весь в твоих поцелуях

      Открыв глаза, Джейк ещё долго разглядывает потолок. Болит голова, ломит всё тело, горло першит так, словно он всю ночь орал; печёт глаза — открывать их с каждым разом становится всё труднее. Он садится, потирая лицо ладонями. Яркий солнечный свет бросает блики на кровать, и Джейк пытается понять, который сейчас час, но ясно только одно: день и проспал он довольно долго. Если яму, в которую резко упал, а потом резко выбрался оттуда, можно назвать сном.       Он оборачивается, пытаясь найти Хисына в комке из одеяла, и события вчерашнего дня накатывают с такой же резкостью, с которой Джейк разворачивает голову обратно. Что ж, кажется, всё заканчивается. Абсолютно всё.       И начинается что-то новое.       Это сложно объяснить, это только-только просыпается в нём. Крошечный огонёк надежды на того, что Джейк теперь может не идти домой. А может и пойти. В любой момент. Может делать всё, что угодно, — он уже не школьник и даже не сын. Он теперь просто Шим Джейк, и эта версия себя кажется ему более разумной, что ли. Разумной и более ничем не обременённой. Он не благодарен матери за её смерть, нет. Это… что-то сродни колесу фортуны. Если бы первым умер он, она бы выдохнула. Если бы Джейк это увидел, он бы обрадовался. Но первым выдыхает он, а теперь надеется, что мать рада за него, где бы сейчас ни была. Хотя бы притворно, хотя бы самую малость.       Он сползает с постели, обнимая себя руками то ли из-за температуры в доме, то ли ещё из-за чего. Его по-прежнему трясёт. Останавливаясь на последней ступеньке, видит Хисына за барным столом. Он сидит, что-то внимательно рассматривая в ноутбуке через тонкие стёкла очков. Пальцы прячет в рукавах тёплой кофты для надежности и защиты. Джейк вспоминает и то, что пообещал ему на каких-то выгоревших эмоциях. Кажется, он пообещал себя. Не так буквально, конечно, но именно так Джейк чувствует сейчас.       И не жалеет.       Он пообещал себя Хисыну, потому что пока не знает, что с собой делать. Помогая ему, Джейк сможет и себя найти. Тем более ему нужно вернуть долг, а ещё тут холодно, а Хисын тёплый. И теплоты в нём больше, чем он сам представляет.       — Иди сюда — заметив, что его рассматривают, Хисын сначала позволяет Джейку насмотреться, а позже, когда их взгляды сталкиваются, почему-то шепчет. Джейк тихо подходит к столу. Хисын накидывает ему кофту на плечи и оставляет там свои ладони. Джейк следит за каждым его действием, не до конца проснувшись.       — Почему шёпотом?       — Гости. Эта квартира не рассчитана на такое количество народа.       Хисын кивает на диван, и Джейк, прихватив тёплую чашку чая, которую дал ему Хисын, подходит к совершенно обычному на вид дивану. Неудивительно, что он никого не замечает: Сонхун опускается влево так низко, что точно бы упал, если бы не спина Сону, на которой он лежит, прилипнув щекой. Сону же, обняв подушку и уткнувшись в неё носом, прижимает колени к груди и спит сидя, явно не чувствуя уже никакого дискомфорта. Подойдя ещё ближе, Джейк видит и Чонсона — он лежит на подушке у телевизора.       Вчера благодарность к ним была туманной, Джейк попросту не мог чётко и ясно всё воспринимать. Но сегодня от этой благодарности приходится спасаться бегством, потому что это слишком. Сону — ладно, его поступки можно оправдать тем, что они друзья, и тем, что в сущности они оба одиноки. Джейк не знает о нём ничего, кроме любимых цветов, вкусов в еде и аллергии на уборку. Не знает, что там насчёт родителей, что он, в конце концов, сам о себе думает. Но что Джейк точно и давно уже понял, так это то, что Сону один. Рыбак рыбака, да? Только вот одиночество Джейка безопасное, а одиночество Сону тяжелое. Возможно, Сону видит в нём того, кто нуждается в чужом присутствии, и того, кто это присутствие точно будет ценить. Пусть так, Джейк не против. Но вот что ему делать с остальными?       Чонсон? Сонхун тут вообще каким боком? Хотя, стоп. Это же квартира Хисына, верно? Если так, то всё в разы упрощается — нужно лишь дождаться, пока проснётся Сону, и отвезти его домой. А остальным показаться неблагодарной свиньёй? Ну твою-то… Кажется, у Джейка опять начинает болеть голова.       — Они волновались за тебя, поэтому приехали, но ты спал так долго, что они тоже отключились. Уже четыре часа дня, — поясняет Хисын, снимая очки.       — А ты почему не спишь? — Он спускается со стула, берёт Джейка за руку и ведёт в ванную комнату, закрывая за ними дверь.       — Я мало сплю. Ты как себя чувствуешь? — так как Джейк не собирается выпускать ладонь Хисына из своей, он разворачивает его к раковине за плечи, хмыкнув. Вздохнув, он всё-таки умывается, чистит зубы новой щёткой, которую Хисын достаёт из упаковки.       — Переезжай сюда.       Джейк выплевывает воду, ополаскивая рот, — как раз вовремя, так что это его «буэ» не кажется последствиями слов Хисына, который как ни в чём не бывало сидит на крышке унитаза и смотрит на Джейка.       — Чего это? Депозит за квартиру ещё на год, я могу жить там. Помню, что обещал тебе помочь, я помогу, не волнуйся. — Хисын, поднявшись, подходит вплотную к Джейку и поправляет сначала кофту на плечах, которая сползает, а потом заправляет мокрые после умывания волосы назад, разглядывая его сверху вниз.       — Ты можешь забрать депозит, что даст тебе некоторую сумму на расходы, и спокойно жить здесь. Подумай лучше о том, чем ты хочешь заниматься после школы. Не заработок, Джейк, для этого у тебя всё ещё есть наша сделка.       Джейк поднимает сначала глаза, натыкаясь на внимательный взгляд напротив, потом — и руки. Хисыну одному, что ли, можно поправлять ему одежду? Если Джейк не говорит, это не значит, что он не помнит, как его вчера целовали. Было похоже на то, как целуют любимую игрушку на ночь или ребёнка. Не так, как того, кого хочешь поцеловать, но всё же. Губы Хисына целовали его, успокаивая, и это идёт в разрез с тем, что он делал и говорил до.       — Спасибо, правда спасибо, но я не хочу получать деньги за свою помощь. Знаю, друзьями мы тоже не можем быть, но теперь, когда моей матери действительно нет, я могу себя с ней не сравнивать. Я не хочу зарабатывать деньги телом. У меня всё равно плохо получается.       Возможно, после этих слов Хисын попрощается с ним навсегда. Джейк понимает: он из тех, кто привык всё контролировать. Только Джейк уже не может и не хочет как раньше. Можно же попытаться? Уверен, ещё не раз разочаруется, не раз умоется горячей жидкостью, стекающей из носа, но всё это будет потом. А пока… можно же попробовать жить по-другому?       Хисын смотрит на него некоторое время, после тихо смеётся, отступая. Он упирается спиной о стенку, наклонив голову, и Джейк отчётливо видит, как чёрно-белые шарики в голове Хисына смешиваются.       — Я не могу так. Мне нужна гарантия того, что ты будешь рядом. А без денег я не смогу быть так уверен.       Джейк хочет сначала возразить, но всплывает Кей в памяти, его предательство из-за денег (или что там на самом деле было), его семья, которая контролировала всё, и очевидные вещи становятся не такими уже и очевидными. Хотя бы потому, что Хисын всё ещё дает ему шанс.       — Я могу тебе просто пообещать. Нас всё равно ничего, кроме этого, не связывает. Я не сбегу, потому что мне некуда, я не исчезну, потому что не хочу, и я останусь с тобой, потому что, ну знаешь, я тебе всё ещё должен.       — Значит, — Хисын хмурится, Джейк подходит ближе, — если я перестану тебе платить, я должен буду рассчитывать только на твои слова? На это обещание? Но это смешно.       — А ты посмейся и успокойся. Будешь таким недоверчивым — рано состаришься и купят они участок для гольфа уже без тебя, — улыбнувшись, Джейк собирается выйти, но Хисын, ухватившись за его руку, притягивает к себе.       Джейк упирается спиной в его грудь и чувствует, как колотится его сердце. И чёрт, он правда так волнуется только из-за этого? Смешно. Действительно смешно, где ещё Хисын найдёт такого, как он? Такого, по сути, бесполезного, не требующего платы и внимания? Разве что вот таких вот касаний, от которых Джейка бросает в тёплое одеяло и становится так хорошо-хорошо — с каждой секундой мало.       — Я не считал тебя шлюхой, если ты думал об этом. Я просто платил тебе, потому что ты оказывал мне услугу. Но если деньги, которые я даю, приносят тебе дискомфорт, я… ладно, я не буду. Тогда… вместо этого я могу попросить тебя хотя бы жить тут? Я не пытаюсь тебя контролировать или шантажировать, ладно? Я просто не знаю, что предложить, понимаешь?       Когда они только входят в ванну, Хисын говорит привычным ровным голосом, а сейчас снова шепчет. От этого шепота, от этих слов сердце Джейка заходится в бешенном ритме. Он накрывает руку Хисына на своём животе, прижимается ближе, откидывая голову ему на плечо.       — Я буду оставаться тут, как делал раньше, но я не перееду. Не потому, что не хочу, а потому что пока у меня есть шанс начать заново, я не хочу снова от кого-то зависеть. И ты не должен мне ничего предлагать, Хисын. Ты же не платишь Сонхуну или Чонсону за любой их шаг рядом с тобой, верно? Знаю, сравнивать их и меня глупо, но ты попытайся. Звони, когда нужна моя помощь, я всегда тебе отвечу.       Да знает Джейк, как глупо это со стороны. Знает. Он прямо сейчас втирает незнакомому парню, который использовал его для своих целей, оплачивал услуги по прайсу и ни за что не хотел сближаться, что-то там про доверие и чувство собственного достоинства. Великолепно. Если не абсурдно. Но самое смешное — то, что Хисын ведётся. Он обнимает, крепко держа руками, он метается между за и против, топчется на месте, сомневается и сожалеет. Джейку не хочется видеть его таким эмоциональным, потому что ему тяжело даются эти эмоции, но не означает ли это, что они у него хотя бы есть? Не означает ли это, что Хисын решится на его помощь без всякой гарантии?       Его ладони тёплые, мягкие пальцы тонкие и нежные, даже несмотря на то, что цепляются за запястья Джейка довольно сильно. Хисын несмело зарывается сначала носом, касаясь волос у уха, после прижимается щекой. Наверное, у него привычка такая — спасаться от нервозности тактильностью, Джейк за него рад, он хотя бы знает выход, но вот ему-то что делать со своими потными ладошками? Что делать со своим колотящимся сердцем и желанием закрыть глаза и просто раствориться, как ложка сахара в чае?       Правильно, дёрнуться, когда ручка двери проворачивается, и убежать.       — Чего вы… а?       Джейк обходит замершего в проходе Чонсона, спасаясь и далеко унося свои клубничные щёки. Сердце всё ещё колотится, чай, выпитый залпом, никак не улучшает ситуацию. Будто все проблемы с сердцем лечатся жидкостями. К сожалению, нет.       — Джейк-и, — Сону сонно плетётся к нему, обнимая подушку. Волосы путаются, глаза сильно опухают — они теперь даже не клубничные, а арбузные.       — Привет, выспался? — Сону выпивает протянутый стакан воды до дна и кое-как открывает глаза, похлопывая себя ладонью по щеке.       — Я в норме, ты как? — подошедший Сонхун, оставшийся с отпечатком ткани кофты Сону на щеке, наливает себе воды сам, усаживаясь на барный стул. Из ванной комнаты выходят Чонсон с Хисыном и тоже усаживаются за стол.       — Ну, — с неловким молчанием Джейк решает разобраться сам, — спасибо вам всем. Вы не должны были через всё это проходить вместе со мной, но так уж вышло.       — О чём ты? Мы же друзья, залезайте, и давайте поедим.       Из всех один только Чонсон всё ещё в костюме — наверное, он и дома толком не был.       — Я проспал тренировку и на следующей меня четвертуют, — после сна голос у Сонхуна очень низкий, с хрипотцой. Даже не помогает стакан выпитой воды. Забираясь на стул, замечает, как Сону морщится. Интересно, как они высидели до конца церемонии вместе?       — Звучишь, как старикашка, попей ещё воды. У меня от тебя мурашки по коже.       — Это потому, что я даже после сна красив?       — Что? Да ты… боже, посмотри на себя, у тебя… у тебя щека помятая, фу!       Чонсон любовно на них смотрит, подперев лицо ладошками. Картина и правда забавная. Джейк видел пару серий «Тома и Джерри» — и, кажется, продолжение у него прямо под носом.       — Нужно что-то сытное. — Хисын, надев очки, листает меню ресторанов, комментируя по ходу дела, и игнорирует шум вокруг себя.       Сону просит пожирнее, Сонхун, видимо, вымотавшись, опять засыпает, падая на плечо Чонсона, который по привычке его ловит и даже по волосам гладит. После приезда доставки они едят молча, но эта тишина кажется уютной. Джейк не хочет обманываться на их счёт, но пока всё действительно смахивает на то место, где он чувствует спокойствие, — на то место, где ему комфортно. Конечно, пока он общается с Хисыном. Потом он заберёт своё, а Джейк… ну, ему не привыкать.

***

      — Мне кажется, я опять усну. — Сону тащится по ступенькам неподъёмным грузом. В нём — две порции тансуюка (своя и Сонхуна, потому что он вдруг перехотел есть) и травяной чай.       — Ложись тогда ещё, я заберу урну и поеду искать место в колумбарии.       — Нет, я с тобой. Выпьем кофе по дороге.       Джейк хочет возразить: не нужно за ним повсюду таскаться, — но… пусть таскается. Сону это нужно не меньше, чем самому Джейку.       В квартире царит привычный беспорядок, только с каждым разом он становится всё уютнее — будто бы так и нужно. Скинутая обувь тут же тонет в куче шлёпок и кроссовок. Шоппер, который Сону вешает на переполненный крючок, летит вниз и теряется среди пёстрых тканей.       На кухне пахнет заваренной острой лапшой. Когда они заходят, Ники снимает крышечку, выстукивая палочками быстрый ритм. Он кивает, усаживаясь поудобнее. Сону на секунду замирает, увидев его, но всё-таки продолжает идти к дивану, куда и направлялся ранее.       На столике перед телевизором — белая урна с нежными цветами сакуры. Он совершенно не подходит той, чьи угольки покоятся внутри. Ей бы пышные ветви сирени или хотя бы вьющиеся розы. То, за чем ей бы было легко спрятаться. Сакура сама по себе высокая, тонкая, под ней обычно в первый раз целуются, впервые касаются друг друга кончиками пальцев, впервые думают о полном обследовании сердца, а заодно — внутренностей, которые скручивает узлом при одной мысли о будущем — о совместном будущем. Под сакурой не скрывают — под ней показывают. Жаль, что он не смог выбрать для неё подходящее место, но никогда не поздно, верно? Теперь она может подождать, Джейк рано или поздно найдёт для неё подходящее, нужное, по сути, только ему оформление.       — Как прошло? Прими мои соболезнования, — Джейк кивает Ники на его ничего не значащее, кроме вежливости, сожаление.       — Прошло великолепно, так смеялись, живот до сих пор болит. — Джейк садится на пол, разглядывая тонкие ветки цветов. Нужно поскорее отнести урну в то место, где ей не будет так одиноко, но Джейк не может просто так взяться руками с улицы за чистый фарфор.       — Несмешно, — Ники пробует лапшу без особого энтузиазма: аппетит пропадает, как и тишина, в которой он бывает крайне редко.       — Вот и мне несмешно, Ники.       К счастью, Сону не старается вывести его, как делал это всегда. Он садится рядом с Джейком на колени, внимательно вглядываясь в рисунок урны.       — Меня не будет пару дней, мы едем на соревнования в Пусан.       — Это всё?       — А что ещё? Хочешь со мной?       — Знаешь, Нишимура Рики… — голос Сону непривычно тихий, спокойный, очень на него не похожий. — Давай расстанемся?       Джейк резко поворачивается к Сону, Ники поворачивается следом. В квартире становится слишком тихо, напряжение между ними теперь бьёт электрическим током. Джейк поднимается и, прихватив урну, всё-таки с ней выходит.       — Подожди меня на площадке, ладно?       Джейк кивает и наконец выходит из квартиры. Старается не думать, что там может происходить за закрытыми дверьми, но это всё та же схема про «не думать о слоне». Зная Сону, зная его неспособность контролировать эмоции и бросаться всем подряд, Джейк надеется, что Ники хватит мозгов хотя бы увести его из кухни (ну, если он не хочет умереть от ножевых на кону соревнований). Потому что Джейк не хочет навещать своего друга в тюрьме.       Вместе с тем… он не винит Ники. Разве что в том, что они оба так долго тянули. Хотя Джейк такой же. Сепарировался только тогда, когда выбора уже не остаётся. Он не знает, что это за любовь такая, ради которой терпишь, скрипя зубами, ради которой не замечаешь все очевидные минусы, когда есть только одно: «я тебя люблю, и плевать, что ты нет». И Джейку не понять. Скорее всего, это неправильно, но он никогда не был на их месте, он не может гарантировать, что сам так не поступил бы.       Пальцы гладят посудину, будто бы успокаивая. Она тяжелая, наверное, даже тяжелее, чем то тело на футоне. Дёрнув головой, Джейк просит себя больше о ней не думать. Это жалко — думать о человеке, когда его уже нет.       В квартире подозрительно тихо. Оставляя пять минут на то, чтобы Сону спрятал орудие убийства и расфасовал тело по пакетам (хотя за такое количество времени это, скорее всего, невозможно), Джейк берется за ручку двери, одновременно с кем-то.       Ники, выходя с небольшой сумкой и ноутбуком под боком, кивает на прощание — видать, японцы вежливые даже в таких ситуациях.       Положив урну на пустую полку для обуви, Джейк надеется, что она не навернётся. Сону кидает в шоппер вещи, тоже собираясь выходить. Движения беспорядочные, нервные и дёрганные. Он смеётся, что-то рассказывая, но это «что-то» такое бессмысленное, что у Джейка внутри всё противно сжимается от чужой боли. Кажется, это называют эмпатией. Зеркальные нейроны отображают и воспроизводят искренние эмоции — вот почему люди сочувствуют, вот почему радуются и плачут, наблюдая за актёрами. Жаль только, что они не актёры и у них нет заготовленного ещё на шестнадцать серий сценария не шибко популярной дорамы.       — Всё будет хорошо, Сону, — не обращает внимание на лепет, за которым скрывается парень, запихивая в сумку пачку печенья со стола, потом — конфеты. — Тебе необязательно быть с кем-то, чтобы быть собой.       — Я в этом так не уверен, Джейк-и. — Он открывает дрожащими пальцами чоко-пай, сразу же откусывая половину. Взгляд Сону избегает, а Джейк и не настаивает. — Скорее всего, завтра я пойду мириться с ним.       — Уверен? В любом случае, я пойду с тобой, просто… попробуй пожить для себя. Я тоже попытаюсь.       Доев шоколадное пироженное, Сону складывает обёртку на ровные квадратики. Джейк, опершись на высокий стол, смотрит в окно. Снова вечер, снова садится солнце — им нужно поспешить, чтобы застать кого-то из рабочих в колумбарии. Вытерев слёзы рукавами тонкой кофты, Сону хлопает себя по щекам, как обычно это делает, чтобы собраться, и становится напротив Джейка, ярко и широко улыбаясь.       — Давай жить вместе? — Джейк удивлённо вскидывает брови.       Где-то он уже это слышал.       — Эм, ты же завтра мириться пойдёшь? Я не хочу играть в дочки-матери, если что.       — Ой, Ники сказал… ладно, не важно, что он сказал. Давай жить вместе, Джейк. Ты и я. Арендная плата тут не такая высокая, и ты можешь заниматься вообще чем угодно. Я привык и к танцам на своём матрасе в шесть утра, и толпе голодных детей, которые сметают со стола даже мусор. Так что… давай станем соседями.       Ну, если подумать больше, чем минуту, то никаких очевидных минусов Джейк не находит. Он, конечно же, хочет стать самостоятельным, но никто же не запретит ему заниматься своими делами тут, верно? И да, арендную плату он пока вряд ли потянет самостоятельно. Если забрать депозит, можно не беспокоиться об оплате ещё год и спокойно искать работу. И жить с Сону, с другом, это вообще… отлично? Думал ли Джейк о том, что когда-нибудь у него появится такой человек? Даже не мечтал. А Сону хороший. Сону добрый и честный, так что с ним можно (плюс ко всему) стать ещё и соседями.       — Боже, если ты там придумываешь ответ, который меня не обидит, можешь не стараться, говори прямо, сегодня можно.       — Поехали, надо отвезти урну, пока они ещё открыты. Вещей у меня не много, всего одна коробка, так что…       Так что после колумбария, Сону и Джейк заезжают за его вещами. Все его вещи всегда были собраны на случай чего, но Джейк еще добрых полчаса ходит по квартире, рассматривая ошметки не шибко радужной жизни, осознавая — больше он сюда не вернется.       Складывая вывалившиеся вещи матери снова в коробки, относя их одна за одной к мусорным бакам на углу дома, Джейк ловит себя на мысли и она его если уж честно напрягает. Что толку от того, найдет он тут прощальное письмо или нет?       Станет вдруг всё по-другому, если мать корявым почерком объяснит ему, почему была такой и почему он был таким? Джейк ведь, по сути, всю свою жизнь под неё подстраивается, потому что чувствует вину за тот шрам. Чувствует вину за то, что когда-то был в её животе — тогда он мог её касаться без разрешения, они тогда вообще были единым организмом. И этот организм портит ей жизнь. Джейк не знает, где она раньше жила, о чём мечтала, как она искренне смеялась. Он ничего о ней не знает и это… почему это начинает казаться обидным и тяжелым только сейчас? Потому что даже с учётом вынужденного соседства Джейк надеется, будто в один день она сядет и просто поговорит с ним? К чёрту. Это всё равно ничего бы не изменило.       Выбрасывая коробки с её цветастыми платьями, коробки с косметикой, коробки с туфлями и сумочками, Джейк не находит там ничего личного, ничего, что по какой-либо причине ему бы было обещано. Её вещи становятся мусором, её тело — горсткой праха, их дом становится пустым — сюда скоро заселятся новые вынужденные соседи.       Соседи выходят на крыльцо, бабули с восторгом перешёптываются. Наконец-то они съезжают. По отдельности, правда, но так даже лучше. Джейк уверен: как только они уйдут, коробки опустеют. Платье с блёстками можно будет отправить внучкам — пусть играют. С сумками можно на базар ходить, а футболки на половые тряпки пустить. Ну и пусть. Так они сами никогда от них не избавятся.       Вернувшись, они заходят в магазин. Джейк берёт пачку мороженого. Однако мороженым сыт не будешь — это смахивает на плохую привычку, поэтому он возвращается за корзиной, забрасывая в неё упаковку яиц, свежий хлеб и молоко. Ну, пока это самое съедобное из всего, что он покупал. Сону находит его с двумя бутылками соджу с красной крышечкой — они покрепче.       — Можем поменяться комнатами, если хочешь. Правда, в спальне только матрац, но он удобный и большой.       Под бубнёж телевизора Сону заставляет маленький столик тарелками с разными закусками: сушёная рыба, нарезанные колбаски из вакуумной упаковки, горстка леденцов и пару пачек чоко-пая — первой их совместной болячкой будет гастрит, и умрут они в один день.       — Ты не собираешься уходить? Если это из-за меня, то мне это не нравится.       Леденец, брошенный на дно стаканчика, приходится раскусить. После выпитого алкоголя мятный кружок непривычно сглаживает горечь, и в желудке не так сильно печёт.       — Из-за тебя? Ну да, конечно, — Сону фыркает, облокачиваясь спиной на диван. Они сидят на полу и якобы смотрят дораму. Якобы, потому что Сону точно не тут, он даже не моргает, а Джейк из-за этого напряжения не знает, что ему ещё сказать. — Я не хочу там появляться некоторое время.       — Почему? — они выпивают ещё. Главный герой бежит через автомагистраль, машины сигналят, останавливаются. Случись такое в реальной жизни без камер, его бы уже минут пять катали на капоте с ветерком. А несчастная героиня улетела бы в Америку, так и не узнав, почему он её не остановил.       — Я знаю теперь, почему ты не переносишь моих прикосновений. Да и всех таких же, как я. — Сону обнимает свои ноги и уже пьяно улыбается, постукивая подбородком о колени.       — «Таких, как ты» — это каких? — Джейк наливает им ещё. У него что, иммунитет на алкоголь? Почему не берёт?       — Ну, шлюшеских людишек. Уверен, с мамой ты тоже не обнимался. И со мной не сможешь. А вот Хисын или Чонсон далеки от всего этого, поэтому не причиняют тебе такого дискомфорта.       Джейк замирает со стаканчиком в руках и леденцом между зубами. Это же логично — это самая очевидная вещь на свете. Это как кричать, когда тебе больно и ты ещё совсем маленький. Это как просыпаться от жажды и на автомате идти за водой, даже будучи сонным. Это как ключ — тот самый ключ, который ищешь годами, чтобы попасть в забытый всеми сарай; замок наконец поддаётся. Очевидно.       Только почему Джейк вдруг решает, что он не такой? Что он заслуживает только чистых прикосновений? Это уже не логично. Потому что Джейк не считает себя хорошим мальчиком, вообще ничего хорошего он в себе не видит, потому что попросту этого и нет. Есть он, его странное, одичавшее тело — тело, которое пробовало всё, и… и всё. Когда замок падает, оголяя пыльную комнату, в ней оказывает пусто.       — Знаешь, я когда был маленьким, никак не думал, что буду зарабатывать, продавая своё тело. Я вообще-то хотел шить вещи из своих эскизов. У моей соседки была сотня кукол, а у меня сотня новых нарядов для них, но… вот я вырос. И стал вот таким вот Сону. И меня это, если честно, не заботило вообще, пока не умерла твоя мать. Она ведь тоже наверняка не знала, чем и как закончится её жизнь. Вот и я не знаю. Мне там хорошо, понимаешь? Там меня любят, там я всем нравлюсь, но… что, если я однажды не приду домой? Это вообще хоть кто-нибудь заметит? У меня же нет сына. Ники у меня теперь тоже нет. И как бы сильно мне ни хотелось сейчас бить чертовы стекла в его студии, я не буду. Пора бы ему выдохнуть, я и так слишком долго за него цеплялся.       — А твои родители? Они есть? — Сону сам им наливает, и они, не чокаясь, выпивают.       — Они у меня есть, а меня у них нет. Мой отец и мать вообще-то приличные христиане, служат на благо господу, Евангелие читают перед сном. Когда я им рассказал о себе, они ведь были такими любящими, такими прощающими, у меня даже мысли не было, что что-то пойдёт не так. Но пошло. Такой я им не нужен, будто это за мои грехи их Иисуса терзали. Мы не общаемся, а теперь я и подавно к ним не явлюсь.       Конфеты не помогают. Горло дерёт, но они продолжают пить, конечно же, не радуясь, когда главный герой бежит в замедленной съёмке к ней, когда обнимает и просит остаться с ним навсегда. Не радуются, потому что всё это постановка. Когда режиссёр крикнет «снято!», ударит хлопушка, они разойдутся и похлопают друг друга по плечам (возможно), но на этом всё. А в следующей серии поцелуются и опять им никто не поверит, потому что, похоже, они никогда не расставались с близкими людьми.       — Ну, я завтра буду искать работу. Можем вместе.       Сону тихо посмеивается, поднимаясь. Его пошатывает — приходится забраться на диван и скрутиться клубочком, обнимая подушку.       — Всё нормально, это пройдёт.       Джейк выключает свет, когда Сону перестаёт двигаться. Накрывает его пледом и убирает лишнее со стола. Начинается вечерний репортаж новостей, но Джейк не выключает — только делает тише. От тишины тоже можно проснуться.       В гостиной пахнет аромасвечами, раскиданным по углам, и завтра Джейк тут приберётся. Хотя бы поверхностно. У Сону вообще есть что-то по типу швабры? Метёлки?       Телефон в кармане вибрирует быстрее, чем Джейк выбирает среди брошенных на полу футболок Сону «жертву» для завтрашней уборки.

«Хисын»

Хисын: Три минуты. ЧТО не так?       Вслед за этим приходит фото разваренного рамёна. Ну это уже смешно. Джейк садится, опираясь на столешницу спиной.

me:

может, рамён просроченный?

у меня никогда такого не было.

Хисын: Ты должен научить меня. И нет, я проверил срок годности Всё в порядке

me:

должно же быть хоть что-то, что ты не умеешь

Хисын: Действительно Иначе я бы сам себе завидовал       Нет, он серьёзно? Конечно, проблем с самооценкой у него явно нет, но как бы… её размеры облака там не счёсывают? Джейк уже решает отбросить телефон и пойти лечь спать, но телефон снова вибрирует: Хисын: С шутками у меня не очень Извини

me:

ого, уже две вещи у тебя не очень.

ты что, человек?

Хисын: Ха-ха       Джейк улыбается, рассматривая короткое «Ха-ха», которое, на самом деле, значит вовсе не «ха-ха», а «ты придурок с такими же отстойными шутками, как и у меня».

me:

закажи чаджанмён.

такой есть и в пачках, но с ресторана вкуснее.

и ложись спать.

      Поздно уже — почти час ночи. Это Джейк теряет свой режим сна в стране пропащих и не желающих возвращаться, Хисын же обычно засыпает рано и встаёт тоже рано. Хисын: Если бы я мог уснуть, давно бы уже спал

me:

таблетки в прикроватной тумбе.

выпей одну.

если чувствуешь, что не уснешь, тогда две.

Хисын: Ты записываешь мои слова, что ли?..       Джейк тихо смеётся, кусая нижнюю губу. Ну, он хотя бы помнит, что и кому говорит. Хисын: На самом деле, я прошу девушку, слившую наше фото, отправить его мне Она же явно его не удалила Но она не хочет со мной общаться…

me:

знаешь, где она живет?

Хисын: Да, но не собираюсь бегать по чужим домам Сталкерство уголовно наказуемо в нашей стране

me:

ц, тоже мне.

тогда давай сделаем новое фото?

какие там скопления людей намечаются в ближайшее время?

Хисын: У Сонхуна в пятницу пробежка, отбор на полуфинал Будут все фигуристы и много прессы Достать места для тебя и Сону?

me:

ну если собираемся целоваться, то да.

мне как-то катание не очень интересно.

Хисын: Ты… Выманиваешь у меня поцелуи?

me:

делать мне больше нечего.

      Делать им обоим, по-видимому, действительно нечего, потому что переписываются они до четырёх часов утра. Когда Хисын не отвечает на сообщения, Джейк понимает: он уснул. Сам Джейк всё-таки ложится на матрац в спальне Сону — тут тепло, даже жарковато. Джейк надеется, что Хисын укрылся, прежде чем уснуть в холодной-холодной комнате.       Но ему не должно быть страшно от этого: он же тёплый. Очень.