, которую она притащила с собой, низко им кланяется.       — Хисын-а, познакомься с Ми Хи. Бедняжка очень давно хочет с тобой встретиться, но так переживает, что я решила ей помочь. — Ми Хи бьёт ещё один поклон.       — Здравствуй, — Хисын ей кивает, на что девушка ярко-ярко улыбается.       — Ребята, как ваши дела? Так давно вас не видела, вы так возмужали. Чонсон-а, где твои милые щёчки? Ох, давайте отойдём, Ми Хи наверняка неловко.       Парни посылают Хисыну извиняющиеся взгляды, поднимаясь. Джейк же остаётся на месте, потому что Хисын сжимает его плечо рукой, всё ещё покоящейся на спинке дивана, как только он предпринимает попытку подняться следом. Его мама удивлённо смотрит на этот жест, Ми Хи усаживается на освободившийся диван.       — Хисын, отпусти его. Не украдут же парня в самом деле, — женщина нервно смеётся, прикрыв рот рукой.       — На то он и мой друг, мама, чтобы оставаться, когда ситуация совершенно не в мою пользу.       И Хисын кладёт ладонь на колено Джейка — его мать практически парализует. — Хисын, — больше она не смеётся. — Мама, — Хисын повторяет её тон, поглаживая ладонью мягкую ткань брюк.       Между ними будто бы проходят разряды тока, а между ними никто иной, как Джейк, чьё тело всё это пропускает через себя. Чонсон с Сонхуном неловко переглядываются, а Джейк даже не думает о сочувствии. Потому что… что в том, что мать привела тебе под нос милую девушку из обеспеченной семьи, плохого? Ровным счётом — ничего. Вот на этом и остановимся. Жизнь Джейка не легче, а его никто не бежит обнимать и утешать, даже мысленно.       — Пойдём поговорим. Немедленно, — тоном, не терпящим возражений или хотя бы мыслей о них; Хисын действительно встаёт — только за руку с Джейком.       — Я отвезу Джейка, потом поговорим.       — У твоего Джейка рук-ног нет? — её бледное лицо приобретает злостные пунцовые краски. Заправив прядь выбившихся волос из тугого пучка, она улыбается Ми Хи, как бы очень извиняясь за происходящее. — Солнышко, поболтаете в другой раз, у моего сына сегодня отвратительное настроение. Буду ждать дома, Хисын.       По мере того, как она отдаляется, дышать становится всё легче и легче. Держа Джейка за руку, Хисын ведёт его к выходу. За ними увязываются Чонсон и Сонхун.       — Хочешь, я его отвезу? Может, лучше сразу же поговорить? — Чонсон накидывает варианты, на которые Хисын не обращает внимания.       Воздух на улице тёплый, в пиджаке находиться жарко, но в машине станет прохладнее. Хисын сжимает пальцы Джейка, сам того не замечая, чем приносит лёгкую боль. На парковке машин убавляется, но почему-то всё ещё людно. Открыт большой автобус — из него выносят музыкальное оборудование, снуют туда-сюда девушки в блестящих костюмах, курящие неподалеку мужчины их разглядывают.       — Итак, давайте уясним. — У своей машины Хисын тормозит, разворачиваясь к немного взволнованным друзьям. — Я собираюсь встречаться только с Джейком. Пока наши отношения не дотягивают до среднестатистических, но мы стараемся узнать друг друга. Так что, если опять притащите меня на свидание вслепую, считайте мы больше не друзья.       — Ты что несёшь? — Сонхун морщится, бросая взгляд на их сплетенные руки. — Забыл, откуда он? Напомнить? Да ладно он, а ты-то куда?       — Что? — Чонсон моргает, потрясённо выдыхая. — Кто кого откуда взял, что вообще происходит?       — Из борделя какого-то. Меценат хренов. Похоже, последние мозги отбил, — Сонхун отступает на шаг, запустив руку волосы. — О себе не думаешь, мог бы хотя бы о нас побеспокоиться. Когда его репутация всплывёт, мне что репортёрам отвечать? А тебе? Твоим родителям? Ты же прекрасно знаешь, что начнётся, Хисын. Давай сойдёмся на том, что у тебя совершенно нет чувства юмора, и тихо вернёмся внутрь?       — Я не шучу, — капелька надежды, которая всё же вспыхивает в глазах Сонхуна, теперь оказывается нещадно потушенной ледяным тоном, как речной водой. Сонхун так сильно сжимает челюсть, его скулы могут пробить кожу с внутренней стороны.       — Хорошо. Ладно, — цедит он металлически. — Хочешь с ним встречаться? Пожалуйста, но не приближайся тогда ко мне.       Сонхун, на секунду взглянув на Хисына, разворачивается и уходит. Хисын всё это ровно переносит, даже гладит большим пальцем костяшки Джейка, который ни за что на свете не хотел бы оказаться на месте Хисына. Чонсон долго подбирает слова, долго пытается скрыть отвращение и недоверие, которое так или иначе проскальзывает на его лице.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает он совсем тихо, заглядывая Хисыну в глаза, — Из-за брата? Думаешь, помо…       — Заткнись. Тебе не обязательно знать причины и уж тем более вспоминать его. Просто скажи: уходишь или нет? — Хисын обрывает его жёстко, но терпеливо дожидается ответа.       — Я не знаю, — честно выдыхает Чонсон, низко опустив голову, а когда поднимает её, смотрит уже на Джейка. — Это… правда?       — Про бордель? Ну, формулировка, конечно, немного не та, но суть в принципе одна, так что… да. — Джейк пожимает плечами, чувствуя, как груз с них летит с приятным свистом. Он наконец-то говорит об этом. Признаётся тому, кто вызывает крошку симпатии, и тому, от кого этой симпатии больше никак не получить.       Джейк видит, как сменяются его эмоции, видит, как ему сложно понять и принять это, и, вопреки ожиданиям, не чувствует обиды или унижения. Он просто принимает выбор человека, на который всё равно никак не сможет повлиять.       — И тебя это устраивает? — Чонсон выглядит на удивление побитым. Будто он тут жертва обстоятельств. Будто это его сватают каждый день, будто это его только что бросил друг, будто это он продал своё тело за сто тысяч. Даже смешно.       — Абсолютно. Меня вообще мало что устраивает в жизни, но это, — Хисын поднимает их сомкнутые руки, — абсолютно.       — Я понял. Конечно, я останусь с тобой, просто… я немного шокирован. И мне нужно о многом подумать. И поговорить с Сонхуном. Веди аккуратно, ладно?       Хисын кивает, и Чонсон уходит, хотя вроде как обещал остаться. Хисын отпускает ладонь Джейка, сразу же отворачиваясь к машине. Джейк только сейчас замечает его напряжённые плечи и сбитое дыхание. Несмотря на то, что Джейку сейчас легко, даже очень, а Хисыну нет, он не чувствует садистского удовольствия.       — Слушай, может…       — Обними меня, — перебивает Хисын, так и не дослушав, а Джейк вообще-то собирается позвать его поесть токпокки — самые острые в мире. Да, по-дурацки, это совершенно перечит его изначальным намерениям держаться подальше, но… Джейк привык быть один, а Хисын — нет. Вот в этом причина, а не в том, что ему хочется его поддержать.       — Что? — Хисын, развернувшись, делает шаг ещё ближе, практически вплотную. Джейку приходится немного запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.       — Обними. — И Хисын притягивая его за плечи к себе. Охватывает руками за них и дышит запахом его волос. Джейк, совершенно растерянный, стоит так, пытаясь заставить себя думать и искать причину.       — Там кто-то стоит? Из гостей? — озвучивает первое пришедшее на ум.       — Да. Поэтому обними меня тоже, — шепчет, не вдаваясь в излишние подробности.       На небе появляются первые звёзды, когда Джейк ведёт по бугристому позвонку Хисына, перемещая обе руки на лопатки и оставляя их там. Хисын крепче обнимает, практически вжимая его в себя. Джейк чувствует его дыхание, слышит его сердцебиение и чувствует исходящее от тела тепло, а после закрывает глаза.       Хисын, как огромный пряничный человечек, с которым Джейк пару раз бороздил просторы космоса. Чувство такое знакомое, пусть и сталкивается он с ним впервые. Они просто обнимаются, потому что кто-то там наблюдает за ними и потому что от этих объятий Хисыну становится легче. И Джейку почему-то тоже. Трудно вспомнить, когда он делал это — когда ему было так тепло, когда не было страшно или противно.       Джейк уже понимает, в чём их сходство: они никогда не показывают своих настоящих чувств. Джейк ловит их атакующие приходы, как огненные шары, голыми руками и обжигается всякий раз, но всё остальное время никаких шаров не видит и не слышит.       А Хисын всегда с ними. С белыми и чёрными. Говорить или нет. Остаться или уйти. В нём эта двойственность видна с первого взгляда, а сейчас только прочнее обосновывается, как заключительная характеристика. Он много чего чувствует, но ещё больше скрывает.       — Хочешь поесть? — Хисын отстраняется первым, касаясь дверцы машины и выравнивая эмоции до привычной расслабленности.       — А ты? — Джейк обходит машину, подмечая, что парковка снова пустеет.       — Хочу молочного чая из жестяной баночки, — Джейк хмыкает, отворачиваясь к окну. Чая ему из жестяной баночки. Может, ещё и чокопай в микроволновочке разогреть и вилочкой помять?       — Ты ешь острую еду?       — Насколько острую?       — Всё понятно, — Джейк тихо посмеивается, Хисын улыбается, выезжая из парковки на оживлённую дорогу.       — Останешься?       Вообще, сегодня больше обычного хотелось уснуть на мягкой кровати, перед этим вдоволь насмотревшись на звёзды. Да и форма Джейка осталась в квартире, без неё на экзамен точно не пустят.       — Да. Только останови у магазина.       Хисын находит первый попавшийся круглосуточный, паркуется у жёлтого зонтика и вместе с Джейком заходит внутрь. Джейк идёт сразу же к стойке с рамёном, берёт один китайский с морепродуктами и, подумав немного, поднимает такой же, спрашивая Хисына:       — Будешь?       — Что это? — Хисын заглядывая через плечо и прищуривается, пытаясь прочесть китайские иероглифы.       — В смысле «что»? Рамён. Ты что, рамён не ел никогда? — Джейк скептически на него смотрит, пока Хисын, забрав пачку из рук, всё же читает. Так он ещё и китайский знает?       — Может, и ел, но точно не помню.       — Офигеть. Иди, сядь, я сейчас приготовлю. — Джейк подталкивает удивлённого Хисына к столику у окна, тот немного упирается, но всё же садится.       — Прямо тут? Так вообще можно?       — Помолчи.       Джейк ставит чайник, идёт на кассу, оплачивает две упаковки рамёна, два молочного чая и упаковку кимчи. Когда он возвращается, Хисын послушно сидит на месте, молча наблюдая за действиями Джейка. А Джейк открывает крышки, наливает в пластиковые ёмкости кипяток, прижимает крышечки одноразовыми палочками. Потом открывает упаковку пряного кимчи, открывает жестянки с напитками и даже салфетки подсовывает Хисыну, который как в музей попал — разве что изо рта не капает.       — Пробуй. Или подуть? — Хисын закатывает глаза, Джейк, открыв его и свой рамёны, довольно вдыхает тёплый, идущий от набухшей лапши пар. — Ну как?       У Джейка набитые щёки и вполне отличное настроение. Особенно после того, как Хисын, набрав на палочки небольшое количество лапши, осторожно её пробует, а потом удивлённо смотрит на Джейка, наматывая вторую порцию с гораздо большим энтузиазмом, чем первую. Они едят молча, наслаждаясь едой. Хисыну не нравится кимчи сверху, которое положил Джейк, поэтому маленькую пачку он доедает сам. Животы быстро наполняются шипучим напитком вдобавок, и на пару минут не остаётся ничего, кроме сытости и приятной усталости.       — Ну как? — Хисын, доедая остатки, довольно дёргает ногой под столом. Джейка забавляет сама картина красивого парня, в дорогущем костюме в круглосуточном магазине, который впервые ест лапшу быстрого приготовления. Поэтому он даже не пытается скрыть веселья.       — Нужно купить домой. Какие твои любимые вкусы? Или взять всех по два? Хотя это же только одна торговая марка, а остальные как?       — Ты осторожней с этим, сам же видел, сколько фигни в составе, — Джейк смеётся, спрыгивая с высокого стула.       Убирают они со стола вместе, а перед тем, как выйти, Хисын всё-таки возвращается и покупает пять пачек такого же рамёна и пачку кимчи.

***

      После душа тело Джейка расслабляется окончательно. Переписываясь с Сону, который желает удачи и говорит, мол, мамочка всё равно будет гордиться любым результатом экзаменов, Джейк уже чувствует, как засыпает. Звёзды в окнах мигают, светятся, будто у них сегодня случилось что-то очень хорошее.       Когда Хисын забирается под одеяло, Джейк уже с трудом может открыть глаза. Хисын ложится на бок, в этот раз лицом к Джейку: у него влажные волосы и очень тонкие ключицы, выглядывающие из-а воротника футболки. Они просто разглядывают друг друга без какого-либо подтекста, но Джейк вот-вот уснёт, поэтому сонно бурчит мешающий ему уснуть вопрос:       — Почему ты не сказал им правду? Они же твои друзья. — Хисын не раздражается, как ожидал Джейк, а наоборот — выдыхает, придвигаясь чуть ближе.       — А ты? Ты тоже не сказал Чонсону правду, хотя у вас довольно неплохие отношения.       — Я и сказал.       — Но это не правда. Вернее, не та, которую видишь ты. Ты подтвердил его слова, рассчитывая на худший результат, и ты его получил. Если бы ты сказал, что в действительности произошло и как мы познакомились, уверен, он бы тебя понял и даже утешил. Это же Чонсон.       — Значит, ты тоже предпочёл самый худший исход?       — Да, с ним проще справляться. Это же максимум, промежутки мне ни к чему. А теперь спи, Джейк, и постарайся хорошо сдать свой первый экзамен.       — Ты тоже.       Отвечает, уже ощущая тёплые объятия сахарного человечка. В этот раз у него ритмично бьётся сердце, подстраиваясь под сердце самого Джейка, и вскоре этот ритм напоминает мелодию одной очень старой песни, которую Джейк очень любил давным-давно. Лёгкую, невесомую, полную возвышенных переходов и высоких нот. Под неё бы пьесы ставить. Или влюбляться. Или засыпать. Только не вечными сном: завтра как-никак первый экзамен.