весь в твоих поцелуях

      На выпускной Джейка мама делает ему подарок. Она умирает.       Джейк даже не сразу понимает, что произошло. Он просыпается пораньше, едет домой за формой и стопорится на пороге, когда видит спящую на футоне мать, у которой бывать дома чаще положенного, похоже, входит в привычку. Тихо переодевшись в ванной, он собирается поехать за аттестатом в школу — церемония назначена на десять часов, — но останавливается у стопки коробок, рассматривая телефон матери, который звонит с тех пор, как он вошёл в ванную.       — Тебе звонят.       Звонок прекращается, а после неизвестный номер пытается снова. Странное чувство появляется неожиданно — так, если бы сейчас в летний зной ворвалась метель. Джейк, замерев, переводит взгляд с телефона на мать, тело которой не вздымалось от дыхания (а дышит она тяжело и громко).       — Не будешь… вставать? — зачем-то спрашивает, присаживаясь на корточки у её головы.       Джейк смотрит на очертания её лица, как всегда спрятанные под копной волос, и думает: может, она притворяется? Или очень крепко спит? Может, он поедет заберёт аттестат, а после со всем разберётся? Она же не может так просто взять и умереть? Она никогда и ничего не делает просто так.       Телефон снова пробивает тишину, Джейк заторможено переводит взгляд с неё на телефон, но он почему-то даже не загорается. Потом Джейк понимает, что звонит его телефон. Он тянется к нему, но пальцы отказываются слушаться; он странно на них смотрит. Чего это они?       Вообще, всё вдруг начинает казаться странным и бессмысленным. Джейк садится на пол громко — ужасно громко, так громко, что тишина в голове будто бы расползается и утягивает в пропасть.       Телефон перестаёт звонить. Джейк не знает когда. Время больше не ощущается. Только тишина реальна — реально и его непослушное тело. Пальцы соскальзывают с нужных цифр на экране — набрать номер получается далеко не с первого раза.       — Здравствуйте.       — Да, здравствуйте. Говорите, что у вас.       — У меня, кажется, умерла мама.       — Так кажется или умерла? — уставший голос становится в разы тяжелее. Мужчина на том конце явно не рад заканчивать ночную смену трупом.       — Я не знаю.       Джейк правда не знает. Он всё ещё надеется на то, что это шутка и мать приняла слишком сильные снотворные.       — Молодой человек, — строго зовёт мужчина, и Джейк моргает, спускаясь взглядом ниже. Возле её руки, торчащей из-под одеяла, валяется блистер таблеток. — Я не экстрасенс, я тоже не знаю, мертва ваша мать или нет. Проверьте пульс для начала.       — Извините, я не могу. — Джейк даже руку поднять не может. Телефон не выскальзывает только потому, что он кладёт его на пол и включает громкую связь.       — В каком смысле? — мужчина тяжело вздыхает. — У вас рук нет? Или вы меня за идиота держите?       — Я не… вы бы не могли сами её потрогать? Пожалуйста?       — Звоните, нахрен, в больницу, честное слово.       После гудков в комнате снова становится тихо. Что делать дальше — Джейк не знает. Ему почему-то очень трудно думать. По-хорошему, конечно, нужно пойти за аттестатом, мать всё равно мертва, за два часа никуда не денется, но тело такое непослушное, такое неподъёмное. Джейк сидит так неизвестно сколько, пока ему снова не звонят.       — Джейк-и, ну ты где? Я и Чонсон торчим тут как придурки, где наш ребенок находится? Да, Чонсон тоже приехал, кстати, с цветами, — на голос Сону внутри Джейка что-то откликается. Рука дёргается и сама прижимает телефон поближе к уху.       — Сону… ты не знаешь, что мне делать?       — Знаю, конечно. Дуй быстро в школу, тут уже все собрались. Вызвать такси? — Джейк слышит и Чонсона, его бодрый голос звучит далеко, но в этой тишине слышен каждый шорох и шаг.       Но тупое молчание затягивается.       — Джейк? Алло? Приём? Как слышно?       — Мама умерла. Наверное. Я не знаю, что делать. В полиции сказали потрогать её, а я не могу. Мне, наверное, нужно…       — Стоп. Что? Кто умер? — Джейка перебивают и ему очень сложно понять, о чём вопрос.       — Мама. Куда мне её отвезти?       — Скинь адрес. Мы сейчас… мы… Джейк, мы скоро.       Джейк отправляет адрес только, когда телефон снова звонит. Он забывает, что что-то кому-то должен. В дверь громко стучат, и Джейк вздрагивает, снова забыв о том, что происходит. Ноги слушаются далеко не с первой попытки. Открывает скрипучую дверь, и его тут же хватают тёплые руки за плечи. Джейк почти уверен, что всё, что он делает, делает с секундной задержкой. Так что видит Хисына в своей квартире только тогда, когда поднимает голову, а на это тоже требуются усилия и чёрт знает сколько времени.       — Посмотри на меня. — Теперь пальцы крепко держат его за лицо, и Джейку приходится посмотреть ему в глаза. — Ты звонил в полицию?       Джейк кивает, Хисын тоже. Похоже, он хочет ещё что-то сказать, но поджимает губы, а после обнимает Джейка. Вот так вот просто. Беспокойные глаза напротив быстро исчезают, а вместо них… Джейк вдруг окутывается в тёплое одеяло и понимает только сейчас, как же сильно замёрз и как же сильно его трясёт.       — У вас есть ещё родственники? — Джейк отрицательно мотает головой, хватаясь руками за футболку Хисына на спине. — Хорошо, тогда просто потерпи. Я разберусь с этим и помогу, ладно?       Джейк не слушает. Кажется, интонация ползёт вверх, как при вопросе, поэтому он кивает, утыкаясь носом в ворот футболки — пахнет Хисыном; пахнет теплом. И вокруг уже не так тихо, не так страшно.       Хисын кому-то звонит, что-то говорит, но Джейк замечает лишь то, как его ладонь гладит лопатки и тем самым прижимает ближе.       Вскоре дом заполняется людьми. Живыми. Первыми приезжают Сону и Чонсон — они кажутся напуганными, и, чтобы не видеть их таких лиц, Джейк садится на пол, ёжась от холода. Потом приезжают полицейские. Устало ходят по комнате, фотографируют его мать, сдёргивают с неё одеяло и всё смотрят на её худое мёртвое тело. Джейк, приблизившись, накидывает футон обратно. Полицейские кричат. Потом кричит Сону, и Джейк слышит в его голосе непривычные истеричные нотки. Возможно, он даже плачет. Потом его мать в чёрном пакете грузят на носилки и выносят из дома. Джейк всё ещё не знает, что ему дальше делать.       В какой-то момент он оказывается в машине Хисына. Оглядывается, будто проснулся ото сна, натыкается на обеспокоенный взгляд и отворачивается к окну.       Потом они идут по какой-то аллее. Джейк знает, они все рядом, но смотреть на них отказывается. Он не должен втягивать их во всё это. В конце концов, это состояние рано или поздно прошло бы — тогда бы он смог самостоятельно обо всём позаботиться. Но вместо этого он слышит, как всхлипывает Сону, как время от времени его касается чонсонова ладонь и чувства потихоньку возвращаются.       Возвращается отвращение, беспомощность, липкое разочарование.       В коридоре морга воняет хлоркой. Джейк смотрит на железную дверь и думает, зачем им именно железная дверь. Мертвецы что, слишком буйные? Пытаются сбежать? Зачем такая бессмысленная защита против тех, кто ничего уже сделать не может?       — Кто из вас родственник? — Джейк встаёт, ощущая всё уже более ясно, без заторможенности. Кивает патологоанатому, пока тот снимает маску, протягивая лист с заключением. — Шим Сара скончалась от отказа внутренних органов. По-видимому, из-за рака матки четвёртой стадии. От боли она принимала тяжёлые обезболивающие, которые накапливались в организме и послужили летальным исходом. Мне жаль.       Равнодушным тоном говорит он, снимая ещё и шапочку. Джейку тоже жаль.       — Что будете делать с телом? — Джейк смотрит на лист с заключением, но, когда появившаяся из кабинета женщина спрашивает его, не понимает сути вопроса.       — А что с ним делать?       — Ну, — она выставляет ладонь вперёд, загибая пальцы и продолжая будничным тоном: — вы можете забрать тело домой для ритуала. Можете оставить тут и забрать уже на похоронную процессию. Можете подписать документ на кремацию. И тоже забрать прах либо сейчас, либо через три дня. Вариантов много, но лучше вам обговорить всё с похоронным бюро. Дать номер?       Джейк смотрит на сжатый женский кулак и повторяет варианты ещё раз. Точно, есть же похоронные бюро, но хватит ли Джейку на них денег? За заключение ему тоже придётся заплатить, а ещё нужна урна или гроб, нужно место и прочее. В висках начинает трещать, как оборванные дротики, бьющиеся током.       — Мы сейчас свяжемся с ритуальной службой, спасибо.       Хисын мягко кладёт руку Джейку на плечи, отводя его в сторону. В коридоре морга тихо, как и дома. Неудивительно, тут же трупы. Поклонившись Сону, Чонсону и Хисыну, руку которого он с себя скидывает, говорит:       — Спасибо за помощь. Я отплачу вам потом, а пока мне нужно… —       А что же ему нужно? Ах, да, узнать расценки и всё оплатить.       — Есть два варианта: кремация или традиционные похороны, какой выбираешь? — Джейк поднимает взгляд на Хисына, он держит в руках телефон и что-то быстро печатает.       — Я сам, спасибо.       — Ты не сможешь сам, просто отвечай на вопросы, мы поможем.       Джейк дёргает плечом и уже хочет запротестовать. Он и так слишком много всем должен, и как за всё это расплачиваться — он вообще не представляет. У всего же должен быть лимит, верно? У всего, кроме долгов и разочарования. Поэтому Джейк уже готов остановить их, остановить всех, чтобы они ушли и не появлялись, пока Джейк сам не разберётся, но инстинктивно взглянув на всхлипнувшего Сону, вовсе отказывается говорить. Он и так уже испортил всем день. Сону, впервые встретившись с ним взглядом, улыбается, вытирая глаза пальцами и говорит:       — Я всё равно не уйду, Джейк-и. Давай, нам нужно подготовиться, я тоже не знаю, что делать дальше.       — Так что? — напоминает про свой вопрос Хисын. Выглядит он тут самым нормальным из всех. Сону плачет, Чонсон бледный и впервые ничего не говорит, сам Джейк уже понимает, в какой он ситуации, а вот Хисын — всё ещё Хисын. Его хоть что-то способно выбить из колеи?       — Кремация.       Потому что незачем её телу и дальше разлагаться. Пусть вся труха внутри неё наконец-то исчезнет.       — Количество церемониальных дней?       — Самый быстрый? — Хисын хмурится, листая пальцем по экрану.       — Можно и сегодня. У них есть свободный зал на пять вечера, я забронирую его. Так же… мне нужна её фотография и китайские иероглифы имени. Гости будут? Нужно разослать приглашения?       — У нас никого нет.       И друг друга у нас больше нет.       От этого внутри что-то сжимается. Так, как в кошмаре. Будто рука сейчас вырвет лёгкие, а Джейк истечёт кровью. Но он не может. Похороны — это сложно, кто позаботится о нём?       — Иди попрощайся с матерью. Скоро ее заберут, — закончив телефонный разговор, говорит Хисын, будто просит пойти прогуляться.       — Не хочу.       Ему незачем. Он правда не хочет. Зачем? Они — надоедливые соседи по комнате: наконец-то разъехались. Только Джейк не чувствует облегчения.       — Иди и попрощайся, — жёстким тоном; Хисын практически требует. У Джейка нет сил спорить. Хисын всё равно не поймёт.       Его заводят в холодную комнату — кожа тут же покрывается мурашками, — и оставляют одного. На столе напротив лежит тело, накрытое простынёй до подбородка. Лицо с убранными назад волосами непривычно спокойное. Джейк делает ещё шаг, потом — ещё один, останавливаясь всего в нескольких сантиметрах.       Он ничего не чувствует. Знает только, что это неправильно. Ну, лицо, не спрятанное волосами. Он бы и рад поправить их обратно, но не сможет поднять её голову и достать их оттуда. Они никогда не касались друг друга. Джейк не хочет делать этого и сейчас. Без её согласия.       Он просто смотрит на неё, на шрам от виска к подбородку, из-за которого ей только улица и была доступна, смотрит на синие губы, на тонкую шею и вообще ничего не чувствует. Заканчивается — всё в нём заканчивается: и боль, и какая-то обида на неё. Бессмысленно уже абсолютно всё. В том числе и он сам.       Джейк делает шаг назад, намереваясь уйти, но её рука, небрежно лежавшая на самом краю стола, вдруг падает и маячит туда-сюда, не способная остановиться самостоятельно. Джейк хочет уйти. Её руку за него кто-то поправит. В конце концов, она уже ничего не чувствует — ей всё равно, как и в какой позе лежать.       Ей всё равно. Только вот Джейку нет. Пусть он будет о ней помнить хотя бы это. Это не хорошее и не плохое — это просто ощущение её холодных пальцев, это просто её податливая и, оказывается, нежная ладонь. Джейк накрывает её простыней с головой, как ей нравилось, и уходит. Пусть отдыхает.

***

      Долго — это всё, что Джейк может сказать, если его вдруг спросят о похоронах. Он сидит на полу в зале, устланном белыми лилиями. Стол доверху ими забит. На фотографии с чёрной лентой в углу улыбается женщина. Эту фотографию находит Сону дома в одной из коробок.       Сону в костюме, Чонсон в костюме; Хисын и Джейк сидят и подпирают спинами стены. Тут не так тихо, как дома. За стенкой тоже кого-то хоронят, там громко плачут люди, носят цветы туда-сюда, а Джейку остаётся отсидеть тут ещё час и, забрав урну с прахом, что-то делать.       Наверное, надо бы забрать аттестат, убраться в квартире. Наверное. А дальше что? Джейк же сам собирался уходить, но… тогда почему чувствует себя пустым и брошенным? Эй, он же даже и нужным никогда не был, что за вздор, в самом деле. Голова тяжёлая и пустая, лежит на коленях, давит на руки.       В комнату к ним вдруг кто-то входит. Джейк поднимает голову и встречается с сонхуновым взглядом. Он кивает, опускаясь на колени, после внимательно смотрит на Хисына, который сидит тут вообще непонятно для чего.       — Нам нужно поесть. Там все накрыли, просили передать, — слышать чей-то голос спустя большое количество времени молчания непривычно.       Хисын кивает, поднимается, а после хватает Джейка под руки, когда понимает, что он даже не собирается вставать, и ведёт к выходу.       По заставленному коридору венками они доходят до зала с низкими столиками. Их тут около пятидесяти, но для сегодняшней церемонии требуется всего один. От тёплой еды идёт пар. Хисын и Сонхун молча едят, хлюпая ложками по жидкости в тарелках. Джейк смотрит на беловатого цвета суп и даже не старается что-то сделать. Сону, сидя рядом и опустив голову очень низко, тоже не ест — только сдирает ногтями кожу на пальцах.       — Давайте выпьем.       Чонсон разливает по маленьким стаканчикам безвкусное соджу — настолько, что вкуса нет даже после пятой рюмки. Они молчат и сидят рядом. В какой-то момент всё это начинает слишком давить. По коридору бежит женщина и очень громко, истошно вопит. Джейк зажмуривается от резкого звука и поднимается. Хочется немного подышать. Хоть каплю, а после он отсидит своё и уйдёт. Но сейчас необходим хоть глоток воздуха.       — Я вернусь, — бросает в ответ на обеспокоенный взгляд Сону и наконец-то выходит.       В глубине души Джейк понимает, что должен благодарить их. Особенно Хисына и его кошелёк. Похороны обходятся в полтора миллиона вон. Но пока Джейк очень сильно не хочет что-то чувствовать и хочет просто каплю воздуха и тишины.       Церемониальный зал находится далеко от центра и развлекательных улиц, но даже тут слишком много людей. Джейк, отпустив стеклянную дверь, делает пару шагов. Воздух тёплый, ветра нет, солнце бросает тени на асфальт — всё кажется таким мягким и умиротворенным, что даже смешно.       Приложившись виском к холодному бетону и прикрыв так глаза, Джейк решает постоять ещё минуту и только после вернуться. Не мешают даже вышедшие покурить два мужчины, которые громко переговариваются. Ну, до поры, до времени.       — Не считаешь, что шлюхам пора запретить лежать в одном зале с нормальными людьми? — на привычное слово Джейк привычно дёргается. Ему бы уйти, но минута ещё не проходит.       — Да похрен мне, лишь бы похоронили уже. А к чему это?       — В пятом зале вот одна и лежит, а я жду, пока ее оттуда вынесут, чтобы мать свою положить. Считаешь, это нормально?       — Так, а ты откуда знаешь, что она шлюха? — весело спрашивает второй мужчина.       — Ну, были там разногласия с женой, теперь-то все в порядке, но, блять, ты просто представь, моя мать будет лежать на одном столе с той, которая перед всем ноги раздвигала.       — Она уже мертва, что её тело сделает вашей матери? — минута заканчивается, а слова из глотки вылетают с большим трудом. Но поздно. Что-то в Джейке просыпается — что-то такое, что он заткнуть никак не может.       — Ты кто, щенок? Чего нос суёшь в чужие дела?       — Это вы суёте нос в мою жизнь, если уж разобраться.       Мужчина долго сверлит его взглядом, прежде чем противно усмехнуться.       — Так ты её сосунок? Ну, слов забрать не могу, могу только сказать спасибо всевышнему, что такая, как твоя мать, подохла наконец.       — Что вы будете делать, если такие, как моя мать, передохнут, а вы с женой опять поссоритесь? Некрасиво получается, знаете ли.       — За ртом следи. Не посмотрю, что ты мелкий, сдерживаться не буду. — Он отбрасывает окурок, шипя и глядя прямо в глаза Джейку.       — Ну чего вы, ну? Разве я что-то не то сказал? Обидел? Я же правду говорю, вы изменщик и даже шлюхами с дороги не брезгуете, потому что подешевле. Мать, которая вас родила, не достойна находиться в одном зале с моей, которая вас утешала? Так, что ли? Поправьте, если я не прав.       Кулак, прилетевший прямо в скулу, разжигает за собой яркую вспышку, и Джейку вдруг становится хорошо, появляются силы — силы на то, чтобы броситься в ответ и бить сжатыми кулаками куда придётся. Ему прилетает сильнее, особенно, когда второй мужчина перехватывает его поперёк талии и держит, чтобы второй мог бить без помех.       — Сдохни вместе со своей матерью, — по-видимому мужчина очень сильно хочет, чтобы Джейк сдох прямо сегодня, раз бьёт кулаком в живот, потом — в скулу, потом — снова в живот. Джейк не хочет вот так вот стоять и принимать удары от этого ублюдка, в нём клокочет злость и рвётся наружу с силой, которую он не в состоянии контролировать.       Ударив локтем под ребро держащего его мужчину, Джейк пользуется возможностью и вырывается из цепкой хватки, ударяя удивлённого мужчину ногой в живот. Тот падает, Джейк валится сверху и бьёт его по лицу, игнорируя крики и своё имя — кто-то там его зовет.       — Ублюдок… — хрипит мужчина, купающийся в собственной крови, умудряясь больно бить туда, куда достаёт, — слезь с меня, сын ёбаной шлюхи!       — Да, блять, шлюхи! И что?! Шлюха! Шлюха! Ты сам её и трахал! И не тебе меня судить! Как же вы все! Вы все! Меня! Очень сильно! Заебали!       Каждое слово Джейк сопровождает ударом. Он чувствует кровь на пальцах, чувствует разбитое лицо и смятые участки кожи, но, блять, да пусть лучше гнить в тюрьме, чем оставаться тут и пытаться как-то жить. Всё. Хватит. Он сядет за убийство и будет книжки в тюрьме читать. Просто по-шлюшески прекрасно!       — Джейк. Прекрати.       — Не хочу.       Не важно, кто это говорит, кто просит его. Джейк не хочет. Он решает свою дальнейшую судьбу. Он впервые в жизни срывается так сильно, что уже, если честно, не знает, как остановиться.       — Джейк.       Зовут ещё раз, и он узнаёт в мягком тоне голос Хисына. На секунду кулак замирает, опускаясь на лицо уже с меньшей силой.       — Иди сюда, Джейк.       — Я…       Прежде чем Джейк успевает придумать ответ, Хисын его поднимает. Берёт под руки и просто сдёргивает с чужого тела, прижимая к себе.       — Дыши глубоко.       Джейк почему-то не может. Он делает много коротких вдохов, но все они почему-то не добираются до лёгких.       — Ненавижу… всё это…       — Дыши, Джейк.       — Очень сильно… ненавижу…       В груди начинает жечь — остро и больно. Джейк открывает рот и закрывает, как рыба; ощущает, как лёгкие вот-вот откажут, а сознание отключится. Когда ладонь Хисына ложится ему на лицо, на губы, и сжимает, прерывая поток частых вдохов, Джейк думает, что Хисын решает его тоже сегодня добить. И не сопротивляется даже. Вот спасибо. Невероятной души человек.       Но через минуту дышать снова получается нормально — легко. Джейк тычется в тёплую ладонь губами, вдыхая носом и успокаиваясь. Руки всё ещё трясутся, но он хватается ими за пиджак Хисына.       — Вот так, молодец. Я отвезу тебя домой, тебе нужно отдохнуть. Ребята всё тут закончат, так ведь? — из-за спины слышны голоса.       — Куда собрались? Сбегаете? Ты что с моим лицом сделал, урод? — от знакомых криков Джейк спасается — втискивает себя в чужие объятия да покрепче. До хруста и ломоты.       Но хрустит и ломается чужой нос — Чонсон бьёт точно в него, стирая брызнувшие капли с лица.       — А сейчас мы поедем к моему адвокату, — Джейк второй раз за этот день слышит его голос, непривычный, строгий, злой и одновременно уставший.       — Сонхун и Сону, можете остаться до конца? Нужно отсидеть и забрать урну.       — Конечно, — отвечает Сону. — Я могу и один, всё в порядке. Позаботьтесь лучше о Джейке.       — Я останусь. — Сонхун говорит тихо и безэмоционально, хотя раньше в его даже самом привычном тоне была усмешка.       — Спасибо.       Вместо Джейка говорит Хисын, не стараясь прекратить объятия, даже когда они идут к машине. За это Джейк благодарен больше всего. Потому что, если Хисын сейчас отпустит его, Джейк развалится на куски и больше никто и никогда его не соберет.       Перед машиной они стоят довольно долго, прежде чем Джейк сам не отпускает его и не позволяет уложить себя на заднее сидение. Когда они едут, Джейк думает о том, что поступил правильно, выбрав кремацию. Он пялится на крышу машины и понимает, что в гробу было бы ещё хуже.       Хисын не лезет с разговорами, не спрашивает, не говорит для шума, даже радио не включает. Хорошо, что в этом мире есть что-то неизменное — такое, как Хисын, например.       Приезжают они в квартиру Хисына. Он сразу же ведёт Джейка в ванную, умывает, сажает на закрытую крышку унитаза и молча обрабатывает руки. Силы в Джейке скачут, как любители экстрима на американских горках, только вот под конец вагончик слетает — на обрыве сходит с рельс и летит вниз. Больше подняться он не может — больше никто его не видел.       — Часто у тебя гипервентиляция случается?       — Что это?       Хисын даёт какую-то таблетку, Джейк выпивает, прикрывая глаза и упираясь всем телом о столешницу; они оба ждут, пока закипит чайник.       — Там, на ступеньках. Если ещё раз такое повторится, не пытайся дышать чаще, вместо этого накрывай ладонью рот и вдыхай, когда это действительно необходимо.       Джейк мысленно просит себя не ходить за Хисыном, как собака на поводке, не поднимать послушно руки, чтобы он смог сменить ему одежду на домашнюю, не держаться за руку по пути наверх, не жаться, когда Хисын, уложив его под одеяло, ложится рядом, не хватать его за руку и вообще ничего не делать, но Джейк всё это делает.       Они лежат на боку — лицом друг к другу. Хисын гладит по голове, держит сжимающие его пальцы в своих и так ровно и спокойно дышит, что Джейк невольно сам подстраивается под его темп и без разрешения утыкается в его грудь. Как же тепло Хисын пахнет.       — Это правда.       — Что именно?       Кажется, Джейк умудрился сорвать голос, когда молча кричал. Не получается говорить — получается только шептать.       — То, что говорили про мою маму. Мы не любили друг друга, но никогда не бросали. Она сделала это впервые, и мне… я не знаю, что должен чувствовать. И я не знаю, кто я, потому что до сегодняшнего дня я всегда был её сыном. С её репутацией.       — Теперь это не имеет смысла, — Хисын двигается ближе, кладёт подбородок на голову Джейка и гладит его плечи. — Теперь ты просто Шим Джейк.       Наверное, это должно было прозвучать удручающе, мол, ты один, сам по себе. Но вместо этого Джейк почему-то чувствует облегчение. Не такое, после которого правда легко, а такое, после которого чувствуешь все свои переломанные кости, потому что груз калечит и спадает.       — И ты не скажешь, что всё будет хорошо и всякое такое?       — Не скажу. Потому что не будет. Смерть не забывается, Джейк, как бы ты ни пытался и сколько бы времени ни прошло.       — Ты уже хоронил кого-то?       — Да.       Ладонь Хисына ползёт по позвонкам, спускается ниже, надавливает на поясницу и теперь между ними совсем нет свободного пространства. Но так легче. Джейк дышит запахом Хисына и вдруг понимает, что выход у него один. Всего один, но есть.       — Расскажешь? — пальцы в ладони Джейка сжимаются, на секунду даже холодеют, и Джейк уверен в том, что Хисын не расскажет. Но Хисын после долгих раздумий открывается:       — У меня был брат. Мне было десять, когда его не стало, а ему восемнадцать. Я уже давно старше своего старшего брата, — Хисын коротко и невесело смеется; Джейк касается пальцами свободной руки его шеи. — Это был мой самый близкий человек, а я — его. Так что когда брат влюбился, я узнал первым. Немного был удивлён, когда на встречу он привёл парня, но потом было весело. Мы гуляли, и он никогда меня не бросал, никогда не отказывал и… и прочее. Когда об их отношениях узнали родители, всё изменилось. Его заставляли заниматься с психологами, психотерапевтами, чуть ли не экзорцистов звали. Ему было тяжело, потому что ничего не помогало. В конце концов, он сдался. Я не успел ни наложить швы, ни вызвать скорую, я… я просто нашёл его в ванной после школы. Уже поздно было что-то делать.       Тело Хисына напрягается, Джейк уверен: он даже не замечает этого. Ткнувшись носом в шею, Джейк открывает глаза, прогоняя кровавые картинки.       — Ты… зашивал ему руки?       — Иногда, когда он глубоко резал. Его не выпускали из дома, а ждать врачей не было времени. Я научился быстро, мои руки никогда не тряслись.       — И он позволял тебе это?       — А ты бы не позволил? Ведь он не хотел умирать, он просто хотел чувствовать и жить.       Наверное, брату Хисына было действительно больно, раз он позволял спасать себя маленькому ребёнку. Или ему настолько плевать, как и чьё внимание требовать, что десятилетний Хисын этого не замечал.       Позволять ребенку зашивать свои руки? Обучаться по роликам с интернета? Если Хисын так хорошо разбирается в медикаментах, должно быть, он и этим занимался. Каждый день ходить в школу, а потом бежать обратно, потому что вдруг нужна его помощь. Это мерзко. Это эгоистично и неправильно. Но Джейк не говорит этого, Хисын и так рассказывает ему своё самое личное. Скорее всего, из жалости, но рассказывает.       Джейк, наверное, слишком сильно цепляется за шею Хисына, потому что он вдруг отстраняется. В панике цепляется за его футболку, но Хисын, улыбнувшись, кладёт ладонь на щёку, спустившись чуть ниже, на уровень глаз.       — Всё хорошо, я тут.       Но ничего не хорошо. Ни у Джейка, у которого пусто так, что хоть жильцов заселяй, ни у Хисына, которому при воспоминании обо всём этом снова становится больно.       — Знаешь, я тут подумал. Раз у меня теперь совершенно ничего не осталось, ну, кроме долгов, я… можно я помогу тебе?       — Поможешь? Как это? — Хисын улыбается, заправляя Джейку прядь за ухо. Тени от ламп гладят ему лицо. Наверное, если встать, можно и звёзды увидеть. Но Джейк не хочет вставать — он хочет остаться тут. Хотя бы сейчас.       — А какой вообще план? Я могу притворяться твоим парнем усерднее или что там от меня требовалось? Мне нужно отдать тебе долг, не сойти с ума и помочь тебе. Так что соглашайся, более нуждающегося, чем я, ты не найдёшь.       Странно, но от этого они оба улыбаются. Пальцы Хисына перемещаются на шею, мягко сжимаются, заставляя Джейка прикрыть глаза от избытка тепла и ощущений.       — Не знаю, правильно ли говорить, что я хочу, чтобы родители страдали, ведь я не хочу. Мне плевать. Я просто хочу, чтобы они оставили меня в покое. А другого выхода нет, кроме как разрушить и их репутацию, и мою.       — Если скажешь, что встречаешься с сыном местной шлюхи, правда, уже бывшей, заработаешь десять очков Гриффиндору.       Тихий смешок Хисына заставляет Джейка открыть глаза и посмотреть на него. Правда ли он улыбается или только для виду?       Кажется, правда.       У Джейка, должно быть, такое бледное лицо и такие опухшие глаза, но Хисын всё равно смотрит, провоцируя нежными касаниями несчастные мурашки. А Хисын такой красивый. И к сожалению, сегодня он выбирает свою трогательную и добрую личность, и Джейк, конечно же, мысленно извиняется, но ничего поделать с тем, что касается его щеки, а после — волос пальцами, поделать не может.       Хисын наблюдает за ним некоторое время, а после, выдохнув, прикрывает глаза, наклоняясь ещё ближе и касаясь носа Джейка своим. У Хисына шёлковые волосы. Они будто прилипают к рукам — оторваться невозможно.       — Так… что делать будем?       Хисын не даёт чёткого ответа, а он Джейку очень нужен. Потому что от него зависит то, как развернётся жизнь.       — Мне нужно подумать, а тебе нужно отдохнуть. Завтрашний день всё равно настанет, что бы ни случилось в сегодняшнем, — тонкие губы Хисына красит улыбка.       Джейк чувствует облегчение. Правда. Хисын чуть приподнимает голову, касаясь губами лба. Он замирает на секунду, поглаживая дыханием кожу, а после снова целует, спускаясь к щекам. Джейк должен что-то сказать или сделать, но он сейчас, прям в эту секунду, плавится — ему не до разговоров.       Сердце начинает громко стучать, когда Хисын целует губы, поглаживая пальцами лицо. Первую секунду Джейк чувствует отвращение к себе — непонятное и резкое. Но потом Хисын целует ещё раз и ещё, и становится так хорошо, что даже стыдно.       Хисын в последний раз коротко целует в губы — не так как у бара, а действительно нежно и мягко, будто что-то хрупкое и драгоценное. Джейк, конечно же, не такой, но не спешит себя останавливать.       Пусть будет, что будет. Главное, пусть будет.       — Засыпай, Джейк, — шепчет Хисын, давно уже перестав его целовать, но тепло его губ чувствует ещё долго.       — И ты.       Джейк хочет ещё немного полежать вот так, ещё немного погладить его лицо, коснуться волос, но исчерпавшая все силы нервная система просто дёргает рубильник, отключая Джейка, погружая в долгий и абсолютно пустой сон.