весь в твоих поцелуях

— Сын известной актрисы, Ли Хисын, состоит в отношениях с парнем? Вчерашний неоднозначный пост ввел в заблуждение многих пользователей сети инстаграм. Подпись, а именно цитата из аниме «Ван Пис» с ремаркой в виде «он - мой подарок», чего, естественно, в самом аниме не было, но… — И тебе доброе утро, журнал-сплетница. Спускаясь с лестницы, поправляя слегка влажные волосы после душа, герой утренней статьи, взбудораживший далекий Сеул перебивает Чонсона, который дожидался именно этого момента для своей речи. Джейк проснулся рано утром, спустился-сбежал вниз и так и просидел у окошка до первых признаков жизни. Потому что, если выбор между ядерной войной или попыткой объясниться - Джейк выберет первое. Если его выбор повлияет на то, захватит ли искусственный интеллект мир, то, кажется, все умрут. Если враждующая раса инопланетных существ запросит посадку именно у него, то Джейк без раздумий согласится, вышлет точные координаты и попросит поторопиться. А потом только взглянув на Хисына понимает, что ему это и не нужно. Он никогда не спрашивал причину, никогда не лез дальше очерченного. Хотя их «очерчено» больше напоминает круг из мела, насыпь из песка, которую малейшее дуновение ветра перемещает, раздвигает, рушит. Хисын только лишь зацеловывал последствия, приводил в божеский, ладно, подобный ему вид, и отправлял дальше. И вот уже стойте подождите. Что такого в том, что было? Если Хисын не придаст этому никакого значения, то зачем это делать Джейку? Скорее всего, он просто бурно реагирует на то, что для обычных людей в порядке вещей. — Думаю написать контрстатью. По типу, он не гей, он полный придурок. Пруфы? Конечно, за двадцать лет жизни с ним у меня накопилось достаточно компромата. Первым кто выполз из своей комнаты и уселся рядом, был Чонсон. Солнце отражалось бликами на воде и эти блики резали и без того чувствительные глаза. Чонсон просто задвинул штору и положил голову на плечо Джейка. Пришлось искать аптеки с доставками. После того как полегчало, Чонсон зашел в сеть и застонал еще громче. Однако Джейку по этому поводу ничего не сказал. Хотел, и весьма рьяно, в попытке что-то доказать или образумить, но видя, как Джейк поджал губы и отвел взгляд – передумал. — А где еще три потерял? — Сонхун, на удивление хорошо себя чувствует. Единственное что – ходит с бутылкой воды у лба. — Свои новорожденные дни я целиком и полностью посвящал матери, а не соседу в памперсе, уж извините. Хисын, пожимая плечами, откручивает крышку апельсинового сока. Сонхун усаживается на барный стул, растекаясь по столешнице, а Чонсон, еще не до конца смирившись с полным его игнорированием, прочищает горло, продолжая: — Раз уж вы все тут… — Сколько минут назад выпущена статья? Доброе утро, Хисын. Как ты? Все в порядке? После одной бутылки пива вряд ли наступает алкогольная амнезия, можешь не притворяться. Джейк придвигает свой недопитый зеленый чай и какой-то порошок от похмелья, который Чонсон, морщась, так и не смог допить. — Двадцать. Спасибо, Джейки. — Ну вот еще через двадцать ее уже не будет. Завтракали? Я очень голоден. — Чонсон затыкается, метнув молнию в сторону перебившего его парня, после делает глоток противной жидкости и морщится, глядя на Джейка. Джейк кивает, но с улыбкой, как хороший доктор. — Нет, но я за. Какой ресторан? — Сонхун, продолжая одной рукой листать ленту инстаграма, второй придерживать бутылку у виска, выравнивается, ну на сколько это вообще возможно в его-то положении. — Знаю парочку хороших, можем заглянуть в тот, что при отеле. — Тайская кухня славится своей уличной едой, какой ресторан, ну? Недалеко есть закусочные с том ямом и даже с холодной лапшой. — Чонсон закатывает глаза, передавая Джейку зеленое яблоко из корзинки фруктов. — Хочешь жариться в духоте и потеть без кондиционера? Твои вкусы специфичны, Анастейша. Если так хочешь – иди. Я в ресторан. — Отбросив бутылку, Сонхун спускается со стула, поправляя рубашку, сползшую с плеча. — Согласен. Джейк, ты как? Ох, спасибо что спросил. Да, он тоже все время был тут. Сидел на крайнем стуле, поглядывая на Хисына, пытаясь различить признаки прошлой ночи и ее последствий. И это Джейк еще планировал выловить случай и извиниться. Сказать, что… да похрен, честное слово. Кажется, будто все в порядке, верно? Ну и ладно. На свидание позовёт в другой раз. В то время пока Чонсон принимал душ, Джейк листал достопримечательности и нашел парочку того, что и сам может позволить для обоих. Но. Он даже не посмотрел на него толком. Так пойти с ними и там разобраться что к чему или не стоит? Все-таки у них есть рот, а все проблемы лучше так или иначе решать через него и… — Если не хочешь можешь пойти с Чонсоном, — Хисын, вернув бутылку с соком обратно в холодильник, смотрит на него, всего секунду и … и черт, Джейк не знает, что сказать. — С чего вы вообще решили будто Чонсон пойдет в закусочную? Ему не очень комфортно сейчас будет выходить на жару. — Ой, да ладно. Если хочешь, пойдем и в закусочную. — Джейк смотрит на Хисына, но ничего. Абсолютно. — Ладно, пошли. — Правда? Окей, позволь окунуть тебя в гастрономическую эйфорию. — Не захлебнитесь. — На это Чонсон мило улыбается Хисыну, залпом допивает противопохмельный порошок и прихватив свою бананку и панамку Джейка, открывает им дверь. Ну и что это за херня такая? Они буквально плывут в разных лодках. От яркости солнца Джейк практически ничего не видит, но все равно пытается фокусировать взгляд на обогнавшем их моторном судне. — Поссорились? — оставив мужчину за управлением в покое Чонсон поправляет кепку, усаживаясь рядом с Джейком. Идея выйти из дому в десятом часу была действительно, мягко говоря, так себе. Под панамкой Джейка уже довольно влажно, на плечах и коленях наверняка будут ожоги, но что сделать, когда Хисын буквально предлагает не идти за собой? Правильно, согласиться. — Не уверен. — Чонсон снова меняет положение и откуда в нем снова столько энергии, садится так, чтобы тень от него самого падала на Джейка. — Окей, не вникая в подробности, скажу только то, что он довольно быстро отходит и всегда мирится первым. Даже если ни в чем не виноват. — А вы встречались? — Чонсон смешно округляет глаза, хватаясь за сердце. — Упасите меня высшие силы. Не знаю кем нужно быть чтобы вытерпеть буквально это, но если сравнивать Хисына и Сонхуна, который буквально ничего не умеет, в плане выражения чувств и всякое такое, оказывается Хисын не так уж и плох. Так что, просто подожди до вечера. Это даже мило. Ну, представлять будто они и правда поссорились и будто что бы ни случилось Хисын все равно вечером позовет его и объяснится. Жаль только, что они ничем друг другу не обязаны. Совершенно ничем. Поэтому Джейк может делать и говорить все что ему вздумается, верно? — Часто они с Кеем ссорились? — Уверен что хочешь знать? — Ну, наверное. Лодка ударяется о причал, Джейк от неожиданности чуть не улетает в воду, так как наблюдать за тем, как дерево рассекает мутную гладь его новое хобби. Благо, есть Чонсон. Джейк цепляется за эту мысль и за его руку, проверяя ее теплоту. Если существует такая шкала, по которой можно отследить степень проникновения чужого тепла в свое тело по супер сложной формуле, то половина. Достаточно для того, чтобы косточки от холода перестали стучаться, но недостаточно для того, чтобы обжечься. Кажется, пора лечить голову, ведь думать о тепле в тридцатиградусную жару – самоубийство. Но и Джейк никогда не изъявлял особого желания оставаться тут подольше. Разговор замолкает, Чонсон уверенно ведет их по широким улочкам, сверяясь с навигатором в телефоне, делая вид будто никакого разговора о бывшем Хисына не было. Место куда они добираются потные, красные и почему-то уже уставшие, после стакана холодной воды уже играет другими красками. В обычном большом зале с белыми стенами и подвесными под самые люстры вентиляторами, понатыканы статуэтки Будды, а в чаше, устланной цветами и благовониями, лежит член. Буквально. Деревянный такой, довольно правдоподобный, со всеми хирургически точными деталями. — Есть обычай, класть фаллосы в местах, где торгуют едой. Это приносит удачу, успех, избавляет от сглаза и зависти. — Чонсон выжидает минутку, после объясняет, обтирая шею салфетками. — О, так вот чего мне не хватало, — оценив шутку, он смеется, вытаскивая приличную кипу салфеток и, перевалившись через небольшой округлый столик, прижимает их ко лбу Джейка. — Здравствуйте! — сложно назвать подошедшего парня официантом. Секунду назад он был за прилавком и готовил напитки для соседнего столика. Разбираясь с меню, которое парень любезно оставил и убежал снова к прилавку, Джейк наконец-то может на чем-то сосредоточиться. Перестраивать режим, практически истекать кровью в самолете из-за перепадов давления, ложиться спать после полуночи, просыпаться в восемь утра, да еще и завтракать не вечером - это как-то слишком по-человечески. Но Джейк чувствует голод, когда листает всего две страницы меню с яркими картинками блюд и это от чего-то начинает ему нравиться. Берут по миске пая и классического не острого том яма. По цене выходило довольно дёшево, как два рамена с газировкой, поэтому Джейк встает первым и платит за обоих. Чонсон в замешательстве и смущении пребывает недолго. Когда они снова попадают на улицу, стараясь в очередной раз привыкнуть к жаре, просто вливается в поток из сотни монахов, за ними идущих человечков, за собой утаскивая и Джейка за руку. — Ну и куда мы идем? Жертвоприношение? — из-за поющей толпы приходится кричать прямо на ухо, благо у них не такая уж и большая разница в росте и Чонсону достаточно просто склониться немного. — Если так, то я пожертвую собой ради дождя, а ты беги. И не поймешь ведь шутит он или нет. Вздохнув, Джейк лишь сильнее хватается за локоть Чонсона и через минут двадцать они добираются до храма. Интересно, жертва уже есть или будут выбирать среди пришедших? Насколько Джейк знает, того, кто послужит бессмысленным даром богам выбирают по определённым критериям и предварительно подготавливают. Так что учитывая это есть шанс вернуться к Хисыну и спросить какого это хрена он их сюда отправил. Мозг, любящий обвинять и искать злодеев, давно уже присматривается к Хисыну. Вполне возможно, он все это и подстроил. Джейк бы поступил точно так же, если честно, только лишь бы не объясняться насчёт того, что было ночью. Но теперь все это на его совести. И Чонсона Джейк не оставит, попросится вместе с ним расплескать свою кровь, две жертвы всяко лучше, чем одна, да и надежнее, верно? — О, Храм Изумрудного Будды? Всего-то? — Чонсон немного разочарован, когда все шествие через огромные, золотые ворота со шпилями по мощеной белой, словно самый чистый песок дорожке попадают в храм. Джейк как не понимал ничего, так и не понимает, Чонсону приходится объяснить, — похоже мы попали на день рождения храма. Вон там вывески и причастия всякие. — Ты буддист? — люди разбредаются, усаживаются прямо на траву, монахи выстраиваются в ряд на ступеньках храма и вот сейчас вполне неплохой вариант сбежать. — Нет, я атеист. — Тогда что мы тут делаем? — Чонсон дергает Джейка за руку и они тоже садятся, копируя позу уже готовых молиться прихожан. — Разве не весело? — Чонсон шепчет и его улыбка не только на губах. Смешинками в голосе, чертиками-отблесками в слегка прикрытых глазах и эта его канонная поза с готовыми руками для молитвы - нет, это не весело. Почему Джейк улыбается он не знает. — Это богохульство. — Насколько я знаю, Будда не бог и никогда себя им не считал, так что расслабься. Благовония отлично сказываются на нервной системе, а песнопения замедляют мозговые волны. Тень от граненной крыши храма бросает прозрачную накидку на согнутые в три погибели тела присутствующих. Монахи, не жалея голоса, лысой макушки и сил, что-то там поют, люди вокруг послушно кланяются, прикрыв глаза и только два не богохульника, конечно же, потому что Будда не бог и никогда им не был, переглядываясь время от времени, стараются просто улыбаться, совсем чуть-чуть, но Джейк уже чувствует себя преступником, а преступники никогда на малом не останавливаются. После они едят цветной рис с сухофруктами, ставят благовония в специальную чашу, поджигают, бросают пожертвования в другую чашу и все так же не богохульно уходят. — Подожди. — Нет, молчи. И что в этом было смешного ни один из смеющихся парней, завернувших за зеленый забор из вьющегося плюща объяснить толком не сможет, сколько не спрашивай. Чонсон присаживается, держась за живот, Джейк прикрывает его фигуру своей, ведь позади уже тоже разбредаются люди и вряд ли им так же весело. — На самом деле я тоже думал, что это секта, но трусить не хотелось до последнего. — Ага, а если бы нас все-таки привязали к веретену и закинули на костер? Отдышавшись, они бредут вдоль улицы. На лицах румянец то ли от жары, то ли от смеха, не важно. — Во-первых, мы в двадцать первом веке и не в Перу. Во-вторых, в сектах тоже бывает весело, ну первый день, а потом мы бы обязательно сбежали. Ну или нас бы спасли. — Сонхун и Хисын? Вряд ли. Если бы нас держали где-то под кондиционерами. И, возможно, вечером. Смеясь, перебрасываясь шутками, они добираются до центра. Просто гуляют по улочкам, особо не обращая внимание на жару, пьют холодный чай с дробленым льдом на дне стакана, который потом можно просто покусывать зубами и для полного спокойствия только Сону не хватает. Поэтому они ему звонят. Болтают обо всяком, Чонсон клянется, что игры они не открывали и ждут его. И вот так немного оказывается нужно, чтобы быть живым и живущим. Не Таиланд на недельку для отдыха, нет. Друг, которому можно позвонить и который убьет чайной ложечкой после клубничного мороженого, если его монополию кто-то тронет, но который всегда ответит. Наверное. Джейк во всяком случае хочет в это верить. Еще есть Чонсон. С ним комфортно, весело и надежно. Если бы их все-таки жарили на вертеле или толкали к обрыву, они бы шли туда вместе. Чонсон фигура не статичная, противоречивая. Он в первую очередь друг Хисына и когда придет время расстаться они послушно разойдутся и не будут видеться. Не будут ходить на выставки, Джейк не будет слушать позорные истории о художниках. Возможно, первое время будут пытаться, потом все их общение сойдет на нет. Но это будет потом. Сейчас Джейк хочет просто быть там, где он есть, не забегать в будущее, не прятаться в прошлом. Тут. — Сегодня фотовыставка. После разговора с Сону они пошли к смотровой площадке на реке. Выпили там по молочному коктейлю, а возвращаясь наткнулись на Бангкокский центр современного искусства и решили зайти. Четырёхэтажное здание представляло собой конусообразную постройку с винтовой лестницей до самой крыши, на стенах которой час от часу размещали что-то стоящее. Чонсон и Джейк попали на последний день фотовыставки известного тайского художника. Фотографии были не чёрно-белыми, но из-за приглушенных тонов и, скорее всего освещения, человеческая кожа выглядела серой, черной, бронзовой, глиняной и белой. Ведь все фотографии были о людях разных национальностей, с разными эмоциями, прической, полом и возрастом. Некоторые были обнаженные, некоторые в плотном коконе тканей. В зале не играла музыка и Джейк очередной раз за сегодняшний день почувствовал себя преступником. — Кажется, будто я подглядываю за ними. — Думаешь? Это потому, что их взгляды такие открытые? Джейку далеко до правильного выражения своих чувств. Как хорошо, что Чонсон и так его понимает. Именно, в их взглядах дело. Фотографу удалось показать момент какого-то доверия между ними, когда человек перед камерой рассказывал всю свою историю в момент затвора объектива. Это даже меньше, чем секунда. — Да, это довольно неловко. Ты разве не чувствуешь? — Я понимаю о чем ты, но такого нет, не чувствую. Думаю, все зависит от того, как ты смотришь на людей. В данном случае на открытых и честных. Мне нравятся такие эмоции, нравится осмысленность и честность, поэтому… можно сказать будто бы я этим питаюсь? Такое, кажется, называют энергетическим вампиризмом. Мне хочется насмотреться на каждую фотографию так, словно я от нее могу что-то получить. Вот, что я чувствую. Но тут нет правильного ответа, Джейк. Переведя взгляд с фотографии маленького ребенка на Чонсона Джейк принимается разглядывать уже его. На самом деле, Джейк мало смотрит на людей, мало ими интересуется, но нельзя сказать будто он не честный или асоциальный. Это не так. В его жизни было многое и, наверное, будет. Но несмотря на все это, он старался не закрываться, старался различать доброту в свою сторону и старался отдавать тем же. Именно поэтому они с Сону теперь друзья. От открытости по-прежнему неловко. Но это нормально. Глупо надеяться на то, что голодавшая пару жизней собака при виде миски еды на нее не набросится, не подавится, не захлебнется, а элегантно усядется трапезничать. — Жизнь состоит не в том, чтобы найти себя. Жизнь состоит в том, чтобы создать себя. — Зачитывает вслух Чонсон текст с последней фотографии. — И почему все любят цитировать Бернарда Шоу? Когда Чонсон находится рядом с тем в чем разбирается, он становится другим. Более собранным, более высоким и даже более мужественным. Обычно, глядя на картину, он сцепляет руки в замок за своей спиной и чуть наклоняется вперед. Профиль у него красивый, острый, но уже не режущий, как при первой встрече. Когда привыкаешь, он становится просто идеально отточенным, ровным, прямым, без потайных смыслов и преувеличений, как и сам Чонсон. — Если и дальше будешь так на меня смотреть посчитаю будто самым красивым тут были совершенно не фотографии. — Он легко улыбается, эта его улыбка значит попытку скрыть нервозность от того, чего не следует говорить, даже поддавшись моменту. — Ц, какая тебе понравилась больше всего? — Джейк не отводит взгляда, Чонсон тоже. — Думаю, ты знаешь. Еще одна деталь. Когда Джейк был в музее, на выставке, да даже когда лекции на ютубе слушал, он совершенно не замечал людей. Можно было бы списать это на банальную увлеченность и сосредоточенность, но Джейк не хочет. Уверен, спроси Чонсона, он ответил что-то по типу «потому что искусство направленно на тебя, от и до». — Ты особенный. Для некоторых людей точно. Поэтому никогда не сравнивай себя с другими, не занимайся бессмысленными вещами. Чонсон отступает на шаг, пропуская пожилую пару, извиняюще улыбается и, развернувшись, спускается по лестнице вниз. Опять он. Преступничает. Нельзя же так. Нельзя так честно и даже благородно. Кто-то вообще использует это слово в нынешнем обиходе или все любезно передали права на владение им Чонсону? Благородно делать так бескорыстно хорошо уже давно не в моде. Джейк чувствует, как нагреваются щеки, как глупо это в общем-то со стороны, восхищаться нормальным, простым, открытым. Он тоже хочет быть таким. Когда-нибудь. — Спасибо, — Джейк догнав, на секунду касается его руки, забирая уже совсем другую улыбку в кармашек рубашки. Пригодится. К тому моменту, когда они выходят на улицу, покидая фотовыставку, включаются уличные фонари, спадает градус и влажность, легкие привыкают дышать без кондиционера гораздо быстрее, чем утром. — Устал? Сколько мы сегодня вообще намотали? — Первый круг ада точно. — Ставлю на два. Лодка рассекает воду, Джейк аккуратно опускает ладонь, та погружается в глубь плавно, но с намеком на засасывание, потому что снова достать руку из прохладного и влажного не хочется. — Знаешь, я тут думал недавно, — Чонсон тоже опускает руку в канал, только с другой стороны, иначе они свалятся, — когда закат окрашивает, бросает тени, выращивает силуэты эта местность дико напоминает мне отголоски древнего Египта. — А ты и там был? — Чонсон улыбается, улавливая волну, жмет плечом. — Как раз вчера вернулся. — Ну и как? Думаю, в реках Египта пальцы в воду совать имеет тот же смысл, что и наше «пальцы в розетку». — Крокодилы довольно милые. Если положить им что-нибудь на верхнюю челюсть они растеряются и забудут, где находятся. Миллиардный факт от Пак Чонсона, правдивость которого лучше не проверять. Когда они выбираются на свой причал, Хисын уже там. Стоит, оперевшись локтями о невысокие перила мостика, разглядывает их по очереди, хмурясь все больше по мере того, как парни приближаются к нему. — Вы что еще не были дома? — Нет? — в той же интонации переспрашивает Чонсон, пристраиваясь рядом с ним. Джейк, секунду подумав, тоже подходит к бортику. — Судя по тому, что ты спрашиваешь, тебя тоже не было дома. — Я только вернулся. — Мимо проплывает моторная лодка, орут какие-то птицы, после все снова стихает. — Пытался сделать кое-что, обычно это называют сюрпризом, но с потеряным паспортом, я могу разве что вернуться в Корею по депорту. — Ты потерял паспорт? — Чонсон сначала конечно же в шоке, Джейк тоже. А потом все те стадии. Принятие, смирение. Дикий смех. Или подождите, кажется, последнего не было в списке. — Смейся, смейся, у меня все равно все вышло. Пойдем? — когда Хисын поворачивается к Джейку и спрашивает, сомнений никаких уже не остается. У Хисына биполярка. Ту, на которую забили и не лечили веками. — Пошли, а куда? — нельзя особо опасных пациентов отпускать гулять в одиночку. — На свидание. Биполярка с осложнением в виде мании повторения заученных сценариев. При слове «свидание» картинки прошлого такого свидания проносятся в памяти до последнего момента, но может ли он сказать нет? Нет. То есть, нет, не может. «Я же говорил» читает по губам Чонсона, когда оборачивается, когда его ведут по мостику в ту сторону, куда они обычно не ходили даже. Джейк идет немного позади, отставая на шаг, крепко держась за ладонь в ответ. — С паспортом проблем не будет? — не идти же им в полной тишине и под аккомпанемент скрипа деревянного мостика. — Нет. Не волнуйся. Не то, чтобы Джейк переживал. Чем раньше они вернутся домой, тем лучше, на самом деле. Да и… что это? И почему они остановились возле этого? — Нравится? — Хисын вот не выглядит напуганным. Он вроде как довольно светится и красиво-красиво улыбается. — Я не… уверен. У него вообще есть права на эту штуковину? Паспорта нет, это уже уяснили. Но чтобы не счесать лицом асфальт, падая с огромного байка нужно хотя бы знать как им управлять. Джейк же видел Хисына только за рулем машины. Его переживания полностью оправданы. — Если у тебя фобия, то мы конечно же не будем, но, если ты просто боишься, тебе придется довериться мне в дорогу туда и дорогу назад. Можно ли назвать просто переживанием то чувство, что истерически орет не приближаться, глядя на байк и на Хисына. На счет второго голос немного меняется, становится тише и уже без уговоров соглашается. Предатель. — Один вопрос. У тебя есть права? — Думаешь, я бы засунул нас на эту штуку, движимый одним лишь энтузиазмом? Да. — Нет, но… черт. Ладно. Поехали. Хисын улыбаясь еще шире, треплет Джейка по волосам, сняв панамку. Надевает ему шлем, потом себе и забравшись на сидение, придвигается чуть вперед, оставляя Джейку чуть больше места. Вздохнув, а через шлем этого никто не видит, с трудом и кряхтением садится, тут же обвивая руки вокруг живота. Жмется сильнее, когда байк с ревом заводится и трогается с места. Сердце быстро и громко стучит, Джейк переживает не оставит ли оно синяков на спине Хисына, но черт, это конечно плохо, но он никуда не сдвинется, разве что ближе, и глаз не откроет. Петляя по улочкам, более-менее привыкает, правда на особо крутых поворотах Джейк по-прежнему закрывает глаза, рубашка Хисына, наверное, уже потрескалась и к моменту прибытия превратится в ошметки, но оказывается все это было цветочками. Когда выезжают на шестиполосную автомагистраль и когда Хисын набирает скорость обгоняя машины, автобусы, мопеды, Джейк уже не дышит. Когда-то давно, Джейк сидел на ступеньках пожарной лестницы. Книга, которую он читал закончилась и пришлось наблюдать за играющими детьми на площадке. Один мальчик лет пяти сидя в детской машинке дико орал пока его дед, злобно так посмеиваясь, через пульт управления разгонял машину с мальчиком на дорожке до максимума. Суть в том, что Джейк себя сейчас чувствует тем самым мальчиком, орущим и напуганным, а Хисын как тот старый дед с хриплым, прокуренным голосом «ты мужик или кто? Давай, бляха-муха, тапок в пол и геееееееен». Впрочем. Хисын не дед. И когда через полчаса они съезжают с главной автомагистрали, он сбавляет скорость. Еще через пять минут Джейк улавливает незнакомый запах. Вернее, он сотни раз его представлял, путал, смешивал как интерн-химик, но все без толку. Потому что море пахнет по-другому. На самом деле это Сиамский залив рябит и переливается, пестрит красками даже ночью, успокаивает и позволяет любоваться своей красотой. Хисын едет вдоль дороги медленно, долго и они будто не на байке вовсе, а на воздушном судне. Рассекают воздух, будто бы приближаются к горизонту, а яркие звезды, приветливо мигая, расчищают им путь. Джейк усмехается от высокопарности своих мыслей, но как-то их перестраивать не собирается. Хисын останавливается у небольшого выступа. Дорога минут десять уже вела куда-то вверх, будто бы они и вправду поднимались ввысь. Смотровая площадка огорожена низким заборчиком, его они переступают и оставив байк под присмотром луны, спускаются вниз по сухой траве. — Дай руку, — Хисын сам берет его ладонь и переплетает пальцы. Привычный жест. Джейк даже почти не обращает на него внимание. К хорошему быстро привыкаешь. — Часть Южно-Китайского моря, — Хисын ведет свободной рукой, очерчивая пейзаж, будто это все его. И те скалы, прямо над водой и тот лайнер, плывущий в неизвестном направлении и даже Сиамский залив, и теплый-теплый песок. Все его. — Ты был на нашем море? Пусан или Инчхон? — Джейк садится рядом с Хисыном, волны тихо подбираются ближе, но до босых ног не достают. Приходится поддаться и сесть ближе. — Нет. Джейк мог бы и пешком дойти куда угодно, просто дело в том, что ему не было угодно. Оказывается зря. — Тогда нужно и там побывать. Для сравнения. Наши моря ровные, разве что портовые корабли заслоняют горизонт. А тут скалы, горы, обрывы. Джейк слушает про то, как на одном из здешних островов Анджелина Джоли подвернула ногу, снимаясь в Ларе Крофт. И еще парочку историй, и еще немного. И в него что, Чонсон вселился? Хисын не тот, кто много говорит или рассказывает истории. Одна, максимум. Но не десяток же. Джейк поворачивается на бок, удобно разместившись на своей руке, смотрит на его профиль, движущиеся губы, избегающий взгляд и понемногу понимает, что тут к чему. — Ты часто ссорился с Кеем? Чонсон не ответил, он слишком благородный для этого. — Тебе не интересно? — Хисын помолчав немного, тоже поворачивается на бок. Песок теплый, мягкий. Они пока еще не тонут в нем. — Нет. Ты же явно сам не в восторге. Хисын усмехается, опустив голову вниз, но, когда снова смотрит на Джейка, смотрит уже по-другому. Открыто. Хоть фотографируй. А потом с этой фотографией беги по всему Таиланду в поисках того самого художника, потому что не глупая цитата Бернарда Шоу там должна быть, а Ли Хисын. — Прости. Вот что я должен был сказать, но очень плохо умею. — За что? Ты же не виноват. — Утром. Я подумал, если лишу тебя своего присутствия на еще немного, так будет правильнее. Но я ошибся, наверное. Я не… — Ладно. Я понял. Не стоит часами распинаться как жаль и какие чувства при том он испытывал. Легче же от этого все равно не становится. Но становится после всего одного искреннего слова. И это безумство так вживаться в роль. Или высшая степень мастерства. Кто уж их рассудит? Свидетелей нет, есть луна и звезды. И есть Хисын, который берет Джейка за руку, переплетает их пальцы и зарывает в песок. Это смешно, поэтому Джейк улыбается. — Статья на месте? — Нет. Но инстаграм мой фаворит. Нашу публикацию заблокировали, но мне удалось ее вернуть, пообщавшись с центром поддержки. — Тогда доставай телефон, сделаем еще. Хисын включает камеру и им приходится сесть. Камера изначально включается задняя и они фотографируют залив, пытаются запечатлеть ночное небо, но это бессмысленно. Хисын фотографирует Джейка, телепающегося в воде, Джейк, забрав камеру, фотографирует Хисына, который сразу же становится в модельную позу и смех эхом доносится до лайнера. Люди там, наверное, переглядываются, закатывают чопорно глаза и прячутся в каютах. Сидя уже спереди, чувствуя жар грудной клетки, Джейк совершенно не против, если Хисын оставит на его спине прожженную дырку. Все нормально. Фотографии, которые они загрузили, стоя по колено в теплой воде были красивыми. Первой конечно же была фотография смазанного ночного неба и Хисын не возражал. Вторая – Джейк зачесывает влажные волосы назад, потому что Хисын брызгается. Третья – Хисын, подняв высоко подбородок и прикрыв глаза. Красивый. Последним фото был их силуэт, потому что Хисын полез целоваться, а Джейк, не ожидавший этого, уронил телефон в воду. Как хорошо, что у Хисына водонепроницаемый айфон. Подпись Джейк на этот раз добавил сам. "Наши моменты" А ехать обратно совсем не страшно.