14\
1 сентября 2022 г., 10:49
Обычно аттестат о школьном образовании хранят на полке с наградами, вешают в рамку на стену, прячут в файлик и в коробку, где плесневеют особо важные документы. Джейк же теряет свой сразу, как только получает. Но искать его нет ни смысла, ни желания — пусть покоится себе с миром в потаённых глубинах гор из вещей Сону.
Из предложенных на сайте вакансий Джейк находит около пяти вариантов, так или иначе не занимающих много времени, но приносящих хоть какой-то доход. Ночная смена в бане звучит неплохо, но требует полной рабочей занятости. Джейк же не может бросить Хисына, как Золушка после полуночи. Раздача листовок — неплохо, но слишком людно, слишком шумно. Конечно, можно потерпеть, но какой тогда от этого коэффициент полезности? Так что, полистав ещё (где там готовы были взять человека без высшего образования), Джейк останавливается на уборке столиков после закрытия небольшого ресторанчика. Там только после закрытия помещения ему необходимо приступать к работе. Нет определённого количества часов, которое ему нужно отработать: свободен тогда, когда всё убрано и перемыто.
За три дня Джейк учится тратить на уборку максимум четыре часа. Вместе с Сону, встретив рассвет на лавочке за поеданием клубничного мороженого, он заходит в дом и отсыпается.
Есть в этой рутине что-то успокаивающее — что-то, что даёт Джейку почувствовать себя таким же, как все. Под утро много кто возвращается домой, но Джейк не пытается понять, откуда они идут — им тоже всё равно, и даже эта безразличность кажется спокойной.
— А мы не опоздаем? — Сону накручивает волосы на тонкую плойку, всякий раз хмурясь из-за результата и начиная заново.
— Если ты сейчас не оставишь свои волосы в покое, то, конечно, опоздаем. — Джейк уже готов — час сидит готовым. Всё, что ему нужно, — это накинуть приличную одежду и засунуть телефон в карман.
— Если я надену эти ушки, они всё испортят, понимаешь? — Джейк вздыхает и оставляет Сону в ванной. На кухне наливает в стакан покупной зелёный чай, добавляет лёд в форме звездочек и просто ждёт.
«Чонсон»
Чонсон: Заехать за вами?«Хисын»
Хисын: Тебя подобрать? Обоим Джейк отправляет «нет» и делает второй стакан напитка уже для Сону.***
Удивительно, но они приезжают вовремя. Проходят по электронному билету, сразу же погружаясь в шумиху. Теперь Олимпийский забит под завязку и приходится проталкиваться. — Извините, пропустите, извините, — Сону, идущий впереди, расталкивает людей на проходе, игнорируя их недовольные возмущения. — Уйдите с прохода, пожалуйста, — голос Хисына Джейк узнаёт сразу же. — Приветик, — Сону машет ему ладонью, уверенно держа путь уже по свободному проходу. Хисын, придерживая несколько человек, дожидается, когда Джейк поравняется с ним, а после, переместив руки ему на плечи, идёт позади. — Ты взял перчатки? — Зачем они мне? — Хисын ловко уворачивает его тело, как кукловод, дёргая за невидимые ниточки на плечах. — Может, потому что тут холодно? — Хисын, к слову, в тёплой овечьей куртке, вывернутой наружу, и перчатках. Зрители на трибунах тоже тепло одеты, а на Джейке — всего лишь рубашка поверх майки, но это не критично: он редко обращает внимание на холод. — Стратег из тебя никудышный, Хисын. — Ты о чём? — Потом покажу. Их места находятся за небольшой перегородкой — в самой узкой части катка. Чонсон с Сону уже делают фотографии, вернее — Чонсон фотографирует Сону, который упирается на бортик и тычет указательным пальцем себе в щёку. — Сначала будет общая прокатка, потом — индивидуальные короткие программы тех, кого выберут в общей, — поясняет Хисын, усаживаясь на жёсткий стул рядом с Джейком. — Хочешь, и тебя сфотографирую? — лицо Чонсона неожиданно и очень близко появляется перед лицом Джейка. Через секунду Джейк понимает: Чонсон выпил. И выпил не мало. — Сядь, пожалуйста, — Хисын тянет его за руку, усаживая на стул рядом с собой; Сону, разглядывая фотки, садится рядом с Джейком. — Что это за повелительный тон? А? Я же тут, какая разница, в каком состоянии? — Чонсон дуется, вытягивая ноги на проход — благо, у них закрытая часть и они сидят в самом краю. — Твоя гипотеза не может быть доказана. Места судей находятся совсем близко — тоже за небольшой перегородкой. Джейк их отсюда хорошо видит — видит женщину, активно машущую их компании, и толкает Хисына в бок, чтобы тот обратил на неё внимание, так как сам Хисын сосредоточен на пустом катке. — Ну пожалуйста, профессор, присмотритесь! Я тут? Тут! Я целиком и полностью тут? Целиком и полностью! А то, что день рождение моей матушки совпало с соревнованиями моего друга и вырваться мне удалось только спустя пол бутылки портвейна дяди, вещи никак не взаимосвязанные! Я, в конце концов, сюда и со сломанной ногой приезжал, и с простудой, и свидания переносил, и вообще, это мне нужен будет отдельный бассейн. Хотя… зачем он мне? Лучше отдельный дом, я заслужил спокойный отдых от вас, потому что вы постоянно от меня что-то требуете! И вообще, я хочу мандарин с Чеджу! Переходы в его речи такие резкие и угловатые — Джейк за ними даже не старается поспевать. Хисын демонстративно зажимает переносицу пальцами, вызывая у Чонсона ещё больше возмущения. — Хочешь местами махнуться? — предлагает Сону, и, когда Хисын действительно пересаживается, оказываясь на целых два места от Чонсона, тот хватается за сердце и зарывается носом в ворот своей чёрной куртки. — Сону, солнце ясное, не бери пример ни с Хисына, ни с Сонхуна, ладно? Эти люди — жуть просто, у меня мурашки! Сону кивает, листая ленты соцсетей; Джейк чуть расслабляется, откидываясь на спинку стула. Хисын только сейчас машет женщине за судейским столиком в ответ. — Кто это? — Подруга моей матери. — Близкая? — Достаточно, а что? Джейк, бросив взгляд на перчатки Хисына, после — на свои уже посиневшие пальцы, кивает, как можно естественнее опуская голову на плечо Хисына. — Согрей меня. — Что?.. Джейк закатывает глаза, демонстративно потирает руки у лица, дует на пальцы, трёт друг о друга немного — ну что тут не понятного? — Хисын, если хочешь результат, нужно не так осторожно топтаться на одном месте, понимаешь? Возьми меня за руку, подуй на неё… Что там ещё делают в таких ситуациях? Или мы сразу целоваться будем? Это неправдоподобно. Паралич, сковавший тело Хисына, Джейк чувствует не долго. Спустя минуту он, сняв наконец перчатки, аккуратно приобнимет одной рукой за плечо, прижимая ближе, второй подносит сжавшиеся в один кулак ладони Джейка к своим губам — останавливает в миллиметре, лишая возможности соприкоснуться с теплом, но позволяет греться о бархатистое дыхание. — Отлично. Она на нас пялится, кстати. Бросив секундный взгляд на их столик и удивленную подругу матери Хисына, Джейк быстро переключается на каток. У них тут всё естественно, честное слово. Вскоре появляется пять парней-фигуристов. Все они красочно, пёстро одеты: облегающие костюмы, яркие верхние части с перьями и камнями, а среди них своей элегантной простотой и не вычурностью выделяется всего одна фигура — один невысокий парень с чёрной пышной копной волос. Одет в тёмный костюм, выделяющий его на контрасте с белым льдом. На верхней части костюма (от горла и к кисти руки) тянется светло-серая клякса, напоминающая ледовую корку в мутной луже. Парень легко перемещается по льду, ни на кого особо не обращая внимание, словно он тут один. Когда он проезжает мимо их секции, начинает тянуть холодом. — Понравился? — Хисын чуть наклонился вперёд к Джейку, всё ещё держа его руки в своей. — Ну он… притягивает внимание. И это действительно так. На его костюме нет огромных блестящих камней, нет лучезарной улыбки на лице, все, что он делает, делает точно и чётко. Приземляется на лёд после прыжка он тоже не как все — легко и тихо, будто замедляет время на пару секунд и просто спускается. Определённо, для Джейка это что-то новое, поэтому Хисын и их естественный (конечно же) флирт может немного подождать. — Он главный конкурент Сонхуна, так что слишком не засматривайся. — А кто мне запрещает выбрать лучшего на мой взгляд? Это необязательно должен быть Сонхун. — Уверен, Сонун выпрется в розовых перьях и будет кататься под Леди Гагу, — с шутки Сону смеётся только Чонсон. Первую группу спустя пять минут сменяет другая. В основном такие же костюмы — Джейку на секунду кажется, что он на петушиных боях. Но и среди этой партии есть самое обычное, от того и броское: белые волосы Сонхуна на контрасте со льдом отдают слабым жёлтым светом. Кажется, будто он вообще в своей обычной одежде выперся: белая рубашка и чёрные брюки. Но потом он, набрав скорость, поднимает скрещенные руки вверх, заставляя своё тело вращаться подобно юле. Рубашка на спине трепещет в прорезях, смешивая из-за скорости молочную кожу со снежными полосами. Чёрт. И что теперь? Признать, что Сонхун действительно хорош? В конце концов, вряд ли он поинтересуется мнением самого Джейка, так что об этом факте можно просто умолчать. — Выпендрёжник. Он же замерзнёт так, — Сону дует губы, по-видимому, тоже никак не желая мириться с увиденным. — Термобельё. И вообще, он привык, у него вместо крови — жидкий лёд. После этого в полуфинал проходят шесть человек: кто-то падает, причем несколько раз, кто-то просто катается из угла в угол. Сразу после вывешенной таблицы с результатами лёд чистят, и есть целых двадцать минут перерыва. — Погнали. Надо его потискать. Чонсон вскакивает, неловко переступая через ноги. В итоге — чуть не валится, а Хисыну со вздохом приходится его подхватить. — Держись за бортик, ну. — Хорошо, мамочка. Или папочка? Как тебе больше нравится? — пьяно хихикая, но всё-таки послушно держась за бортик, Чонсон плетётся за небольшой толпой в сторону судейских стульев — там ступеньки вниз, можно добраться до раздевалок. — Мне нравится, когда ты говоришь: «Конечно, Хисын, я буду вести себя прилично». — Фу, гадость какая. С горем пополам и возмущениями хозяев оттоптанных ног, по которым танком проходится Чонсон, они всё-таки добираются до ступенек, а после сворачивают в первую раздевалку. — Сонхун-а! Мы здесь! — О боже… Сонхун, будучи всё ещё на коньках (только с резиновой защитой на них), снимает наушники по очереди, когда Чонсон сгребает его в объятия. Только вот это «О боже» предназначается вообще не Чонсону — на него Сонхуну в общем-то всё равно. С нескрываемым шоком, а после — недоверием, он переводит взгляд с Сону на Хисына и Джейка: — Вы не сказали ему, что не в цирк ведёте, да? — В смысле? Так это было не выступление косплееров? — И кого же они косплеили? — Попугаев, очевидно же. Хисын тянет за руку Джейка дальше, в глубь комнаты, где на столике есть еда и тёплые напитки, и оставляет Сонхуна и Сону в привычной для них обстановке. — Замёрз? — Хисын, взяв термос, наливает в одноразовый стаканчик дымящуюся и ароматную жидкость. Джейк принюхивается, ловит нотки пряностей и виноградного сока. — Немного. Что это? — Это глинтвейн! Я люблю твою маму, Сонхун-а! — Чонсон, подошедший на аромат, забирает наполненный стаканчик себе, прикладываясь губами. — Ну хватит собачиться, Сону, иди попробуй. Сонхун, засунь наушники обратно и заткнись. Размеренно выдохнув, Хисын наполняет второй стакан, который забирает Сону. Джейк смеётся, забирая термос из рук Хисына, которого нагло обворовывают. Вскоре действительно становится тихо, а от выпитого напитка — тепло. Сонхун в наушниках крутится возле зеркала, бросает взгляды на Сону и его кошачий ободок. Вообще, получается довольно здорово — из-за объема, который Сону сделал с помощью локонов, ушки на макушке смотрятся естественно и очень даже мило. Так что… почему Сонхун иногда пялится — Джейк очень даже хорошо понимает. — А ему не надо налить? Или из-за алкоголя нельзя? — Ну, алкоголя тут мало, да и на домашних соревнованиях не проверяют этого, но лучше всё равно не рисковать. Этот глинтвейн госпожа Пак делает нам на каждое соревнование с тех пор, как мы стали совершеннолетними. До этого мы пили имбирный чай. — Чонсон наливает второй стакан, ему теперь ещё веселее — на щеках появляется румянец, а блеск в глазах становится почти что фонарным свечением. — Да и за день до соревнований он не ест, чтобы тело было лёгким для подъёма. — Хисын забирает стакан из рук Чонсона, и тот, вздохнув, не спорит. — Пойдём, ему нужно готовиться. — Файтин, Сонун! — Сону выпрыгивает за дверь быстрее, чем его догоняет пустая бутылка из-под воды. В коридоре Хисын снова берёт Джейка за руку — какой сообразительный, ну. Только вот он почему-то тянет Джейка на себя, заставляя отстать на пару шагов от Сону и Чонсона. — Ты чего? — Давай сейчас поцелуемся? Джейк чувствует, как его ладошка уже становится влажной и вот-вот выскользнет из чужой. Хисын лишь сильнее её сжимает. Имеет смысл оглядываться? У них же тут всё, мать его, естественно. Сделав незаметный вдох, Джейк кивает. — Да, давай. Хисын касается холодными пальцами его щеки, наклоняется быстро, не медлит. Только вот Джейк всё равно видит его лицо как в замедленной съемке. То, как оно медленно — очень медленно — приближается, Джейк уже даже готов поддаться на встречу, чтобы Хисына, если что, не обвинили в домогательстве, как вдруг становится темно. — Вы придурки, да? Хисын, я всё понимаю, но кто ещё тут с головой не дружит! — голос Чонсона прорывается шёпотом сквозь темноту. Джейк ослеп, что ли? Ну да, его, наверное, вся карма разом решает с размаху оплеухой отхлыстать. А то что это он? Расслабился слишком. — Сними куртку, Чонсон. Ах, вот оно что… — Нет, целуйтесь так. Только быстро, Сону отвлекает репортёров на выходе. — Секунду Джейк просто стоит в ступоре, в следующую — ему хочется рассмеяться, а когда Хисын тяжело вздыхает, — уже очень громко рассмеяться. — И быстрее, мне холодно. — Это просто невозможно… — Хисын где-то очень близко, Джейк может чувствовать его дыхание на своей коже. По-прежнему темно, поэтому Джейк, поднимая ладони, кладёт их на чужую грудь для опоры. — Ну, что тут сказать. Хисын сам это придумывает. Наверняка, если бы он рассказал свой гениальный план Чонсону и Сонхуну, они бы попытались помочь и влезли бы в его неприятности с той же самоотдачей, с которой один любознательно лезет во всё подряд, а второй держится на расстоянии. Джейк только сейчас понимает, почему он так поступает. — Ладно, тренировка нам не помешает. Ты не против? — на шёпот Хисына у самых губ Джейк кивает. Хисын понимает, так как держит его лицо в своих ладонях. Поцелуй длится не долго, но у Джейка проблемы с восприятием времени, когда кто-то (а именно — Ли Хисын) вторгается в его личное пространство. Губы у него в этот раз не горькие, но холодные. Впрочем, Джейк целует их по очереди, касаясь не только кожей, но и дыханием, согревает, чтобы и самому не было холодно. Потом наступает очередь Хисына целовать — он водит большими пальцами по щекам. И в тесном, тёмном пространстве, где работает только воображение, слишком быстро заканчивается общий воздух — его приходится передавать из уст в уста, как способ вернуть жизнь, вдохнуть её, надышаться ею и снова передать в чужие губы, которые обязательно вернут. С Хисыном приятно целоваться. Их поцелуи не пошлые и не влажные — они очень тёплые, и… чёрт, можно вообще поцелуй назвать домашним? Ну, Джейк может. Они греют друг друга, они играют в «растопи ледышки» своими губами. И, наверное, люди целуются по-другому — более страстно, что ли, — но откуда Джейку знать? Да и не нужно ему знать — ему вполне хватает этого. Не так, когда дыхание спирает и ты чувствуешь, будто вот-вот умрёшь, а так, будто вот-вот оживёшь. — Ну всё, я убираю куртку, моё лечение вам слишком дорого обойдётся. Как ни в чем не бывало, Хисын берёт Джейка за руку и ведёт к их местам, а Джейку не хватает смелости, чтобы посмотреть на него. Да и зачем? Всё, что было в Вегасе, должно остаться в Вегасе. — А ты ничего мне не хочешь рассказать? — когда Сону шепчет это, как бы между прочим, Джейк наконец понимает, что он упустил. Чёрт, он же так и не рассказал толком, что происходит. На льду катается первый участник — Джейк мало обращает на него внимание, Хисын гладит его ладонь у себя на коленях, а Сону всё ещё ждёт ответа, поглядывая то на лёд, то на Джейка. — Дома расскажу, но это не то, чем кажется. — Тем лучше. Я болею за Чонсона, он душка. Правда, спит уже. — Сону наклоняется вперёд, чтобы Джейк мог разглядеть уснувшего Чонсона на своём же плече. — У тебя пальцы ужасно холодные. Хисын накидывает им на плечи свою куртку, и ещё два выступления они смотрят уже молча и без особого интереса, прижавшись друг к другу. Пока на лёд не выходит Джун Хван и не ставит максимальный рекорд по баллам — откатывает он чисто и легко, без единого падения или неустойчивого приземления. За ним интересно наблюдать, вернее — он своим видом показывает, будто сейчас он единственный достоин любого внимания. Последним на лёд выходит Сонхун, и… окей, Джейк переживает за итог. Но лёгкое напряжение снимает рукой — небрежно взмахнувшей вверх, бледной, красивой, с тонкими острыми ногтями, — после чего начинается музыка, и Джейк понимает, что ранее её вообще не слышал. Есть яркие, затмевающие всех личности фигуристов, есть их чёткая программа, но такого, чтобы они растворялись в музыке, нет. Да и сам Сонхун… будто бы не Сонхун вовсе. Какой-то другой парень — добрее, чище, приятнее. Лёгкий, как пёрышко, он порхает над холодным льдом, никак не желая приземляться и мёрзнуть. Несколько раз он замирает в воздухе, несколько раз кружится вокруг собственной оси, заламывая туловище под разными углами, и теперь Джейк хорошо понимает Чонсона. Сонхун на льду настоящий — тут он не притворяется. Или… может, наоборот? Только тут он может играть самую прекрасную роль в своей жизни? Наблюдать за ним не просто интересно. Наблюдать за ним, будто украдкой наблюдать за дикой птицей на нетронутой природе и бояться спугнуть. Но не смотреть всё равно не получится: завораживает. Под конец мелодия, как и тело Сонхуна, закручивается в едином потоке маленьким смерчем. Чонсон уже не спит, Сону даже не моргает, а пальцы Хисына всё ещё греют его ладонь. Этот парень непробиваем. Теперь девяносто восемь целых восемь десятых балла Джун Хвана обходят двести одна целая три десятых балла Сонхуна. После этого начитается дикий шум. Зрители срываются с мест, бросают букеты и мягкие игрушки прямо на лёд, репортёры занимают все выходы и входы, и, честно говоря, начнись тут оргия, может, хоть один сфотографировал бы их (и то — для личного архива, не более). Поэтому Джейк решает: целоваться тут бессмысленно. Да и Хисын, бросая взгляды то на Джейка, то на репортеров, то на Чонсона позади, видимо, приходит к той же мысли, удовлетворяясь их переплетёнными пальцами. Вообще-то, они такого не делают — держаться за руки в планы Хисына вряд ли входит, но теперь, попробовав, они оба застают их ладони то и дело скреплёнными вместе. — Это на долго, — Чонсон зевает, сбрасывая куртку, когда им удаётся продраться через толпы народу на улицу через добрых минут двадцать толкучки. Мандариновое небо плавно перетекает в гранатовый горизонт. Жарко, а от скопища людей ещё и душно. Им приходится переместиться со ступенек ближе к лавочкам, которые, конечно же, забиты, но людей тут поменьше. — Ну, мне пора, — Сону, сняв ушки, варежки и тёплую вязанную кофту, прячет всё это дело в шоппер. — Я напишу, как освобожусь. — Пошли с нами, — Чонсон, оторвавшись от телефона, строит жалобную мордашку. — Ребята из универа позвали на киновечер, закажем туда поесть, можно и поспать в принципе, я так-то не против. — К сожалению, отгулы на работе не резиновые. Передайте Сонуну, этой заносчивой заднице, что он был прекрасен. Ну, я пошёл. Против такого аргумента не попрёшь, вот и Чонсон, проводив Сону взглядом, переключается уже на Джейка. — Ну, мне тоже на работу. — На работу? — Хисын, комкая куртку, закидывает её на плечо. — Во сколько? — После часа ночи. Хисын и Чонсон молча смотрят на него, и сначала Джейк не может понять, почему один взгляд жалостливый, а второй — осуждающий, но, как говорится, инсайт случается за долю секунды. — Я в ресторане после закрытия помещения убираю, а не то, о чём вы подумали. — Мы ничего такого и не думали. Ты вообще можешь заниматься чем захочешь, — бросив взгляд на Хисына, продолжает Чонсон, но уже не так уверенно: — Или не прям всем… или всё-таки… всем… — Заткнись. — Ладно. — До часу ещё полно времени, посмотрим один фильм, и я тебя отвезу. — Джейк кивает. В общем-то, делать ему до этого времени всё равно нечего, а так хоть кино посмотрит. Где-то через двадцать минут к ним в машину забирается уставший Сонхун, и Хисын выезжает с парковки. — Я умираю. — Утю, наша звёздочка как всегда прекрасна. — Чонсон на заднем сидении укладывает его голову себе на плечо, поглаживая. — Кажется, ко мне клеится Джун Хван. — Ну, ну, не перегибай. Ты не настолько прекрасен, чтобы к тебе сам Джун Хван клеился. — Да? Тогда какого члена он зовёт меня гулять, есть, отдыхать, даже в бассейн к своему тренеру на восстановление? Уже неделю зовёт. И ладно один день, два, но семь раз? Он тупой? Ещё раз, и напишу жалобу. — Этот ребёнок просто хочет с тобой дружить. Не перегибай. — Не уверен. А где ходячее неудовлетворение жизнью? — Сону работает, в отличии от нас, бездарей. И он просил передать, что ты был великолепен. — Ну да, конечно, рассказывай. Под бубнеж на заднем сидении и размеренное молчание на передних двух — к этому Джейк привыкает всё сильнее и даже не пытается сопротивляться — они добираются до ярко освещённого двухэтажного здания посреди парка. Почти из каждого окна льётся свет, но, зайдя внутрь и увидев толпы молодых людей, они не замечают никакого шума. Все тихо перемещаются туда-сюда, говорят не шёпотом, но достаточно тихо, чтобы их можно было расслышать. — Пойдёмте. За Чонсоном они пробираются на второй этаж, проходят через большую дубовую дверь в тёмный зал, в котором из источников света — только проектор. Кто-то активно его пытается настроить. Окошко рабочего стола пропадает, и становится темно. Хисын, идущий впереди Джейка, тормозит, чтобы он мог ухватиться за него, и уже вместе они садятся на мягкие пуфы под самой стенкой. — Это рабочее пространство ребят из кинофакультета. Если что, по субботам тут ночи кино на языках оригинала и с субтитрами. — Чонсон падает на пуф между Джейком и Сонхуном, заставляя тело первого чуть съехать на Хисына. Ну, как чуть — достаточно для того, чтобы бедро Джейка накрыло бедро Хисына. — Извини, я… минутку. — Тело проваливается в слишком мягкий пуф, и попытка исправить усугубляет положение. В конечном итоге… Хисын просто перекидывает ноги Джейка через свои, тем самым позволяя якобы сидеть на своих коленях. — Что? Так удобнее. И не поспоришь. Но обязательно ладошкам так потеть? Зал погружается в темноту, после на экране загорается ровной латиницей:«1989 год. Общество мертвых поэтов. США»
После вступительных титров мальчику с красными щеками мама советует не сутулиться. Джейк автоматически расправляет свои плечи. — Заказать чего-нибудь? Я голоден. — Чонсон шепчет, наклонившись к ним поближе. — Может, набор курицы на четверых? — На троих. Сонхун уже спит. Некоторое время в зале слышен шум: кто-то тоже заказывает еду, потом забирает и ест. Благо, включенные по углам воздухоочистители не дают задохнуться в море самых разных ароматов. Когда привозят их курицу и сок, Джейк особо не притрагивается к еде, потому что неожиданно для себя увлекается фильмом. Просмотр кино для него — это что-то человеческое, в духе романтичного героя. Большинство сюжетов — особенно тех, что по идут по телевидению — имеют закрученный сюжет с семейной драмой и притянутым за уши счастливым финалом. И, чтобы не завидовать тем, у кого, несмотря ни на что, всё получается, он просто на них не смотрит. Но этот фильм абсолютно другой. Возможно, потому что он не корейский. От привычного тут только хангыль нижней строкой на экране, на который Джейк не обращает внимание, потому что и так прекрасно справляется. Возможно, потому что сюжет такой понятный. Буквально с первых минут становишься ещё одним студентом — тем, кого не принимают, тем, кого пытаются научить думать правильно, книжно, а не просто думать. А потом появляется Джон Китинг и говорит: «Когда вы читаете, не пытайтесь угадать, что думает автор, — думайте сами». Нечто похожее Джейк уже слышал у профессора Джорджа Кенти — только там было про чтение картин, хотя не всё ли равно? За картиной стоит автор, который своим творчеством вызывает эмоции, — автор, у которого в своё время тоже были рамки и у которого, возможно, никогда не было своего Джона Китинга.«Мы читаем и сочиняем стихи не потому, что это красиво. Мы читаем и сочиняем стихи, потому что мы представители человечества, а человечеством движут чувства. Медицина, юриспруденция, бизнес, прикладные науки — всё это благородные занятия. И они необходимы, чтобы обеспечивать нам жизнь. Но поэзия, красота, романтика, любовь — это именно то, для чего мы живем»
Джейк поспорил бы, конечно. Он живет просто так, чтобы не умереть глупо, но… если из-за глупой смерти ему будет некомфортно, разве жизнь — это не поиск противоположной глупости? Когда Джейк смотрит на картины, в нём плескаются чувства. Когда смотрит на бескрайнее звёздное небо через стёкла панорамного окна, ему уютно. Когда начинает жить с Сону, начинает улыбаться, перестаёт просыпаться в холодном поту и с кровью под ногтями. Когда Джейк целуется с Хисыном, ему хочется целовать его подольше. Не значит ли это то, что Джейк уже живёт? То есть, нормально живёт? У него есть чувства, у него есть пара знакомых и Сону, и большего ему, по сути, и не нужно. Кажется, если бы не тот бар, та истерика и блевотина, ничего подобного, ничего живого у Джейка и не было бы. Ну спасибо, бракованное тело. — Ты же не собрался сейчас плакать, правда? Твои глаза блестят, — ладонь Хисына ложится на затылок, мягко массируя кожу. Глаза внимательно и близко рассматривают лицо, и Джейк делает единственное, что действительно может и хочет, — улыбается. Просто оголяет зубы, но от непривычки болят щёки. Хисын смотрит на его лицо так, будто у Джейка нос отвалился. Вообще, самого Джейка это мало волнует — он тут в своём сознании настолько преисполнился, что этот мир ему абсолютно… — Твоя улыбка… такая красивая. Не понятен. Ладно, всё херня, Джейк, давай по новой. — Ну и твоя ничего. Джейк вряд ли знает, как выглядит его улыбка — он её, признаться честно, в глаза не видел. Были, конечно, пару веселых моментов, но не таких — не таких, когда на тебя смотрят так. Буквально вот так. Пораженно. Будто самый интересный фильм теперь на лице Джейка. И был бы тем, кто смотрит на Джейка буквально так, кто-то другой, он смог бы отвернуться и уйти, но… Во-первых, он буквально сидит на Хисыне, во-вторых, не хочет, а в третьих, Джон Китинг прямо сейчас говорит: «Рвите розы, пока не поздно. На латинском эта фраза звучит как «carpe diem». Дословный перевод — лови мгновение». Поэтому он рвёт розу. Губами. Со щеки Хисына. Жалеет через секунду, когда застывший Хисын никак не реагирует, поэтому врёт: — На нас смотрели. Джейк разворачивается к экрану, посматривая на Китинга так, будто это он его подталкивает на безрассудства. Ну, в какой-то мере… так и есть. Но в большей части, если бы не этот вечер и этот фильм, сам бы Джейк к пониманию вещей шёл бы довольно долго, как тот странник из Алхимика по пути через пустыню. Концовку фильма счастливой назвать трудно — всё же парень умер, но вместе с тем в воздухе витает надежда. Хочется неосознанно думать: эти ребята станут другими, они точно смогут. После пятиминутного перерыва готовят второй фильм, но Джейк уже поднимается. Хисын вместе с ним, так как обещал отвезти и на протест Джейка не особо-то обращал внимание. — Мы ещё посидим, пусть выспится, пока, — Чонсон шепчет, придерживая спящего на его плече Сонхуна.***
— В ресторане есть камеры? На улице всё ещё тепло, но уже не так душно. Ковёр со звёздами немного тусклый из-за обилия фонарей, но всё равно, если присмотреться, можно увидеть парочку созвездий. — Хочешь ограбить и попасть в тюрьму? К сожалению, камер нет, план так себе. — Ха-ха. Джейку нравится это его «ха-ха» — «ха-ха», когда не смешно и когда твой отстойный юмор заслуживает только жалости, так что он и говорит «ха-ха». В машине едут молча, но спокойно. С Хисыном вообще спокойно, если не брать во внимание корейскую национальную валюту. Кстати, о ней. — Возьми. И спасибо. — Джейк протягивает кредитку, которую специально взял, чтобы отдать и больше к этому вопросу не возвращаться. — Она пустая? — Хисын, мельком глянув на тонкий пластик, сворачивает к нужной улице. — Нет, конечно, я немного тратил, но отдам, как только заработаю. — Нет, отдашь, когда будет пустая. — Хисын, припарковавшись, выходит с машины. Подождите. Стоп. Нет, не так себе это Джейк планировал. — Но ты же согласился? В чём проблема забрать свою карту обратно? — Хисын рассматривает двухэтажное здание молодёжного паба, в котором — пиво, жареное мясо и сушеная рыба — в общем-то, корейский стандарт вечера с друзьями. — И я не буду платить тебе, но забирать то, что уже твоё, тоже не собираюсь. — Но… — Ты действительно хочешь поспорить со мной на этот счёт, Джейк? Спойлер: ты проиграешь. Я лучший студент экономического. Открывай свой дурацкий бар и пошли уже. — Хисын подходит к дверям, вглядываясь в тёмные стекла. Сколько раз за сегодня Джейк спрашивает, что происходит? Ну, ещё один точно не будет лишним. Так вот, а что происходит? — Ты меня привёз, можешь уезжать. Джейк набирает код на двери, после чего проходит внутрь, включая свет на боковой панели. Ох, тут, кажется, был шабаш. А, точно, тут была суббота. — Командуешь ещё. Кто-то работает с тобой в паре? — Хисын важно входит в зал, рассматривая заваленные бутылками и мусором столики, и морщится. — Со мной в паре метла и швабра, ещё вопросы? — Если я помогу тебе, сваришь рамён? Пиздец. Нет, серьёзно? Этот парень и туалеты вымоет, если Джейк научит его новому рецепту? Ладно, это лучше не проверять. — Окей. Но даже не думай халтурить. Сам же знаешь: без меня твой рамён — фигня. — Вот и славно. Свои перчатки Джейк отдаёт Хисыну, оправдываясь тем, что всегда работает без них, вяжет ему фартук на бёдрах, заранее предвещая вакханалию под названием «Хисын и уборка». И он ещё никогда в жизни не был так прав. Пока Джейк успевает убрать пять столов, Хисын только скидывает в пакет банки из-под пива с первого. — Их не обязательно рассматривать, просто брось в пакет, — Хисын кивает, но всё равно медленно, как ядовитую змею, опускает жестяную банку в чёрный мусорный пакет. Зато натирает столы с небывалым воодушевлением, от его тряпки буквально ни одна пылинка не ускользает. Он полчаса трёт царапину, думая, что сможет её оттереть, — тяжёлый случай. После они поднимают стулья на столы, Джейк сметает метлой мусор с пола, а Хисын начинает с самого начала на втором этаже. Второй этаж в половину меньше основного зала, так что управляются они там быстрее. Потом Джейк отправляет Хисына убирать шесть столов на террасе, а сам идёт чистить туалеты — ещё блевотину Хисына ему вот совершенно точно не хочется оттирать, тут и своей хватает. Заканчивает он ещё позже, чем если бы делал это один. Много причин, в общем-то. Джейк смотрит, чтобы Хисын не поранился, Джейк отвечает миллион раз на вопрос, мол, правильно ли я делаю. Да, да, да и ещё раз — да. И Джейк просто так на него смотрит, потому что в пустом зале, где падают бутылки, где он бродит с мусорными пакетами, как домовой с пунктиком на чистоту, видеть кого-то, слышать и чувствовать рядом уютно. Только поэтому Джейк пялится. Только поэтому. — Я смогу принять у вас душ? Ехать к квартире Хисына далеко, а их с Сону местечко — всего за два квартала. Джейк предлагает — Хисын соглашается, так как рамен он заслуживает и хочет прямо сейчас. — Ну, у нас есть горячая вода. — Ха-ха. Джейк молча его передразнивает. Запашок от них и правда не самый приятный. На ночь кондиционеры отключают, и в баре очень душно, стоит запах алкоголя. — Миленько. — Хисын вертится в гостиной, где вещи Сону Джейк складывает стопками вокруг стен, и… как они до такого докатились (аттестат он, кстати, так и не нашёл)? — Держи, душ там. — Джейк протягивает чистую футболку и брюки. Это вещи Ники, потому что ни Сону, ни Джейк не дотягивают до размеров Хисына. — Я пока сварю. Хочешь попробовать с яйцом? — А так вкуснее? — Просто бульон будет гуще. — Ладно, давай попробуем. Хисын хлопает дверью ванной, Джейк умывается в кухонной раковине, и типа… серьёзно? Хисын тут? Он помогает ему убираться в баре за рамён? А сейчас принимает душ в их с Сону квартире? Окей, если Джейк попробует выстроить тут какую-то логическую связь, Хисын останется без рамена, а он, к слову, заслуживает. — Можно уже? — Хисын подпрыгивает на стуле, зачёсанные мокрые волосы всё равно падают ему на глаза, и он нервно поправляет их назад. Так продолжается несколько раз, пока Джейк не берёт две маленькие заколки Сону с микроволновки и не закалывает ему их ровным пробором на манер двух хвостиков. — Теперь можно. Рассвет мягко и тихо проникает в комнату, заставляя Джейка отводить взгляд и не пялиться так сильно. Но Хисын красивый — разве на красивых людей только из-за этой причины не смотрят? В простой футболке, в серых широких штанах, с влажными следами от воды, да еще и напротив рассветных лучей. У Джейка что, иммунитет на такие вещи? Конечно, нет. — Ну почему… — Хисын наматывает ещё, обжигая губы кипятком, от чего они тут же становятся ярко-красными, — так вкусно? Джейк пожимает плечами. Делает чай со льдом в высоком стакане. И пяти минут не проходит, как Хисын допивает остатки бульона, зарываясь носом в тарелку. — Ты же знаешь, что часто его есть вредно? — Знаю, именно поэтому я всю жизнь правильно питался. Сказать ему, что это так не работает? Вряд ли он расстроится, но Джейк всё равно не хочет рисковать. Пока моет посуду, Хисын подходит к окну со стаканом чая, гуляет вдоль него, но в конечном итоге просто усаживается на диван. — Хочешь печенье? Или шоколадку? — закончив с уборкой, Джейк прихватывает пачку чокопая, вдруг Хисын плюс ко всему ещё и сладкое любит, но проверить это всё равно нет возможности. Хисын спит сидя, опустив голову себе на грудь, и держит стакан недопитого чая. Не скрывая улыбки, Джейк забирает стакан, убирает ненужные подушки на пол, оставляя только одну, и аккуратно, придерживая Хисына за голову, перемещает его на подушку. Что-то сонно бурча, он быстро сворачивается клубочком, подсовывая сразу обе ладони под щёку — после этого сразу успокаивается. Джейк накрывает его пледом, поставив кондиционер на единичку, и, прежде чем уйти, снимает заколки с его головы. Просто Сону психует, когда забывает их снять. Его челка потом смешно топорщится, и даже утюжок не с первого раза справляется. Кстати, о Сону. Ему-то как раз и нужно всё объяснить. И побыстрее. Пока он себе ничего не надумал, круглыми глазами разглядывая Джейка у лица Хисына в их квартире с самой глупой на свете улыбкой.
