11\
19 августа 2022 г., 15:30
Глупо рассчитывать на то, что ничего не изменится. Вернее — рассчитывать на то, что изменится.
До следующей встречи с Хисыном Джейк беспокойно ворочается без сна, засыпает под утро, забивает голову не мыслями о нём, а мыслями об искусстве. Он даже начинает вести тетрадь с записями: что посмотреть, о чём хочется узнать побольше, что в себе несёт та или иная вскользь упомянутая картина. Всё это кажется куда важнее, поэтому Джейк берётся за тетрадку, как только просыпается, и уходит из дома, чтобы не нарушать традицию.
Последний экзамен сдан на девяносто пять баллов — хотелось на сто, чтобы, когда Хисын спросит, ответить не без тени гордости, мол, я тоже.
Но Хисын не спрашивает. Он вообще, кажется, не слишком-то и рад таскаться с Джейком по дорогим бутикам, мерить рубашки, подбирать их Джейку и касаться его, пока за ними всё время наблюдают. Хисын в тот день даже не улыбается для надобности — только спрашивает, не хочет ли Джейк пообедать с ним, но обедать с ним (тем более — с ним таким) Джейк не смог бы. Отказывается и уходит с подаренным пакетом, в котором лежит брендовая рубашка за шестьсот тысяч вон.
Это хорошо, что всё так, как прежде. Это хорошо, что Хисын обводит границы каждый день жирными слоями. Джейку не шибко хочется их переступать, просто… эх, к чёрту. Что он вообще знает о Хисыне? Может, у него биполярное расстройство личности, и заключается оно не в маниакально-депрессивной фазе, а в том, что он чередует самого себя от заботливого и трогательного к безразличному и холодному?
Чёрт с ним. Но есть то, что просто так не отмахнёшь. Джейку снова пишет Чонсон — часто и много. Некоторые его сообщения вызывают улыбку, но в большинстве случаев — недоумение.
«Чонсон»
Чонсон: Представь, мир — мандаринка Представил? Джейк-и, предстааааавь Я не отстану пока не представишь М А Н Д А Р И Н К Аme:
окей…
мир — мандаринка, доволен?
Чонсон: Чисто теоретически мир не мандаринка, но спасибо, что представил. Итак, что ты чувствуешь, живя на мандаринке?me:
чувствую, меня стошнит.
слишком пахнет сладкими цитрусами и морем
Чонсон: Морем?me:
почти вся Европа в основном ест цитрусы из Египта и Грузии.
мы едим из Чеджу.
а на Чеджу море.
это если ты вдруг забыл географию
Чонсон замолкает на пару часов, и больше к этой, несомненно, важной теме они не возвращаются. В воскресенье вечером Джейк лежит на полу, слушая очередной подкаст, но думает, по сути, ни о нём. Вчера ему исполнилось восемнадцать. Но никому он об этом не говорит. Даже мать, с которой он пересёкся вчерашним ранним утром, и подавно об этом забыла. Почти полное совершеннолетие. Завтра получает аттестат на выпускном и больше никогда не вернётся в школу. Та цель, тянущая Джейка вперёд, трещит по швам. От неё уже отпадают куски, обнажая спрятанное всеми возможными способами ничто. А ничто — это сам Джейк. Надо бы, наверное, взяться за что-то новое и более масштабное — например, дожить до двадцати. Не важно как, не важно где и с кем, главное — дожить. Потому что Джейк не хочет умирать, не узнав, зачем таскал своё тело в каждый новый день. На эту цель ничего в нём не откликается. Хотеть жить — не то, чего он желает на самом деле. В сущности… зачем жить-то, ну? Что в этом такого? Интересно, мать позаботится о его похоронах? А Сону придёт? Он, скорее всего, будет много улыбаться, а потом долго плакать. Только от этого вида Джейку становится тошно — надо было умирать тогда, когда по тебе точно никто бы не плакал. Подавить желание написать Сону он, увы, не может:«Клубничка-Сону»
me:
что делаешь?
Клубничка-Сону: Выбирал пижаму на сайте Давай парные?me:
давай.
Клубничка-Сону: Правда????????????? Джейки??????? Нет лучше человека, чем ты!!! И они выбирают пижамы по видеозвонку ещё полчаса. Сходятся, конечно же, на розовых. У Сону с корги — их светло-коричневые попки, пожалуй, занимают центральную часть экспозиции; Джейку выбирают с клубникой. Всё равно он в пижамах не спит, а так… будет просто напоминать о Сону. — Подожди, звонят. — Перезвони мне потом. Джейк, садясь на твёрдый пол, из-за которого ноют все кости, отвечает на звонок. Чонсон не звонит никогда — только пишет, а значит, есть что-то важное. Ну, он так думает. — Привет! Вместо одной картины Врубеля я нашёл целую выставку. Правда, завтра они уже уезжают, и нам нужно поторопиться. Когда ты будешь свободен? Чонсон сразу же закидывает информацией, которую расслабленный мозг Джейка воспринимает крайне тяжело. Выставка. Врубель. Чонсон. Картины — ах, точно, он же спрашивал его об этом на днях. Только вот идти туда с Чонсоном хочется меньше всего. Не потому что это Чонсон, а потому что… есть Хисын. — Спасибо, скинь мне адрес, я схожу за это время. — Не-а, я слишком давно тебя не видел, мы пойдём вместе. — Очень громко начинают сигналить машины — Джейк даже отстраняет телефон от уха, рассматривая чёрточки, которые в совокупности представляют собой имя. — Слушай, а Хисын случайно не перегибает? — В смысле? — на тихий шёпот Джейк ещё больше хмурится. — Ну знаешь, если он тебе что-то запрещает… Во-первых, не слушай, во-вторых… скажи мне, и я с ним поговорю. — У нас всё в порядке. — Джейк кривит лицо от абсурдности складывающегося разговора. — И почему там так дико сигналят машины? Ты что, по проезжей части гуляешь? — Да, это моё новое хобби, — Чонсон коротко смеётся, а после выдыхает, продолжая уже нормальным тоном: — На самом деле, я иду за билетами. Если тебе будет со мной неловко, давай позовём ещё ребят? Можешь набрать через пару минут и сказать, сколько нас будет, я возьму билеты. Это звучит уже не так бредово. Согласившись, Джейк сбрасывает и открывает контакты. Мама. Клубничка-Сону. Хисын. Чонсон. М-да, не мать же с собой звать, а выбор небольшой.«Клубничка-Сону»
me:
хочешь пойти со мной на выставку? Будет Чонсон
Клубничка-Сону: А не лучше бы вам вдвоем сходить?))))me:
нет, я не хочу
Джейк решает не втягивать Сону в свои проблемы, в особенности в то, чего, по сути, и нет. Клубничка-Сону: А что за выставка? Он предложил? Никогда бы не подумал, что Чонсон занудный сноб, фуme:
ну, вообще-то, это я предложил
Клубничка-Сону: Невероятно По всем экзаменам больше двадцатки не найти, а вот тяга к искусству у нас заоблачная Окей, пошли, раз не хочешь идти один Договорившись на сегодня — через час у галереи, — Джейк, помедлив, всё-таки пишет и Хисыну.«Хисын»
me:
иду с Чонсоном и Сону на выставку.
Хочется спросить многое:«Ты не против? Придёшь? Мне казалось, ты нормально это воспринял. Если нет, то скажи. Или лучше сам поговори с Чонсоном? И вообще, почему я оправдываюсь? Это всего лишь выставка».
Хисын: Ладно. И через пять минут после короткого и вымученного «ладно» Джейк пишет Чонсону о том, что будет с Сону. Выходя из квартиры и захлопывая дверь, Джейк проверяет пришедшее уведомление — Хисын присылает сто тысяч вон. Он смотрит на перевод довольно долго, пытаясь прогнать ступор. Так это выглядело со стороны? «Я иду гулять с твоими друзьями, ты должен мне заплатить»? Но по сути, имел ли он право злиться, обижаться, что-то выяснять? Нет, потому что это его чувства и он сам на всё это подписался. Чувствовать себя ничтожным входит в привычку, так что Джейк лишь передёргивает плечом и, спрятав телефон в карман, направляется к лестнице. Кроссовки шаркают по бетону, задевая флаеры и рекламные листовки. Из приоткрытых окон доносятся запахи и звуки дома: кто-то варит батат, кто-то смотрит футбольный матч, споря с телевизором, кто-то лупит детей — они орут довольно громко для таких тонких стен, орут совершенно без стеснения. Ну да, чего же им стесняться, им ведь сейчас больно, вот они и выражают свою боль так, как могут, а могут пока что только через крики. Потом, когда подрастут, начнут притворяться, затыкать боль или не обращать на неё внимание. Что делает Джейк со своей болью? Не замечает. В нём постоянно жалобно скулит что-то крошечное и хрупкое, но это «что-то» бросает даже он. Пусть так, пусть ничего, чем всё то, что всегда и прочно игнорируется. На лестничной площадке приходится затормозить в самом её начале: его мать сидит, прижавшись виском к холодным поручням и практически не двигается. Её волосы, ужасно спутанные и змеино-кудлатые, гладит ветер. Лямка тонкого платья сползает с плеча, отставляя кожу на лопатке бледной и нетронутой — такой бледной, что цвет медленно превращается из белого в синий, а из него — в серый. И в эту самую секунду Джейк понимает: они похожи даже больше, чем просто фамилией. Они оба закинуты в мир, в котором нет ничего хорошего, в котором они — самые жалкие существа; жалкие они в первую очередь ни для кого-то, а для себя. В серой кофте с капюшоном, с серой, будто изношенной и грязной кожей они оба, кажется, должны понимать друг друга, но даже не пытаются. Джейк спускается, отбивая кроссовками по железу ужасно громко, а мать дёргается и жмётся к перилам. — Я ухожу, зайди в дом. — Вернёшься? — постепенно её голос становится другим. Сейчас он напоминает скрип ржавых колёс: мать часто срывает связки и не может говорить. Но Джейк помнит её весёлый (хоть и наигранный) смех и, когда она ему что-то говорит, старается подменить пластинки. — Да. Куда же ему ещё идти? Постояв так, может быть, минуту — может, больше — рядом, но всё ещё далеко, Джейк идёт к остановке, больше не оборачиваясь. Кажется, за последний месяц они говорят больше, чем за всю жизнь. Будучи маленьким, Джейк не сразу даже понимает, что она его мать. Всё время есть какие-то женщины, всё время накрашенные, ярко одетые и громкие. Чаще всех рядом с ним появляется она — женщина со шрамом на пол-лица. Джейк помнит, как тянется к её лицу пальцами, но она тут же ударяет его по руке, и он больше не пытается — спрашивает только, не больно ли ей.«Конечно, больно. Больно, когда мужчина, обещавший спасти меня, бьёт железной бляхой от ремня по лицу, потому что не хочет становиться отцом. Больно, когда место в доме теряешь, больно, когда ищешь всё сама. И ты. И ты тоже. Мне больно смотреть на тебя. Не прикасайся ко мне».
Джейк не знает, зачем вспоминает её слова сейчас. Он знает их наизусть — тогда они крепко врезались в память и иногда даже снились. Когда рука сжимала сильно-сильно, а легкие вот-вот лопнут, он слышал:«И ты. И ты тоже».
Просыпаясь в поту резко и даже болезненно, Джейк находит её спокойно спящее тело и разрывается между «прости» и между «ты сама всё это выбрала». Конечно, она не выбирала Джейка — всегда его можно кому-то отдать, но она этого не делает и мучает обоих. Может, специально? Может, таскает его за собой, чтобы и ему было больно, чтобы в своей незаслуженной боли она была не одна? Джейк делает шаг, за ним — ещё один, а потом садится прямо посреди переулка. Из арки, ведущей то ли в серые квадраты, именуемые домами, то ли на остановку с названием «Спасайтесь, через десять минут прибудет автобус. Поезжайте и не возвращайтесь». Но.«Вернёшься?»
Да. Джейк всегда возвращается и не знает зачем. — Один, — шепчет, сильно зажмурившись. — Два. Дышать тяжело. Потому что не хочется. Джейку срочно нужно придумать, как жить после понедельника, после полученного аттестата. Но он не может. Мысли путаются и пугают, а воздух всё никак не поймёт, что ему делать: то ли наполнять кровь кислородом, то ли оставить всё так, как оно есть. Три. Джейк щипает себя за запястье — сильно, до искр и знакомого голоса. Три. — Три. Повторяет, вдыхая носом и выдыхая ртом. Голоса больше не слышно. И Джейк не хочет слышать его у себя в голове. Открыв глаза, он оборачивается, но видит только свою тень — большую, чёрную и некрасивую. И никакого Хисына. Лучше бы он был тут, чем в его голове. В кармане вибрирует телефон, и Джейк облегчённо опускается прямо на сырой асфальт, выдыхая: отпустило. — Ты где? — Сону бурчит в своей манере, меняя интонацию в простом и коротком «ты где» раз шесть. — Скоро буду.***
Джейк приезжает последним. Сону, Чонсон и, что удивительно, Сонхун ждут его у ступенек в галерею снаружи. Чонсон и Сону машут ему уже издалека, и Джейку приходится скинуть капюшон и налепить пластиковую улыбку, будто из магазина «всё за тысячу вон» — низкопробную и далекую от правды. — Привет. Он здоровается с ними, подойдя ближе и окинув взглядом красивые наряды. На Сонхуне — объёмная белая рубашка (такая воздушная, что хочется потрогать). Чонсон в простой футболке, но поверх неё — пушистая мягкая кофта, которую тоже хочется потрогать: выглядит она плюшевой, как игрушка. — А ну-ка, — Сону, стянув замочек кофты Джейка, довольно улыбается, потирая пальцем рисунок на футболке, которую подарил. Он тоже в подаренной футболке с сердечком на груди. — Вау, такая милая. Чонсон, ткнув пальцем в рисунок, тоже улыбается. Джейк, отступив на шаг, застёгивает замок обратно. — Пойдёмте. — Может, возьмём попить? Вот кофейная будка. — Джейк оборачивается и, прикусив губу, кивает. Ну да. Обычно, люди так и делают: занимают чем-то руки и рот, даже когда не хотят. И так как Чонсон покупает билеты (и вряд ли бы дал номер карты, чтобы Джейк мог расплатиться), он должен ему хотя бы это: — Кому какой? — Ванильный латте. — Сонхун выглядел нормальным. Ну, насколько это вообще возможно. Он пока ещё не дерзит и не унижает, так что сам этот факт немного — самую каплю — забавляет. — Я там выберу, — Сону идёт к передвижной будке, вертя руками — пропускает через пальцы тёплый, влажный воздух. — Ты собрался нас угощать? — догадывается Чонсон, улыбнувшись и пристроившись рядом с Джейком. — Да, поэтому не спорь. — Ладно-ладно, как скажешь. Чонсон пьёт обычный чёрный, холодный, Сону к банановому латте просит добавить взбитых сливок, шоколадную посыпку и клубнику — клубники нет, но улыбчивая женщина достаёт ягодный сироп и льёт сверху на сливки. Сону и так поражен, но его добивает, когда она ещё и украшает это месиво мятой. — Вы самая прекрасная бариста в моей жизни! Я буду ездить к вам каждый день! Нет, не буду, извините, слишком далеко, но я буду частенько захаживать! Женщина смеётся и машет им рукой. Чонсон тоже улыбается — Джейк старается, но получается плохо. — Спасибо, — бурчит Сонхун, забирая из рук Джейка напиток. Глянув на стакан Сону и его довольное лицо, кривится. Внутри пахнет свечами — тонко, но ощутимо. Немного подумав, Джейк вспоминает, что картины зачастую покрывают воском, и понимает, откуда этот успокаивающий аромат. — Как в церкви, — хмыкает Сону, ступая в основной огромный зал с увешенными ровным рядом картинами. — Ты ещё и в церкви бываешь? — не сдерживается Сонхун. — Представь себе, существо, лишенное чувств и эмоций. На этом их перепалка прекращается, однако Джейк уверен: не надолго. Оказавшись в центре светлого зала с тихой, льющейся будто ото всюду классической музыкой, Джейк замирает. Чувства вдруг притупляются — всё фальшивое слетает, а нежный трепет касается сердца. Так вот что такое живопись. Джейк даже улыбается, забыв о том, кто он и с кем. В эту самую секунду он стоит в центре комнаты с картинами Врубеля. И Джейк понимает, узнаёт и принимает его почерк: наложенные друг на друга мазки, синевато-белая палитра цветов и безмерное спокойствие. — Пойдём, — Чонсон почему-то шепчет, хотя, кроме них, тут никого не было; он мягко кладёт руку ему на лопатки и заставляет сделать шаг к картине. Они останавливаются прямо у «Демона» — вблизи он ещё красивее, ещё спокойнее. И Джейку так сильно хочется сесть с ним рядом и посмотреть туда, куда он так расслабленно смотрит, что становится даже досадно: он не может. — Что ты чувствуешь? Джейк не удивляется такому вопросу. Чонсон знает, что нужно спрашивать, потому что сам питается этим. Джейк с трудом отрывает взгляд от картины и теперь глядит на его спокойное лицо. Глаза у Чонсона блестят, улыбка не сходит с губ, и Джейк только сейчас понимает, что задержал дыхание, когда подошёл к картине. — Чувствую, будто смог бы простоять тут вечность. — Забавно вышло бы, он сидит вечность, ты стоишь еще одну вечность, — Чонсон тихо смеётся, отводя взгляд. — Знаешь, на долю секунды я вспомнил свою выставку и стало… как сказать… Обидно? Грустно? Чертовски паршиво? В том зале на картину смотрел только ты. И только ты смог её прочесть. Завидовать Врубелю, конечно, тупая идея, но я и особо умом не блистал никогда, но, знаешь… если я продолжу рисовать, как думаешь, кто-то поймёт? Так же, как ты, поймёт? Джейк выдыхает.«Конечно, нет. Конечно, не поймёт, Чонсон. Ты же сам знаешь. Возможно, когда ты умрёшь, кто-то из критиков признает твою уникальность, но сейчас, учитывая то, что было и как твой отец с лёгкостью может управлять даже мнением, извини. Мне жаль».
Но говорит он совсем другое: — Разве ты хочешь, чтобы все вокруг понимали тебя? Мне кажется, если ты творишь, ты хочешь в первую очередь рассказать историю, а уже потом тому, кто её поймет. То есть, не для двоих — ты да я, это понятно, это, согласен, бессмысленно, но это была твоя первая выставка, Чонсон. На вторую я тоже приду. Насчёт последнего Джейк, конечно, не уверен, но хотелось бы. Чонсон как-то неуверенно мнётся рядом, а после хмыкает. — Ой, что-то он какой-то грустный, — констатирует подошедший Сону, почти уткнувшись в Демона носом, — и на тебя похож. — Название прочти, — советует Сонхун, закатив глаза. — Ну вот я и говорю, вы прям две капли воды. Сонхун в ответ пытается не раздражаться, но у него, как и всегда, не выходит. Ну, он и так слишком долго продержался. — Я, значит? Хорошо, иди сюда, покажу тебя. — И взяв офигевшего Сону за локоть, Сонхун тащит его через две картины, поставив за плечи прямо напротив. — Вот. — «Снегурочка»? Да ты в край обалдел! — Сону давится воздухом, пытается вывернуться из цепких пальцев на своих плечах, но получается у него плохо — приходится толкаться ногами. — Прекратите, ну, — подойдя поближе, Чонсон оттаскивает Сонхуна, который гордо вскидывает голову, будто ни при чём. Сону зло на него смотрит, попивая кофе через трубочку. — Но… «Снегурочка» красивая. Смотри, — подойдя ближе и рассмотрев картину, чтобы Сону успокоить и чтобы всё-таки показать ему в картине что-то хорошее, говорит: — у неё бледная кожа и клубничные щёки. И ты частенько стоишь в такой же позе, и… — Я сейчас не понял, ты на чьей стороне? — в голосе Сону уже мало протеста, он смотрит на картину и возмущается для виду. — На стороне Врубеля, конечно. Сону закатывает глаза, но после присматривается ещё внимательнее. — Так и что похожего? — обернувшись, спрашивает у Сонхуна, который тоже разглядывает «Снегурочку». — Щёки. И взгляд. — Со взглядом что? — зло шипит Сону, сверкнув тем самым взглядом. — Открытый. Трогательный. — Сонхун тут же жалеет о своих словах, отворачивается и уходит к противоположной стене. Сону, прижав к щекам холодный напиток, бурчит короткое «придурок», но остаётся у картины. — Нет, всё же Сону — это лучшее, что случалось в моей бренной жизни. — Чонсон отводит Джейка немного в сторону, косясь на парней в разных частях зала. — Это его максимум эмоциональности? — Джейку неинтересно, но всё же Чонсон делится с ним чем-то своим, личным. — Ну, в принципе… он довольно зажат, но и в нём есть что-то эмоциональное. Ты просто не видел его на льду. Там он настоящий и очень честный. Джейк кивает. Возможно. Они останавливаются у «Царевны-Лебедя». Лицо у неё выглядит знакомым. Джейк оборачивается: находит очевидное в сходстве со «Снегурочкой». — Девушка стала Лебедем. Поняв, о чём думает Джейк, Чонсон ведёт его чуть дальше к картине под названием «Сирень». Лицо девушки плохо видно, но это вдруг размытое лицо кажется ужасно похожим на лицо его матери — больше из-за знакомо вьющихся волос, пышных, прикрывающих худые плечи и лицо. — На самом деле, у Врубеля была муза, и это прослеживается в каждом женском образе. Довольно милая девушка, не находишь? Хотя всё может быть совсем наоборот. То, как он её видел, совершенно не претендует на правду. Они обходят ещё пару картин — каждую из них Джейк разглядывает подолгу, и ему никто не мешает. Сону притихает, Сонхун как стоял на одном месте, так и стоит, а Чонсон бросает взгляды то на полотна, то на Джейка. И благодаря Врубелю, его прохладным, но чистым мазкам Джейк очень сильно расслабляется. Внутренние зажимы, состоящие из миллиардов крючков, цепляющихся друг за дружку, безвольно падают на пол. Джейк преспокойно перешагивает и подходит к последней картине на выставке. — Это может быть шокирующе, но постарайся понять почему. Это не просто шокирующе. Это вдруг ударяет под дых, и Джейк забывает, что вообще нужно дышать. Знакомое чувство обиды и несправедливости врывается в совершенно расслабленное сознание и истерично носится по углам. — Зачем они так. Джейк даже не спрашивает. Наверное, его глаза наливаются слезами, смотреть вдруг становится сложно из-за появившегося тумана. Он быстро отворачивается, вытирая лицо рукавами. Чонсон тактично делает вид, будто не замечает. — Картина считается незаконченной. Врубель хотел показать надломленность, но в итоге сломал. Джейк снова смотрит на картину с жестоким названием «Демон поверженный», но уже с большей ясностью и большей обидой. Он мог бы обернуться и увидеть того красивого, спокойного мужчину, мог бы к нему сесть, помолчать с ним, но того мужчины больше нет — нет его чарующего спокойствия. Джейк видит перед собой худое, иссушенное, изнеможённое, зеленоватое тело — настолько ужасное, что в этом ужасе видна каждая эмоция и навязанное смирение. Тонкое тело лежит в ошмётках своих же (некогда золотистых) перьев. Крылья были огромными, а тельце — совсем крошечным. Лицо превращается в детское, с гримасой упёртости и равнодушия. Руки у него переломаны, воля тоже, спокойствие забрано и брошено в болото или яму. Брошено тело не умирать даже, а просто брошено — поигрались и отстали. Джейку хочется обозвать Врубеля подлецом и забыть навсегда. Но он стоит и смотрит на то, что осталось. А осталось-то, по сути, ничего. — Не сильно он и хотел его спасать, видимо. — Возможно, — Чонсон хмыкает, — но зачастую… именно картина ведёт художника туда, куда ей нужно, а не наоборот. Ты можешь выстроить целый план и альбом, забитый точными эскизами, а в итоге получишь вот это. Не потому, что не хочешь лучшего, а потому что это лучшее по-настоящему не чувствуешь. — Ты-то хоть не будь таким. — Джейк обижен, и он совершенно ничего не может с этим поделать. Он отворачивается и уходит. — Не быть каким? — в зале нет никого, кроме них, так что Чонсон его быстро догоняет, цепляясь за локоть. — Ненастоящим. На улице вдруг холодает. Шумят листья от ветра, как волны, накрывающие друг друга, зажигаются фонари и прибавляется людей. Джейк терпеливо ждёт на ступеньках, пока появится Сону; Чонсон отходит к машине. Эмоции опять теряются. Джейку даже становится вдруг стыдно за себя. Врубель ему что, пообещал этого демона? Подарил? Сдался он ему вообще со своим видением. Зачесав волосы под капюшон, Джейк садится на ступеньки. Вскоре возвращается Чонсон и опускает на колени маленькую картину. На небольшом плотном холсте над светлым и чистым морем тянется мандариновая ветвь с зелёными кружочками. — Они ещё спеют. Глядишь, через пару месяцев у тебя будут спелые мандарины. Джейк переводит взгляд с картины на севшего рядом Чонсона. Он правда не знает, что думать и как всё это понимать. Устало вздыхает, касаясь пальцами очертаний ветки. — Не жалко отдавать свои работы? — Ну, кому попало я их не даю. Я их вообще и не рисую, если уж честно. Джейк должен сказать что-то успокаивающее, но вместо этого снова ведёт по яркой ветке, касается указательным пальцем моря, может, даже чувствует запах — морской бриз и свежесть мандаринов. Выходит Сону, садится рядом, выпрямляя ноги и довольно комментируя: — Мне понравилось. Только, пожалуйста, не зовите меня больше, если и он придёт. — Будто я хочу тебя видеть. — Но ты сейчас смотришь на меня. — Потому что в нормальном обществе принято при разговоре смотреть друг на друга. — А мы не в нормальном обществе. — Ну да, общество не может быть нормальным, когда в нём вечно недовольный ты. — Ах ты собака сутулая, иди сюда! Под тяжкий вздох Чонсона Сонхун нехотя убегает от Сону. Он просит его остановиться, но слабо, поэтому Сону его и не слышит, брыкаясь и пытаясь ударить побольнее. — Эх, я устал растить этого ребёнка. — Ты просто мало его бьёшь. — А, действительно! Чонсон смеётся, а Джейк прячет картину под кофту: кажется, собирается дождь. — Отвезти тебя к Хисыну? Он, наверное, уже вернулся от родителей, хотя не факт. Сейчас спрошу. Чонсон быстро получает ответное сообщение. — У родителей ещё. Намутили вы, конечно, делов с тем поцелуем у бара. Зашли бы хоть за угол. Но было живописно, согласен. Чонсон хмыкает, поднимаясь. Джейк притворно удивляется: — Нас сфотографировали? — А ты не знал? Чёрт, тогда не говори Хисыну, он меня убьёт. — Чонсон спускается со ступенек, Джейк поднимается следом. Пора домой, но совершенно не хочется. — Ладно, не скажу. Значит, мать ему мозг выносит? — Чайной ложечкой причём. Фоток ты уже не найдёшь, подчистили нужные люди, но вы всё равно аккуратней. Не хочу, чтобы что-то серьёзное произошло. Хотя бы так быстро. — Джейк-и, дождь! Погнали домой. Сону, накрыв голову руками, орёт на всю улицу, Сонхун с растрёпанными волосами закатывает глаза. — Спасибо за сегодня, — Чонсон кивает, потом, вспомнив что-то, догоняет Джейка, схватив за руку. — Я вас лучше подвезу. — Не надо, я уже такси вызвал, у него завтра выпускной, нужно выспаться. — Сону подбегает ближе, переминаясь с ноги на ногу. — Ну, спасибки. Если что, я за любой движ, если в нём не участвует Сонун, или как его там. — Сонхун! — поправляет сам Сонхун, очень искренне при этом возмущаясь. — А мне неинтересно! Бывай, Сонун. И они уходят, вернее — бегут, потому что дождь бьёт по асфальту ощутимее и чаще. Джейк снимает кофту, накидывает Сону на голову, а себе под футболку прячет картину. — Потерпи немножко, ладно? — Сону, подняв кофту высоко над головой, ступает к нему совсем близко, накрывая их макушки. Он старается не касаться плеча, но всё равно кожа задевает кожу — от этого Джейк дёргается, но не выходит под дождь, чтобы не обидеть Сону. Он потерпит. Немножко. Потом ещё немножко. А потом (когда-нибудь) станет легче. Джейк не идёт домой — остается у Сону. Он завтра заберёт аттестат и будет совершенно другим. Возможно, даже человеком.
