весь в твоих поцелуях

      Сигаретный дым развевается на балконе десятого этажа пентхауса слишком быстро из-за резких порывов ветра. В какой-то момент Чонсон вспоминает ту рыжую девчонку из изумрудного города, которая из-за сильного урагана, скорее всего, стукнулась прелестной головкой о дверной косяк, впала в кому и стала видеть сказочные, ласковые сны.       Сейчас примерно половина второго ночи, но ночь такой, какой он бы её хотел видеть, назвать не может. Огни города слепят так ярко, как будто на дворе — раннее утро. Прожекторы вертятся на крышах компаний, офисов, торговых центров, скрещивают лучи над городом и снова падают вниз для размаху. Трафик немного убавляется — немного. Чонсон провожает пролетевшую на красный свет машину скучающим взглядом и, не удержавшись, хмыкает в голос.       Вторая сигарета горчит на языке. Возвращаться в зал и натыкаться на распотрошённый труп с каждой минутой хочется всё меньше. Обернувшись, он сверлит взглядом обтянутый мягкой тканью лежак в окружении стеклянного столика и переполненной пепельницы на нём.       Наверное, сможет уснуть и тут. Даже в этом шуме всё лучше, чем там, с бесконечным телом. Вернее, бесконечностным: без ног и рук. Со вспоротым и пустым животом.       Чонсон оборачивается на стеклянную дверь, ведущую в «операционную», и снова отворачивается.       Телефон вибрирует в кармане, но он понимает это далеко не сразу, а при виде короткого, но ёмкого «Ян Чонвон» хочется, чтобы пальцы ненароком разжались и спустили новую модель айфона на твёрдый асфальт, выводя из строя телефон. И больше никаких звонков.       — Привет.       — Что насчёт сна? — отдалив телефон, Чонсон проверяет время. Начало третьего.       — Я работаю. И, кстати, ты не спишь тоже.       — Моя работа — это ты. Дверь откроешь?       Желудок дёргается в отчаянной просьбе избавить его от созерцания расчленёнки.       Отключившись, бросает окурки поверх кучи серых таких же зародышев. Через зал проходит быстро, открывает дверь и жестом приглашает парня войти.       Чонвон с ноутбуком и небольшой сумкой бросает, как и всегда, оценивающий взгляд с ног до головы, потом только заходит внутрь, направляясь сразу же к месту бездействия.       Чонсон опирается плечом о дверной косяк, наблюдая за Яном издалека. Он по-кошачьи осматривается на середине комнаты, бросая на холст не слишком-то заинтересованный взгляд. Больше всего его внимание привлекает как раз таки пепельница за стеклом.       Выкинув все окурки-зародыши в мусорное ведро на кухне и ополоснув пепельницу водой, Чонвон возвращает на прежнее место, после копирует позу Чонсона, который так и не сдвинулся ни на миллиметр.       — Чего стоишь? Работай. Выглядит пока весьма и весьма посредственно.       Переведя взгляд на холст, Чонсон с удивлением понимает: ему теперь не тошно. Но несмотря на это, он, усевшись на кожаный стул без спинки, всё ещё не может взяться за кисть и дать зародышу ручки-ножки. Имитирует разве что какие-то движения рукой, чтобы его агент не приставал (в какой момент Ян Чонвон становится его личным агентом — Чонсон, честно говоря, уже и не помнит), и прислушивается к быстрому перебору клавиш короткими пальцами. Чуть сдвинувшись на край стула, решает не только слушать, но и видеть их быструю работу.       Пальцы Ян Чонвона по-детски крошечные. Кажется, что, даже переверни его ладонь тыльной стороной вниз, там окажутся розовые пятнышки и множество присущих младенцу полос. Вместе с тем такая крошечность на нём смотрится гармонично. Сам Чонвон небольшой, если его раздеть, снять все эти громоздкие, широкие пиджаки и брюки — в двадцать четыре его от тринадцатилетнего будет сложно отличить.       — Хочешь пить?       — Нет.       Чонсон отодвигается обратно, скрываясь от внимательного взгляда за широким холстом.       На холсте дела между тем всё так же мертвенно плохи. Добравшись до пупка тонкого, предполагалось, юного тела, Чонсон понимает: работа застопорилась, а сам он до сих пор чувствует себя мясником, отрубившим персонажу конечности.              — Да что там такое? — больше себя, чем кого-либо ещё спрашивает Ян, решительно поднимаясь с бокового кресла.       За пару секунд он оказывается у холста, но смотрит на него меньше, чем на Чонсона, приподняв бровь в немом вопросе.       — Что? — читать мысли Чонсон пока ещё не умеет.       Но вот когда Ян отходит, устраиваясь на низком диване с изогнутой синей бархатной спинкой, и начинает раздеваться, медленно снимая свой пиджак и бережно касаясь пуговиц, Чонсон почти уверен: все его мысли транслируются для общественности.       — Как мне лечь?       — Как хочешь.       Сбросив брюки и бельё на пол, чтобы не «маячили в кадре», Чонвон безо всякого стеснения, никак не прикрываясь, ложится на софу, устраивая голову на маленькой круглой подушке, и сгибает одну ногу, чуть вывернув бёдра.       — Как в «Титанике» пойдёт? Вместо кулона у меня телефон, потому что все еще должен работать.       Чонсон кивает, осознавая, что парень на него не смотрит даже, но не глядя он почему-то всегда знает, что ему нужно. Это странно. Пугает даже немного. И за столько лет их знакомства он так и не привык к этому. Словно Чонсон — открытая книга, ходячий монитор с яркими просьбами.       Взявшись за кисть с каплей краски на кончике, Чонсон отдаёт полномочия руке — она уже сама ведёт его, касаясь ниже пупка человеческого тела. Процесс возобновляется даже без участия самого Чонсона. В психологии это состояние называется потоковым — мозговые волны замедляются, но тем не менее работа выполняется отлично, без затрат энергии.       Большую часть из этого можно и не вспомнить. Помнишь только начало и конец. Старт и финиш. Один мазок — и целая картина.       — Подтяни колено к животу, пожалуйста.       Чонвон послушно выполняет просьбу, чуть поворачиваясь на бок. Аккуратно касаясь изгиба бедра измазанной кистью, слышит вопрос парня, который как всегда особо не церемонится насчет прямоты:       — Почему раньше не попросил?       Потому что Чонвон понимает, что ему нужно, раньше, чем Чонсон.       — Почему, почему… некоторые вопросы остаются без ответов.       — Если потратить немного времени на наблюдения, всегда можно ответ найти. — Откинув телефон назад, Чонвон ровнее ложится на бок, скучающе подперев голову.       — Тебя, как ни старайся, понять невозможно. И поставь телефон около подушки с включённым ярким фоном. Пожалуйста.       — «Не могу» и «не хочу» — разные вещи.       Ян просто вбивает в поиск «белый фон», выкручивает ярость на максимум и ставит телефон у лица.       — Мы как-то обсуждали это. Кажется, сошлись на том, что я твоя инвестиция.       — Что ты понимаешь под инвестицией? Мы обсуждали тогда совсем другое. Ты, пьяный в хлам, извинялся и утверждал, будто ответить на мои чувства не сможешь в обозримом будущем и что мне следует влюбиться в другого человека.       — Это было недоразумение.       Тот день Чонсон первым сотрёт из памяти, если будет такая возможность.       — Прошло уже много времени, мы можем начать с начала, если у тебя всё ещё остались вопросы насчёт моих чувств.       Чонсон вдруг снова замирает, вглядываясь в отдаленно напоминающие черты лица. Теперь эту картину он не сможет никуда выставить. Однако рука практически зудит от того, что хочется продолжить. Набрав мазок белого, принимается рисовать блики от экрана на отстраненном лице.       — Ладно, Чонвон. Давай начнём. В некоторой степени я понимаю твоё поведение. Тебе нравятся мои работы, поэтому ты стараешься заботиться и о их художнике. Чтобы я не спился, не скурился, не пропал без вести, тем самым не загубив твои активы. Но иногда ты перегибаешь, как сейчас. Ты же не мог знать, что в три ночи мне потребуется помощь, но вот, лежишь тут. И таких моментов много. Они заставляют меня думать обо всяком. О том, что ты уже очертил как «инвестиция».       — Я всего лишь повторяю твоё поведение. — Чонсон опускает кисть, дожидаясь продолжения. — Лучший способ понравиться кому-то — начать копировать его поведение. С тобой это почему-то не сработало. Но останавливаться я не собираюсь. Как оказалось, ты нуждаешься в помощи даже больше, чем я.       — Слушай, для художника нормально…       — Я знаю. И я не об этом, — он аккуратно ведёт пальцами по бедру. — Ты относишься к тому типу художников, который я бы назвал «социофилы». Они просто не могут без людей. Тебе важны их чувства, их эмоции, их тела. Ты не можешь быть один. У таких, как ты, должна быть муза, но помнится мне, своей ты лишился. Без неё тебе сложно. Работы по-прежнему хороши, но они выражают твою потерянность. Вот поэтому тебе нужна помощь, твоя помощь — это люди.       Чонсон хочет за этот непродолжительный диалог очень много раз сказать, мол, нет, это не так. Но это так. И это раздражает. Как он может знать его лучше, чем сам Чонсон?       — Хочешь сказать, ты делаешь всё то, что делаю я?       — Да. Только я делаю всё это для тебя, поэтому бросается в глаза, а ты — для большого количества людей. Растрачиваешься, а наполнить тебя некому.       — Почему ты так уверен в себе?       — На холст посмотри. — Ян Чонвон всё так же буднично, всё так же безразлично смотрит в потолок. — Может, тебя просто пугает то, что ты такой хорошенький?       — Уж прости, но твоё поведение «хорошеньким» я назвать не могу.       — Чёрт, — тихо смеётся, впрочем, только голосом, не используя эмоции, — что ж, в подделках я не силён. Я силён только в тебе.       Фраза заставляет кисть коснуться губ и придать им совсем крошечную улыбку, заметную только для самых внимательных.       — Я бы посмеялся, если бы не знал тебя.       — Ты не стараешься даже меня узнать.       И то правда. В то время, когда Чонсон не игнорирует Яна даже по ему самому неведомой причине; в те моменты, когда они просто находятся рядом, как сейчас, лишённый ярких эмоций, Чонвон кажется очень живым. И оттого — жалким. Вернее — настоящим, а настоящего его очень хочется пожалеть. Чонсону хочется. Поэтому он отворачивается, переключаясь на того Яна, которому всё равно.       — Ты пробовал рисовать?       Семейство Ян славится нескончаемыми потомками первоклассных художников. Чонвон почему-то решает стать реставратором. Возможно, именно так решает выделиться в известной семье.       — Не получалось. Впрочем, мои родители тоже весьма посредственные писари. Мать, как ты знаешь, рисует детей, отец лошадей. Но хочешь секрет? Они пользуются услугами неизвестных художников за пару сотен тысяч долларов.       — Ты сейчас буквально рассказал мне самую страшную тайну двадцать первого века, — Чонсон удивлён, безусловно, но в эту минуту его больше интересует отсутствие каких-либо эмоций на лице Чонвона.       — Пользуйся на здоровье. В детстве после сотен нервных срывов матери, её истерик и попыток покончить жизнь самоубийством родители решили и из меня сделать такого же художника, как они. Если их работы исправляют, то мои овощи да фрукты с самого начала подлежали утилизации. Не помогало даже: «Чонвон, посмотри матери в глаза, ты же видишь эти слёзы, Чонвон? Мне лучше, умереть, Чонвон, чем так жить». Впрочем, я прекрасно понимал, что из-за меня она не умрёт. Это же глупо. В нашем доме всегда звучал её плач, моё имя и ежедневно сменялись учителя по живописи. Генетика дала сбой именно на мне. Другие внуки рисуют. И когда бабушка забрала меня к себе, она не говорила, что я её расстраиваю, но это было очевидно. За семейными ужинами, например, мне, в отличие от остальных, похвастаться было нечем. А то, что я всё-таки пошёл на реставратора, оскорбило всех наших почтенных художников. В какой-то момент мне было даже жаль за такого себя, но потом всё встало на места. Когда увидел твою картину и узнал, что ты не выставляешься. Сейчас я говорю, дышу, рисую и живу через тебя, как бы тебя это ни пугало.       — Неужели из-за меня в твоей семье тебя приняли?       — Ты дорогой. Нули на чеках решают даже семейные неурядицы.       За всё время рассказа на лице Чонвона не появляется ни одной эмоции. Пожалуй, это их самый честный и самый долгий диалог. После него Чонсон не понимает Чонвона до основания, но ему становятся понятны его мотивы. А когда понятно — этого заранее не боятся.       Рассвет медленно ползёт, но прямо сейчас Чонсон не хочет его видеть — используя пульт, закрывает жалюзи и погружает комнату в привычную темноту.       — Тобой легко манипулировать. — Уложив голову на сгибе руки, Чонвон поджимает под себя уже две ноги. Наверняка замёрз.       — Да неужели.       — Твой взгляд смягчился, когда узнал всю эту душераздирающую историю о богатых и безумных.       — Почему тогда твой не изменился?       Включив позади себя дополнительный свет, осматривает картину и решает, куда ещё нанести финальные мазки.       — Потому что меня это больше не волнует. Контроль эмоций помогает жить без нервных срывов.       — И ты ни разу не выходил из себя?       — С тех пор — нет.       Оставив картину в покое, Чонсон, наконец, чувствует удовлетворение. Чонвон наверняка знает, что он закончил, но подниматься и одеваться не спешит.       Отнеся картину в другую комнату с подходящей ей температурой воздуха для быстрой сушки, возвращается к Чонвону с пачкой салфеток. Садится прямо на диван, немного пододвинув его колени назад.       — В эмоциях и людях нет ничего плохого. Первоначально, — заметив скептический взгляд, добавляет, — по моему мнению.       — Почему тогда во мне ты не видишь ничего хорошего?       От любого другого человека этот вопрос прозвучал бы с сотней интонаций: обидой, возмущением, просьбой, гневом, отчаянием. Но Ян Чонвон себе такого не позволяет — он спрашивает так, будто интересуется, откуда в магазин напротив доставляют гранат.       — Это не так, — открыв салфетки и вытащив парочку, Чонвон забирает их из рук Чонсона, легко приподнявшись и дотянувшись до рук художника, начинает их осторожно вытирать.       — Так. Ты думаешь, что я хороший агент, отличный продавец тебя, но меня хорошим ты не считаешь. А ты сказал, что во всех видишь это.       — Может, потому что ты не все? — не сопротивляется, позволяет Чонвону вытирать разводы от краски на руках. Парень холодный, поэтому по коже бегут мурашки — его бы нужно уже одеть. — Сложно мириться с непонятным. Ты непонятный, полная моя противоположность. Признаю, немного пугает то, что обо мне заботится кто-то, кроме моих друзей, и то, что во мне нуждаются. Но всё же я не могу, когда люди не показывают мне своих настоящих эмоций.       — Ты и не просил меня их показывать. — Взяв чистую салфетку, Чонвон берётся ледяными ладонями за лицо Чонсона, касаясь влажной тканью лба.       Чёрт. А правда ведь. Чонвон — головоломка без ответа, в которой только буквально голову сломать, но до сути не добраться. А ответ есть — ответ прост: просто попроси.       — Так что же может заставить тебя потерять голову, Чонвон? — только он задумывается об этом, сдвинув брови к переносице и на секунду даже перестав обтирать лицо.       Наверное, Чонсон хочет потянуться за спину Чонвона и достать его вещи с пола, но рука сама ложится на его голое бедро, пальцы сжимаются для привлечения внимания.       — Ты. Думаю.       Разместив ладонь на щеке, Чонвон чувствует, как пальцы немного дергаются, когда Чонсон сжимает кожу ещё раз.       — Думаешь?       — Не могу знать, пока не проверю. Но тебе не понравится. Поэтому я этого не сделаю.       Чонсон сам не знает, почему так настойчиво пытается увидеть его эмоции. Хотя бы их призрачное проявление — хотя бы одну, но настоящую. Опустив вторую ладонь, смыкает тонкий круг на его талии. Кожа быстро нагревается и начинает отдавать тепло в ответ.       — А если это сделаю я, ты покажешь?       Грудная клетка Чонвона еле заметно приподнимается, и, заметив это, Чонсон уже не может отвести от него взгляд, чтобы не пропустить ни одного настоящего изменения.       — Как изменятся наши отношения после? — салфетка падает, оставляя приятный холодок на спине Чонсона. На шее (на манер его талии) он сжимает свои маленькие ладошки больше в попытке ухватиться и сесть, чем причинить боль.       — Не знаю. Прямо сейчас мне кажется, будто я тебя наконец-то разгадал.       Чонсон подаётся вперёд, устраивая голову на его плече, и поворачивает в сторону, ведя носом по шее и спускаясь к ключицам. Даже отсюда слышит стук его сердца. Ладони Чонвона несмело ползут с шеи на спину, оставляя после себя снежные дорожки. Он слишком холодный. А Чонсон слишком горячий — сказываются купания в зимних прудах с дядями. Переместив ладони на поясницу, прижимает не сопротивляющееся тело к себе, довольствуясь тихим вздохом у самого уха. Усадив себе на колени и откинувшись на спинку дивана, берёт его за подборок, поворачивая, чтобы разглядеть получше. Внутри что-то довольно урчит, когда Чонсон смотрит на приоткрытые губы, пятнистые щёки и непривычно дымчатые глаза.       — Ты тоже можешь подыграть. Мне понравится.       Пока Чонвон касается его губ своими, боясь их сомкнуть, горячо дыша и успокаивая себя, Чонсон не позволяет ему это сделать. Только не снова. Греет ладонями там, куда может достать, и, прижав к себе за основание шеи, углубляет поцелуй так, чтобы коснуться языком чужого.       Чонвон замирает на секунду, в следующую — полностью обмякает, укладываясь на корпус Чонсона, внутри которого взрываются фейерверки от того, какой он молодец. Никто не смог, а он смог.       Позволяя Чонвону целовать себя тягуче и медленно — о его тело уже можно греться, его тела можно касаться, не боясь обморожения, — Чонсон старается ускорить темп, использовать чуть больше слюны, зубов на губах и прочего с каким-то садистским удовольствием, не встречая никакого сопротивления.       Иногда Чонвону всё-таки нужен воздух, и он отрывается на секунду, вторую, чтобы набрать полные лёгкие и с закрытыми глазами вернуться к губам. Чонсон позволяет ему, но не долго. Отрывая от себя Чонвона и его же попыток присосаться к его языку, просит посмотреть на него, в глаза, что парень делает далеко не с первой попытки.       — Чонвон-а, ты обещал. Открывай глазки.       То, что видит из-под распахнувшихся век, отражается внутри восторгом. Ещё никогда не видел его таким — никто и никогда не видел его таким. И внутри так скребётся и просит оставить его себе — таким… таким честным и отзывчивым.       — Ты такой красивый, словно маленький ангелочек.       — По всей видимости, павший. — Чонвон неуверенно ёрзает на бёдрах, дыша ртом и поглаживая плечи Чонсона, опуская и снова поднимая чернильную линию густых ресниц.       — Зато настоящий. Поцелуй меня.       Чонвон, подумав секунду, спускается губами от подбородка к шее, от неё — ниже, и останавливается напротив груди, разбрасывая по комнате непривычные ей звуки.       — Могу?       — Да.       Всё, что делает или пытается делать Чонвон, сейчас такое неумелое, такое первобытное, но именно это заставляет Чонсона буквально из последних сил сидеть на месте и позволять ему это. Потому что этот парень далеко не промах и учится очень быстро.       Сжимает и кусает, облизывает так, как Чонсону нравится больше всего. Ведёт влажную дорожку обратно, впиваясь в губы, словно в просьбе похвалить его, наградить.       И сейчас Чонвон даже без слов может чувствовать его желания так же, как и он его.       Уложив тело на подушку, Чонсон нависает сверху, прижимаясь грудной клеткой к такой же беспокойной. Касаясь рукой влажной, изнывающей плоти и несильно сжимая её, он слышит короткий то ли писк, то ли стон и, облюбовав губами кожу на шее, тихо посмеивается, медленно проводя вниз. Чонвону нравится медленно.       — Вообще-то, в этом доме хорошая звукоизоляция.       — Ты хочешь, чтобы я орал, что ли?       — Если этого хочешь ты, я не против.       Когда Чонвон первым уводит взгляд в сторону, к почестям Чонсона прибавляется ещё одна победа.       Водя рукой и слушая уже не такие тихие стоны, он не может определиться, что ему делать в принципе: целовать или смотреть. Поэтому чередует.       — А ты… войдёшь? — скрестив лодыжки на спине, Чонвон уже помогает себе бёдрами.       — Нет, Чонвон-и. По крайней мере, не сегодня.       — То есть, мы продолжим? — он тяжело дышит через рот, таким образом сохраняя возможность говорить. Чонсон не может оторваться, запоминает каждую деталь, каждую новую скатившуюся по шее капельку пота.       — Не думаю, что смогу остановиться. Ты не против?       — Если не будешь заставлять меня орать, то не против.       К сожалению, именно это Чонсону и нужно. Свой стояк грозится уже порвать штаны.       — Повернись спиной, пожалуйста, и приподними бедра.       Чонвон делает всё, о чём его просят, только расставляет ноги слишком широко. Чонсон сдвигает их максимально близко, любуясь его профилем и покрасневшими отметинами на спине. А потом проталкивается между его бедер, заставляя протяжно застонать от неожиданности.       Чонвон дрожит всем телом, смыкая каждый раз разъезжающиеся ноги. Находит чонсонову руку, переплетая их пальцы, и позволяет ему купаться в его стонах, отдаче, искренности и таком же желании, больше походящим на классическое описание страсти.       Чонвон пачкает диван первым, Чонсон — следом. Оба пытаются привести дыхание в относительную норму, но пока получается плохо. Старший надеется на то, что он не слишком тяжёлый и не раздавит притихшего под ним парня. Целуя влажную шею, добирается до горячей щеки и тычется носом в неё, а Чонвон поворачивается, быстро целуя.       Чонсон скатывается на бок: на диване слишком мало места, чтобы позволить себе лежать тут на спинах вдвоём, поэтому они ложатся лицами друг к другу. Чонвон обнимает за шею, старается не отводить взгляд, но всякий раз поднимать веки становится всё сложнее.       — Поспи. Я отнесу тебя в спальню, — не сопротивляется, когда Чонсон подхватывает его и несёт в другую комнату. В грудной клетке щемит, когда он понимает: парень в его руках по сути-то никогда и не сопротивлялся.       — Мне снятся кошмары, — кутаясь в белое одеяло, как бы между прочим добавляет опять тем безразличным тоном, но через секунду сам же это замечает и поджимает губы.       — Ничего, я знаю пару колыбельных. — Вместо душа Чонсон решает просто не оставлять его одного и тоже забирается под одеяло, прижимаясь к прохладному телу.       — Можешь начинать. — Чонвон переплетает их руки где-то у себя на груди и быстро успокаивается.       — Прежде чем ты попросишь меня заткнуться, не вздумай уходить, если к тому моменту, когда ты проснёшься, я ещё буду спать.       — На кухню можно?       — Можно.       — В ванную?       — Можно, — добавляет со смешком, зарываясь в шелковистые волосы на затылке.       — А в комнату, где сохнет картина? — спрашивает уже не так уверенно.       — Конечно. Она всё равно твоя.       — Да ты, наверное, шутишь, — парень изворачивается так, чтобы видеть лицо Чонсона и, удостоверившись в правдивости его слов, широко открывает рот.       — Ты же сейчас не радуешься картине больше, чем тому, что было до?       — Есть вариант не отвечать?