весь в твоих поцелуях

      Пахнет варёной кукурузой. Причём сильно пахнет, на грани «пахнет» и «уже воняет». Джейк сканирует одинаковые серые двери на втором этаже, будто бы так может распознать того, кто решил, видимо, в этом запахе удушиться. Джейк просто хочет посидеть на ступеньках, но точно не в этот раз.       Внутренний двор представляет собой гробик: стенка, стенка, стенка, открытая крышка. Через эту крышку часто закатывается солнце, разливается по лужам от постоянных стирок бабуль в красных огромных тазиках. Они всё время хлюпают водой: то выстирывают затхлые одеяла, топча их ногами, — их спасти может только кремация, никак иначе; то с утра до вечера моют капусту, рыбу, перебирают моллюсков, хлещут шершавыми руками детские попки — брыкающиеся тельца так и норовят выпрыгнуть из этих многофункциональных тазиков обратно в грязь. У Джейка, кстати, никогда не было бабушки или дедушки — у Джейка вообще никого нет. Только мама.       Хотя, возможно, и её тоже никогда не было.       Джейк глядит на бабуль, которые что-то там бурчат друг дружке на быстро вьющихся вокруг внучат, что разобрать, кто чей… задача непростая, как в «Унесённые призраками». Тихиро Огино, выбери среди рявкающих, жирных свиней своих родителей.       А их там и нет.       Бабули, смотря на Джейка дольше секунды, считают его извращенцем, вернее — педофилом, и лучше бы ему вообще глаза выколоть, раз из квартиры не получается выселить даже после помощи домоуправляющей. Так что смотрел он на них крайне редко, а зачем — и сам не знает.       Ржавая дверь пропускает внутрь, Джейк снимает кроссовки, удивлённо глядя на вздымающийся бугорок под красной тканью футона. Чтоб наверняка, достаёт телефон и проверяет время — без пятнадцати шесть вечера. На всякий случай оглядывается. Нет, квартира точно их. И мать его — там, на футоне. Но она никогда не бывает дома в такое время. Тем и прекрасна их безмятежная жизнь — сталкиваются они друг с другом крайне редко и крайне мало. Она приходит — Джейк уходит. Всегда. Но вот она прямо тут, и Джейк впервые теряется. Что ему делать? Уйти? Вернуться, когда её уже не будет? А как он узнает, что её больше нет?       Джейк пялится на футон так, будто он в любую минуту может и его засосать. Он уже берётся за ручку на двери, но мать садится резко, будто её за нитки дёргают.       Бежать вот так вот было бы позорно, поэтому Джейк делает вид, что в этом ничего такого нет. Ну, она всегда дома, когда он возвращается из школы. Ага. Усевшись в углу, он в сотый раз мысленно даёт себе подзатыльник: опять забыл купить наушники.       В форме слишком быстро становится жарко, в кофте — ещё хуже. Но Джейк не двигается так же, как и не двигается она. А ещё этот чёртов капюшон. Джейк будто бы в бане сидит — сейчас его голова точно отключится. Причём первой. За ней свалится на бок тело, а мама выпьет воды и уйдёт, даже не удосужившись набросить мокрую тряпку на голову.       — Время-то сколько? — вдруг хрипит она, хватаясь руками за горло. Руки у неё жилистые и совершенно некрасивые.       Джейк дёргается, сбрасывает капюшон, достаёт телефон из кармана и молча поворачивает экраном к ней.       — Шесть утра? — она щурится, не веря тому, что видит, а потом, повторяя вслух «восемнадцать», как-то рвано выдыхает, хватаясь скрюченными пальцами за спутанные волосы. — Вечера, блять.       Вот теперь уже в шоке от происходящего оба — слава кому-то там. Теперь, когда чувство ошибки красной лампочкой мигает не только у него, Джейку становится даже спокойно. Вопреки лёгкой панике и намерению быстро собраться и встать, её тело будто бы не поспевает. Подвижные руки выпутываются из влажной постели, она даже летом укрывается с головой, но вот нижняя часть нещадно делает попытки подняться абсолютно бесполезными. Джейк отворачивается, давая ей возможность разбираться со своим же телом самостоятельно.       Пока мать шуршит тканями, скребётся по полу, двигаясь невыносимо медленно к раковине, Джейк заходит на официальный сайт школы. В личном кабинете результаты должны были появиться ровно в шесть вечера. По случайному обстоятельству случайных событий случайных жизней Джейк заходит в личный кабинет, пока его мать жадно пьёт воду прямо из крана. Ну и чем не семейная идиллия?       Пальцы стучат по корпусу экрана, надавливая до побелевших подушечек, пока ровное кольцо загружает результаты. Не нужные, по сути, потому что… куда он с ними?       Показывать работодателям в круглосуточных? Но без них Джейк вряд ли бы дожил до сегодняшнего дня. За это он себя даже каплю уважает. Кто-то там говорил, мол, умирают все, а вот жить может не каждый живущий. И этот «кто-то» чертовски прав. Цепляться за жизнь — дело совершенно неблагодарное, тем более, когда эта жизнь — мчащийся на максимальной скорости новенький экспресс, а ты на ней — заводской стикер, держащийся на тонком слое клея. Никто никого не спрашивает, когда и нужно ли вообще рожать. Никто никого не спрашивает, когда, как и кто будет умирать. Мир, по сути, — сплошная помойка, куда накидали миллиарды людей и заставили функционировать. И было в этом что-то обычное, бессмысленное и успокаивающее.       Хорошо даже, что никакого смысла нет, кроме того, в котором ты носишь своё тело изо дня в день, показываешь ему что-то новое или избитое старое и живёшь — просто, как можешь. Если не можешь, всё равно живёшь, но об этом лучше не думать.       Джейк не сразу замечает открывшийся файл, видит своё имя в самом начале, а после быстро листает вниз. Последняя страница дёргается, возвращаясь к подписи школы, её штампов и итоговой оценке — восемьдесят восемь. Восемь и восемь. Но не шестнадцать. Две бесконечности.       Джейк пялится на цифры за гуманитарный экзамен, покусывая губу и не зная, что ему с этим делать. Радоваться? Ведь оценка действительно хорошая, и, если он сдаст технические предметы и иностранный язык на примерно такие же баллы, шанс поступить в приличный университет будет даже у него. Стоп. Про университет это он, конечно, загнул. Но радости почему-то нет. Действительно, почему? Ох, ну, может, потому что то, что держало его на плаву, закончится через две недели, и тогда… и что будет тогда — он думать не хочет.       Но Джейк должен себя похвалить. Хотя бы он. Было сложно, но он справился, а скоро так вообще рожи (хрен знает, каких одноклассников по счёту) не увидит вовсе. Если вообще не увидит. Но и об этом тоже не стоит думать.       Джейк оборачивается случайно, просто потирая шею, из-за чего ему приходится повернуть голову и встретиться взглядом с матерью. Она быстро перемещает взгляд на стену напротив себя, резкий поворот головы укрывает её лицо волосами.       — Сколько ещё? — голос у неё уже не так хрипит после выпитого литра воды. Она, как чудовище после поцелуя, — потихоньку превращается в человека. А в какого — это уже не важно.       — Что «сколько»? — Джейк подыгрывает, будто бы не замечает её взгляд.       — Экзаменов.       Если бы Джейк сейчас пил или ел, то подавился бы и умер. И прощай, диплом, гори синим пламенем.       — Два. По понедельникам. Потом выпускной. Тоже в понедельник.       Джейк не знает, зачем отвечает на вопросы, которые ему никто не задавал. Да и мать зачем-то кивает, будто эта информация ей нужна. Оттолкнувшись поясницей от столешницы, она направляется к ванной комнате, скрытая за копной волос.       Есть такой комикс «Я и мой сосед-призрак». Там парень заселяется в дом, обнаруживает в нём призрака, у которого есть странная особенность. Он, вернее — она, громко плачет и бросается вещами, когда парень пытается уйти: по делам, в магазин, на работу — не важно. Так что ему приходится остаться. Навсегда. И полюбить её, ущербную, ущербным своим сердцем. И умирают они в разные дни — призраки ведь вообще не умирают. Она питается его ущербно любящей душой и довольно засыпает. Не умирает — просто засыпает. Навсегда.       — Мы переезжаем? — она машет неопределённо рукой, хватаясь за дверь ванной.       — Никуда мы уже отсюда не денемся.       Может, Джейку кажется, а может, она действительно делает акцент на «мы». Она, бывает, пропадает — неделями, но не дольше трёх. И всегда возвращается. Чего она никогда не делает, так это не находится вечером дома и не касается Джейка. Вот если бы ко всему ещё и добавить её кожу, вдруг коснувшуюся чего угодно — хоть волос, — Джейк бы подумал, что начинается быстро добирающийся до их дома пиздец. Ядерное оружие массового поражения уже сваливается на Хиросиму (версия два-точка-ноль). И скоро от них останутся только гниющие остатки кожи. И мама, которая никогда мамой не была, выбирает вот такой вот способ попрощаться.       Да Джейку бы книжки писать. Апокалиптические причём. Где все дохнут. Кроме животных. Животные потом захватывают земли и начинают новую эру цивилизации. Правят миром, конечно же, кошки.       И пока Джейк не доходит в своих чересчур философских размышлениях до дурки, он очень быстро переключается на вибрирующий телефон.       — Ну, что там? — улыбку Сону Джейк чувствует через экран, поэтому отодвигает его подальше.       — Восемь плюс восемь.       — Шестнадцать? — Сону поражённо выдыхает, но тут же прокашливается, продолжая нарочито радостным тоном. — Ну, шестнадцать — это тоже ничего. То есть, не думал, что ты настолько тупой, но я же после этого не отрекусь от тебя, верно? Дети на то и дети, чтобы любить их, даже без мозгов. Ну так что?       — Что? — Джейк кусает губу, которая так и норовит расплыться в чём-то там улыбчивом.       — Купить тебе что? Это был гуманитарный экзамен, да? Надеюсь, ты технарь. — Сону шуршит там чем-то — похоже на пакеты или какую-то плотную бумагу.       — Хочешь что-то купить мне? — Джейк хмыкает, перекатываясь к коробке с вещами. Пока матери нет, нужно быстро переодеться. Перед ней делать это странно и неловко.       — Давай, собирайся. Я в бар сегодня, а до этого можем пошариться по магазинам. Выберем парные футболки? — Джейк хмурится: понедельник же, зачем ему в бар, но с расспросами не лезет, быстро меняя школьную рубашку на серую футболку.       — Тогда я не приду, — Джейк одной ногой уже в кроссовках.       — Ну, ладно, парные не будем брать, возьмём обычные, ок?       Ок, наверное. Оборачиваясь на входную дверь и искренне рассчитывая на то, что, когда вернётся, всё будет по-прежнему, он уходит, блуждая по закоулкам до автобусной остановки.       Покупать наушники в ларьке — так себе идея. Звук не чёткий, а если коснуться провода у основания входа так звук вообще пропадает. Но это всё же лучше, чем ничего. Джейк листает фонотеку, пытаясь вспомнить песню. Вот зачем он её снова вспоминает и снова не может забыть? Помнит только мелодию и то, что она, скорее всего, на английском — тогда ещё совершенно на непонятном для него языке. На этой карте памяти она вряд ли когда была, а старых у Джейка не остаётся. Он заходит в Ютуб и вбивает «top songs две тысячи седьмого — две тысячи девятого». Двухчасовые подборки проматывает, почти уверенный, что это никакая не top song, а самая обычная, которую он услышал по телевизору.       Шагая по улице к торговому центру, он всё ещё листает подборки, проматывая курсор. Когда замечает, что проходит нужную дверь, прячет телефон в карман, вытащив перед этим полудохлые наушники.       За круглой дверью — такой же холл со скамейками для ожидающих и искусственными пальмами. Видать, для ценителей тропической флоры.       Когда рядом с Сону Джейк видит и Ники, то даже не удивляется. Он уже по меньшей мере предпринимает сотню попыток притащить его с собой, но венчается успехом только одна и только сейчас. Джейк подходит ближе, прокашливаясь, так как слушать чужую беседу у него совершенно нет желания.       — Приветик, держи, — Ники, сидящий на лавочке и уткнувшийся в свой телефон, только дёргает головой в знак приветствия, а Сону, находящийся рядышком, поднимается и протягивает Джейку ромашку.       — Э… спасибо? — Джейк забирает её, не зная, что делать дальше. Может, вернуть?       — Он её на клумбе сорвал и нас чуть не оштрафовали, — будничным тоном поясняет Ники, а Сону закатывает глаза, поправляя прядь розовых волос. Или как он говорит — нежно-розово-пудровых волос.       — Спасибо, — уже более уверенно говорит Джейк, за что Ники, всё же оторвавшись от телефона, косо на него смотрит, а Сону радостно улыбается. Его вообще заставить радоваться очень легко. Просто нужно похвалить и сделать вид, будто бы находишься на его стороне. А между этими двумя Джейк особо и не выбирает — сдался ему этот Ники, даже если Сону без него дышать не может.       — Пойдёмте, — Сону поднимает Ники за руку, пока он нехотя встаёт; Джейку приходится двигаться за ними к эскалатору.       Сону обнимает руку Ники, трётся о неё щекой, зарывается носом в ярко оранжевую ткань футболки и… реально ли он не замечает, как глубоко на это всё Ники плевать? Джейк вот замечает, и ему хочется по-глупому стукнуть Ники по голени. Или в живот. И обязательно ногой. А вот Сону совсем не хочется приложить головой о дверь какого-то магазина. Он что, виноват, что не получает и одной сотой от того, что отдаёт?       — О, нам сюда. — Сону сворачивает в магазин с яркими женскими вещами на витрине. Они за ним.       Ники не обращает внимание на то, где они, — у него, наверное, переписка с самим президентом, естественно, конфиденциальная, он не даёт заглянуть Сону, высоко поднимая руку, пользуясь преимуществом в росте.       — Хочешь померить? — Джейк от нечего делать разглядывает футболки на столе скидок, у одной из них, белой и какой-то чересчур мягкой, вырезано сердечко на верхней части груди — у девушек вырез, наверное, между грудью должен быть. Окантовка розовая, ещё и с бусинками.       — Да, — Сону забирает протянутую Джейком футболку, задержавшись на секунду на наклеенных пластырях: там остаётся только пару царапин, но всё равно лучше прикрыть.       Сону уходит в раздевалку, и плевать, что в женскую; работницы зала смотрят на них, выстраивая логические связи: скорее всего, Ники (так как самый высокий) их содержит. Сону в роли пассива, а Джейк… ну. Взглянув на их лица ещё раз, уже понимает ответ — он, будучи в растянутой футболке, таких же джинсах и долговечных кроссовках, тут лишний. Ой, скажите ему, чего сам он не знает, а то это даже как-то скучно.       — Та-да! — эффектно отдёрнув шторку, Сону выходит в этой самой футболке с крошечным сердечным вырезом и вертится вокруг себя, высоко задрав руки. — Ну как?       — Нормально, — бурчит Ники, на секунду оставив президента без внимания. Если Сону и расстраивается, то вообще этого не показывает.       — Купим? — Джейк ищет глазами кассу — стоящие там девушки быстро разбегаются в разные стороны.       — Конечно, — Сону возвращается в кабинку, а в это время у Ники звонит телефон, и он сразу же отвечает. У Джейка плохое предчувствие, очень-очень плохое.       — Мне нужно в студию, — будничным тоном говорит Ники, когда Сону проходит к кассе.       — Мы вообще-то гуляем, а потом идём в японский ресторан. — С нажимом отвечает Сону, лицо у него притворно спокойное — держится из последних сил.       Джейк глубоко вдыхает затхлый запах с примесью (по меньшей мере) сотни ароматов и подходит к кассе, забирая из рук Сону футболку, которая в его руках скоро превратится в космическую пыль, если он и дальше продолжит её так сжимать.       — Новый учитель по танцам приехал, не будет же он ждать, пока я поем? — забрав оплаченную покупку в пластиковом пакете, Джейк дёргает Сону за футболку на животе.       — Я ждал, пока ты выделишь мне грёбаных три часа за месяц, вот и твой учитель подождёт. — Поправив волосы, Сону проходит мимо Ники, который провожает его взглядом, таким тяжёлым, что лучше бы не видеть.       — Ты когда-нибудь учитываешь мнение других? — Джейк отстаёт на пару шагов, не замечая из-за широкой спины Ники вообще ничего, но хотя бы слышит.       — Конечно, нет. О чём ты? Разве меня что-то волнует или я о ком-то забочусь? Или, может, я кого-то люблю? Хах, смешно, скажи?       Джейк хочет отстать настолько, чтобы не слышать всего этого, чтобы Сону не выдавливал из себя улыбки, чтобы Ники не мечтал поскорее отсюда свалить и чтобы он, Джейк, вообще сюда не приходил. Но если он отстанет, Сону точно побьёт витрины, Ники хрен поможет. И только для того, чтобы всё это предотвратить, Джейк плетётся за ними по широкому проходу между магазинами.       — Ты совершенно меня не слушаешь, даже когда я объясняю. Не думаешь, что студия, особенно сейчас, важнее шопинга и ужина? — Ники, по-видимому, пытается не выводить Сону, понижая голос, делая почти ласковым.       — Называй вещи своими именами. Студия тебе гораздо важнее меня. И вчера, и сегодня, и завтра. — Ники тормозит, за ним — Джейк, они вообще похожи на трёхвагонный паровозик. Тормозит Сону — все тоже тормозят. — Ладно, пойдём, Джейк. Хочешь кушать?       — Да?.. — в такие моменты Джейк даже благодарен тому, что у него нет отца. Благодарен и тому, что с матерью они почти не общаются, соответственно, и не ссорятся.       Ведь ссоры такие бессмысленные. Особенно эта. Сону, который видит, к чему всё идёт, почему-то предпочитает игнорировать, накачивая каждую полуживую бабочку в животе живой водой и капсулами из аптеки «молоды и красивы», — это всё тоже бессмысленно.       Джейк не знает, есть ли у него право вмешиваться, отношения между ними — самая странная вещь, которую он видел, но он ещё не успевает сказать Сону о том, что они теперь друзья. А друзья, как говорит Хисын, должны оставаться рядом, особенно когда ситуация не в их пользу.       — Какой твой любимый цвет?       Ники уходит — проходит мимо, а Джейк шагает за Сону. Они проходят весь этаж, упираются в магазин с детскими игрушками, и только после этой прогулки Сону напяливает улыбку, вспоминая, зачем они тут.       — У меня его нет.       — Как это нет? Хочешь розовый? Хотя, нет, розовый — это мой любимый цвет.       Они заходят в магазин с мужской одеждой, и Сону, переключаясь на вещи, постепенно приходит в себя. Он смеётся, когда видит что-то забавное. Фотографирует недовольного Джейка, которого заставляет надеть ярко-жёлтую футболку с пушистым цыплёнком с левой стороны. Эту же футболку он и покупает, довольно протягивая пакет. Смеётся он много, громко, прикрывая рот ладошкой, будто если перестанет, то развалится на куски.       — Хочешь в японский ресторан или в чайнатаун? — Сону покупает ещё пару безделушек, косметику, ароматические свечи, когда время близится к девяти, он уже чувствует себя уставшим — перед баром было бы неплохо поесть.       — Чайнатаун?       — Отлично! Я вот конкретно сейчас всю Японию со всеми её мигрантами ненавижу! — с самой добродушной улыбкой поясняет Сону, сворачивая к двери маленького ресторанчика.       Подаренную ромашку Джейк запихивает в маленький букетик на столе. По сравнению с крошечным полевым букетом его ромашка тут выглядит гигантской. Заказывают традиционную лапшу и холодный чай.       — Чего такой хмурый? Это я с парнем ссорюсь каждую секунду своей жизни, а не ты. — Отпив чая, Сону быстро смотрит на Джейка и возвращается к тарелке.        — Он знает, где ты работаешь? — вопрос вылетает сам. Джейк успевает о нём пожалеть, потому что Сону поджимает губы и убирает палочки в сторону.       — Знает. Вернее, он думает, что мы только пьём с клиентами. Но даже если бы я и рассказал, он бы всё равно пожал плечами и пошёл в студию. Занятой очень, как видишь. — издеваясь над пластиковой трубочкой зубами, Сону смотрит в окно, смотрит на снующих туда-сюда людей, даже не замечая и одной сотой происходящего вокруг.       — Я тут недавно сказал кое-кому, что мы друзья. Ты не против? — если Сону не против, то станет его первым другом. В младшей школе была одна девочка, живущая по соседству, она любила играть с Джейком, но через месяц знакомства Джейку с матерью пришлось переехать. Староста дома выселила их, узнав о сомнительной профессии матери.       — Эй! — Сону громко вскрикивает, взмахнув руками. — Я вообще-то собираюсь тебя усыновлять!       — Чего? — Джейк фыркает, отпивая чай со стакана.       — Не нравится? — ну, у него уже есть одна мать, вышедшая из той же профессии, не привыкать. — Я мама, Ники — папа, как тебе?       — Да не в жизнь, — Сону смеётся, Джейк фыркает громче.       — Некоторые семьи, чтобы укрепить отношения, заводят детей.       — Не надо меня никуда заводить.       — Ладно, сам не уверен, сколько мы ещё протянем, втягивать детей в бракоразводный процесс совершенно не хочется. — На закатанные глаза Джейка Сону довольно усмехается, поправляя волосы. — А если честно, то конечно. Я передумал, будто не хочу тебе помогать. Кто бы к моей жизни подорожник приклеил, верно? Но можешь на меня рассчитывать. Сопли подотру, тоналку помогу выбрать. Звучит как то, от чего невозможно отказаться.       Джейк пожимает плечами. Значит, они друзья — это хорошо. Сону слишком быстро вливается в его жизнь и, как это зачастую бывает, вылиться из неё может ещё быстрее. Но если они становятся друзьями, сделать это они так просто не смогут. Это успокаивает.       — Почему вы не расстанетесь, раз всё так плохо? — новоиспечённый друг и мастер бестактных вопросов, любить и жаловать — Шим Джейк.       — Потому что первая любовь, Джейк, как аппендицит. От неё нужно избавляться сразу же, после школы. А если и дальше тащишь с собой, она начинает гнить и заражать всё вокруг. Я просто жду того момента, когда мне критично потребуется операция. Ники давно сепарировался, а у меня вот форма запущенная. Но ты моих ошибок не повторяй, — переходя на шуточный тон, Сону для убедительности ещё и строго смотрит. — Первая любовь для того и первая, чтобы понять, что тебе вообще нужно. Не цепляйся за неё, будешь выглядеть жалко.       Значит, Сону прекрасно всё и сам понимает. Хорошо. Не то чтобы Джейк считает его слепым на два глаза, но иногда его поведение не кажется таким рациональным, какими бывают его слова. Если он всё понимает, значит, Джейку не стоит волноваться.       У торгового центра Сону ловит такси, отдав все пакеты Джейку со словами, мол, завтра заберу. Погуляв ещё немного, он как-то глупо пропускает автобус: сидит на лавочке, легонько подбрасывает ногой пакеты, думает о том, что никаких отношений он не хочет, тем более — с его-то бешеным телом. Подъезжает последний автобус, водитель открывает дверь, Джейк считает взглядом ступеньки и приходит к выводу, что не хочет быть таким же отчаянным в отношениях, которых, конечно же, не будет, но, скорее всего, точно таким же он и был бы.       Джейк вообще плохо представляет, какого это — любить другого человека, а водитель плохо представляет, зачем ему ждать странного парня, поэтому закрывает дверь и уезжает.       Джейк дёргается, но поздно. Что ж, ладно. Придётся идти пешком. Но пройдя квартал, он останавливается. Вдруг мама всё ещё там? Конечно, они спят под одной крышей, но никогда не ложатся одновременно. Это кажется неправильным. Быть с ней в одной коробке и изображать семью. Неправильно. Ведь даже никогда вслух не обращаются друг к другу сын-мать. Просто местоимения или сразу же переходят к сути.       После школы ему, наверное, придётся переехать. Почему не сделал этого раньше? Потому что она ни разу не бросает его. Да, пропадает, не разговаривает, закрывает где-то, но, если дело касается переезда, собирают коробки они всегда вместе. В этом они профи. И ещё в кое-чём.       Дойдя до нужного дома, он чувствует, как сильно устаёт за сегодня. Пройденный тест кажется событием годичной давности. Джейк устало тащится на пятый этаж, игнорируя лифт. Когда входит в прихожую, тихо разувается, и замечает кроссовки Хисына в углу. Ставит пакеты на обувную тумбу, не менее тихо перемещаясь по квартире. Тихо, потому что тут тихо. Свет нигде не горит, Джейк уже подумывает лечь на диван и тихонечко уснуть, но, присев, сразу же поднимается.       Вдруг Хисын ещё не спит? Или с кем-то? Пара обуви одна, но варианты добраться до кровати обутым самые разные. Джейк тихо ступает по ступенькам, вытягивая шею, чтобы в случае чего быстренько ретироваться.       Но всё, что он видит, поднявшись в спальню, — маленький бугорочек. Этот бугорочек не такой — не как тот, от которого дома Джейк паничку ловит. Этот тихо, мирно спит на краю кровати, повернувшись на бок.       Ну всё, раз любые недоразумения улажены, особенно — те, которых даже не было, нужно бы спуститься и лечь на диване. Но Джейк стоит так, рассматривая изгибы мирно вздымающейся грудной клетки Хисына в его шелковой пижаме. Отсюда не видно, как крепко он спит, поэтому Джейк делает шаг. И ещё один. И ещё два. Потом упирается коленями о матрац. Потом забирается на него, аккуратно ложась на противоположный край. Хисын дёргает плечом, хмурит брови, коротко выдыхая. Ресницы дрожат, ладонь медленно тянется вперёд. Джейк провожает её внимательным взглядом, чтобы она добралась в безопасности, куда ей там нужно. А нужно ей под подушку, в которую Хисын утыкается лицом, потираясь, а потом лениво открывает глаза.       — Джейк? — сонно спрашивает, медленно моргая, и… может, прокатит?       — Нет? — больше спрашивает, чем отвечает, укладывая голову на подушку. Хисын ещё не успевает проснуться, медленно ведёт взглядом по лицу и прикрывает веки, чтобы потом так же медленно их распахнуть.       — А кто тогда? — подсунув ладошку под щёку, от чего она становится даже визуально слишком мягкой и слишком круглой, Хисын подтягивает одеяло ближе к подбородку.       — Ладно, — сдаётся Джейк, — это я. Но я тебе снюсь.       — Странно, мой первый сон о тебе, — Хисын ведёт плечом, и на его губах появляется подобие улыбки — такой незначительной, будто и сам он её не замечает.       — Тебе не снятся сны? — Хисын кивает, прижимая плечо к щеке.       — Ну, теперь-то, конечно, снятся. — Джейк закатывает глаза, теребя пальцами край подушки. Если честно, он завидует. Тогда бы ему не снились когти в крови и сам он, истекающий ею. Но тогда бы ему и не приснился космос с непонятно откуда взявшимися там печеньками. Ладно, пусть эти дурацкие сны остаются.       — Тебе снится что-то хорошее? — жёлтый свет от светильников смягчает даже взгляд Хисына. Он у него почти всегда оценивающе-строгий, но не сейчас. Сейчас его короткие ресницы бросают такие же тени на круглые, должно быть, мягкие щёки.       — Хорошие сны редко снятся. Их вроде как нужно заслужить.       А если конкретнее и в цифрах, то всего два раза Джейку снится что-то хорошее. И все два раза тут. Хисын понимающе кивает, подсовывая и вторую ладошку под щёку.       — Как экзамен? Сдал? — Хисын хочет спать. Его глаза открываются и смотрят на Джейка, как в замедленной съёмке. Хочется его встряхнуть и поговорить ещё немного. Или больше хочется, чтобы он уснул и Джейк тоже. Потому что ему теперь хочется спать.       — Восемьдесят восемь, а ты?       — Сто, — Хисын хмыкает с закрытыми уже глазами. Ну кто бы сомневался, честное слово.       В его упёртости, а не в правдивости теста. Джейку почему-то кажется, что Хисын никогда бы не стал таким заниматься: подкупать преподавателей, учить заранее билеты и делать вид, будто совершенно не удивлён выпавшим вопросом. Хисын бы и не смог. Не то чтобы Джейк слишком много о нём знает — просто так он хочет думать.       — Забирайся, тут тепло. — Хисын отодвигает одеяло, чтобы Джейк мог удобнее лечь.       Не нужно кондиционер на режим «заморозить тут всё, чтобы единственным путём к спасению было пуховое одеяло и тёплое тело в одной кровати (но это уже как повезёт)» выкручивать.       Джейк хочет огрызнуться или — на худой конец — пойти и выключить кондиционер, но вместо этого приподнимает одеяло и забирается в тёплую постель. Хисын лежит на боку на одной своей ладошке, ровно дышит, и Джейк чуть склоняет голову в его сторону. Теперь его дыхание нагревает замёрзшие щёки.       Они не касаются друг друга телами — только дыханием. Хисын ощущает тепло на своей руке, лежащей очень близко к лицу Джейка, и вскоре двигает её так, что мизинец теперь утыкается в щеку. Щека не воспламеняется, нет. Просто очень сильно нагревается и будто бы тянется к прикосновению. Чуть повернув голову, чтобы касание стало более ощутимым, Джейк смотрит на спокойное лицо Хисына. Рот совсем немного приоткрыт, чёлка путается на лбу, лезет в глаза. Он дышит очень ровно, тепло дышит — Джейк тоже прикрывает глаза, больше утыкаясь щекой в его пальцы.       Ну, как бы это ни называлось, а это, скорее всего, методичное вырывание себе могилы в ускоренном режиме, Джейк не спешит себя останавливать. Да и от чего? Сам-то он ему ничего не сделает. Джейк просто греется, просто спит там, где ему снятся хорошие сны, и там, где сны никогда не снятся. Если искать в каждом своём поступке смысл, то можно сойти с ума. Джейк может — ему только дай волю разогнать воображение и бешеную собаку с вопросом «а что, если?» вместо лая.       Это просто тёплые — тёплые пальцы, в которые хочется ткнуться холодной щекой, что Джейк и делает, за что винит и оправдывает сам себя на импровизированном инквизиционном суде.       Ему ещё по-глупому хочется резко сесть, разбудить Хисына, потрепав за плечо и спросить: «Ты же мне за это не заплатишь?». А Хисын сказал бы что-то по типу: «Забыл? Мне от тебя ничего не нужно». Джейк бы попросил ещё раз: «Не плати, моя щека сама свалилась на твои пальцы. Ты сам виноват в том, что морозишь дом и меня. А мне просто хочется погреться».       Хисын бы строго его отдёрнул, достал телефон и сделал точный перевод на его карту. После этого Джейк бы сделал вид, что ничего не произошло и просто кивнул бы, пообещав себе никогда больше не приближаться к этому человеку. Но он бы всё равно, так или иначе приходил. Им бы пришлось пересекаться тут и дрожать от холода. Оказалось бы, что кондиционер давно сломан и однажды утром они просто бы не проснулись. Потому что замёрзли. Насмерть. И никто бы к ним на поминки не пришёл. Потому что забыли о них. Тела не нашли. Пропали без вести.       Джейк резко садится на кровати, понимая, что всё это лишь дурацкий сон, а он всё ещё жив. Солнце ярко светит в окно. Джейк вертится, находит телефон на прикроватной тумбочке. Голова болит так, будто он не спал всю ночь, сочиняя дурацкий рассказ, который, впрочем, из раздумий плавно перетекает в беспокойный сон.       Падая на подушки, он поднимает над лицом телефон, замечая на экране блокировки непрочитанный конвертик. Вот же… блядство. Нет, он уже не такой импульсивный, каким был ночью или во сне. Ущипнув себя за щёку (она тут причина всех бед), всё-таки заходит в чат, разблокировав сообщение.

«Подключите новый тарифный план: безлимитные четыре недели. Безлимит на звонки, роуминг и просмотр видео контента с милыми котиками»

      Джейк отбрасывает телефон куда-то в ноги, прикрывая колотящееся сердце через футболку ладонью. Что ж, новый тарифный план очень даже неплохой. Волнительный. Надо бы подключиться.       Но пока Джейк просто перекатывается на холодную подушку Хисына, прикрывая глаза.