The Star Gatherer

[14 лет спустя — Старфелл] Король Старфелла болен. Смертельно болен. Сперва шепот разносится по дворцу — в юбках служанок, в слоях постельного белья. Потом это проскальзывает в разговорах в богатых кварталах, между глотками вина из одуванчиков. Наконец, об этом кричат улицы, королевский глашатай и крысы, повторяющие все, что слышат на главной площади. Король болен — ибо даже звезды не в силах выдержать испытание старостью — и весь Старфелл затаил дыхание в ожидании будущего королевства. Королева умерла уже давно. Королевские наследники пропали примерно двадцать лет назад. Ходят слухи, что это ради их безопасности, а не потому что их нет. Многовековая династия просто не может закончиться из-за бесплодия одного человека. Король лежит на смертном одре, и единственный, кого пускают к нему в комнату — тот, кому он больше всего доверяет, его правая рука, напарник на протяжении тридцати лет — Генерал. Он входит в комнату, и тяжелая деревянная дверь захлопывается с протяжным бум. Он входит без меча и щита. Его руки — уже сами по себе оружие. Он падает на колено возле кровати; раздается лязг металла, ударяющегося о мрамор. Он ждет приказа короля. — Пошел. К черту, — хрипит король, лежащий в красных шелках и львиных шкурах. Лицо Генерала скрыто за серебряной маской — сквозь узкую щель видны лишь глаза. Остальное его могучее тело тоже серебряное, слившееся воедино с магическими доспехами. Сложно сказать, человек он или живая статуя — но глубокое вибрато его смеха доказывает обратное. — Ты наконец-то на пороге смерти, ничтожный паразит, — из-под маски доносится голос, грубый, словно скрежет ножей, скребущих по камням. — А ты за двадцать лет ни на шаг не приблизился к тому, чтобы найти моих сыновей, — торжествующе восклицает король, и красная слюна выступает в уголках его губ. Его дыхание становится коротким и частым, но он лежит как ни в чем не бывало. — Я уничтожу этот город. Я сожгу его дотла, если потребуется, чтобы убить их. И тогда эти земли станут моими, — говорит Генерал без следа эмоций в голосе. — И все равно ты их не найдешь, — заключает король. Почти незаметная дрожь пробегает по телу Генерала. — Ты хочешь сказать, что… — говорит он, тяжело дыша. Король чувствует удовлетворение, как только ему удается извлечь хоть какие-то эмоции из человека под оболочкой. Он улыбается — хоть и выглядит ужасающе, запятнанный кровью, но улыбается. — Они не в Старфелле, идиот. Я слишком давно играю в эту игру. И они придут за тобой. Генерал атакует стремительно и бесшумно, и теперь его колено упирается в грудь короля. Он выплевывает: — Ты. Ты потратил мое время впустую. Король печально улыбается. — Нет, дорогой друг. Ты сам его потратил. Звезды, луна — все это ложь. Генерал не понимает, что он имеет в виду, не понимает смысла всего этого — не то чтобы король ждал, что он поймет. Он слишком слеп, чтобы понять. — Последнее слово? — спрашивает Генерал, пока его руки дрожат от гнева. Король смотрит на него. Его лицо заковано в серебро, остатки его человечности испарились после откровения короля. Он больше не тот, кем был раньше, поглощенный жаждой власти. — Где же твой сын, Генерал? — шепчет король. Генерал хватает короля за горло. Тот умирает в его руках, слабый и хрупкий, словно птица, выпавшая из гнезда. Этого недостаточно. . . Немного погодя, Генерал покидает комнату короля. Он выходит к дамам, дворянам и всему чертовому городу, собравшемуся у подножья дворца. В вечернем небе виднеются огоньки их свеч, застывшие в ожидании. — Король мертв, — объявляет Генерал, и его слова разносятся по воздуху. Он старается, чтобы его голос не дрогнул, не позволяя радости вырваться наружу. Он должен играть свою роль. — Но не станем печалиться его кончине — лучше возрадуемся. Согласно нашей священной традиции, новый правитель Старфелла будет выбран спустя месяц после смерти Его Величества — в полнолуние, когда Ее Сияние вступит в свое владение. Он поднимает руку, закованную в серебро, и протягивает ее вверх, к луне. — That which is made, can be unmade! Тысячи следуют за его возгласом. Он представляет, каково это — когда тысячи людей в его власти. Когда эти земли наконец его. Когда его враги наконец повержены. И все, что осталось сделать — это дождаться, пока два мелких щенка прибегут из-за леса. Этого почти достаточно, чтобы он улыбнулся.

______________________

[В это же время — Королевские Земли] — Это не подделка? — торговец крутит безделушку в руках. Она золотая, инкрустированная рубинами, и будет прекрасно смотреться на запястье его младшей дочери, когда та достигнет совершеннолетия. — Подлиннее того, что у меня нет мамы, — усмехается продавец. Он пожимает широкими плечами, вновь садясь на табурет. — А ты за словом в карман не лезешь, да? — торговец поворачивается к нему, и в его глазах проскальзывает явное недовольство. — Так вы покупаете или нет, сэр? Он на миг задумывается над ответом. Камень действительно тяжелый, а золото прочертило хорошую линию на наждачной бумаге — здесь не может быть подвоха. Парень, продающий украшения, кажется невезучим, но честным. Возможно, он продает последние сбережения своей семьи, чтобы потратить эти деньги на что-то важное. Жаль, ведь он очень красив, с сильными чертами лица — он бы отлично проявил себя в высших кругах города. — Сделка есть сделка, — торговец протягивает ладонь для рукопожатия. Парень улыбается остро и опасно, привыкший к этому за девятнадцать лет работы. Он встает и крепко пожимает протянутую руку. — That which is made, can be unmade, — заключает он. Торговец на секунду успевает испугаться, не совершил ли ошибку. Но потом улыбка парня сладко расплывается по лицу — настолько быстро, что торговец уверяет себя в том, что прошлое его выражение было просто игрой света. — Я упакую его, сэр? В округе довольно много мошенников — не хотелось бы, чтобы они догададись, что при вас столь бесценный артефакт. Бесценный артефакт, чтоб его. Торговец может купить десяток таких рубиновых браслетов на одну только на свою месячную зарплату. Но он улыбается и согласно кивает. Чем быстрее он покинет эту глухую аллею, тем лучше — кто знает, какую заразу можно подхватить, дыша этим воздухом? Парень отдает ему надежно упакованную коробочку и забирает пятнадцать золотых, как они и договаривались. Торговец прыгает в карету и направляется назад, в высшие городские круги. Он быстро разрывает упаковку — дешёвую бумагу, на которую ни за что не позволит своим девочкам даже взглянуть; он проследит, чтобы их няни упаковали подарок как следует. К его удивлению, в коробочке оказывается вовсе не браслет, который он только что видел, а кучка камней, идентичных ему по весу. Он чувствует жар за воротником рубашки и весь краснеет от гнева. — ОСТАНОВИ ГРЕБАННУЮ ЛОШАДЬ! — кричит он. Кучер натягивает поводья, и карета с лязгом тормозит. Торговец пинком открывает дверь, чуть не задевая бедную девушку, направляющуюся на рынок. Он выскакивает из кареты, настроенный найти парня-продавца и убедиться, что его повесят. Но возвратившись на то самое место, которое покинул всего несколько секунд назад, он не видит никаких признаков того, что парень когда-то был здесь — прилавок пуст. Ни товаров, ни людей. Ничего. Сама покупка вполне могла бы показаться игрой воображения, если бы не галька в руке торговца, будто насмехающаяся над ним. Он в гневе пинает гниющий деревянный прилавок, и его ругательства раздаются на всю улицу.

______________________

В считанных шагах от него всё тот же парень натягивает на голову капюшон, усмехаясь. Теперь его карманы на пятнадцать золотых тяжелее, а браслет сестры Хелены по-прежнему в полной безопасности в его кулаке. — Идиот, — усмехается Чонсон, насвистывая веселую мелодию по пути в приют. За приютом давно не следят — плющ ползет по каменным стенам церкви, на каждом шагу вылезли сорняки. У них нет ни садовника, ни настоятелей — всё потому, что жители Королевских Земель давно перестали верить в высшие силы. Но Чонсону все равно. Он живет здесь всю жизнь — это единственное, что имеет значение. — Я дома, сестры! — здоровается он, входя через заднюю дверь. Маленькая женщина с седеющими волосами, убранными под рясу, показывается на пороге. — Ну и что ты теперь натворил, Чонсон? — вздыхает она, помогая ему снять плащ. Это никогда не: «С возвращением, Чонсон!» или «Как прошел день, Чонсон?» — всегда только: «И какую невинную душу ты обвел вокруг пальца на этот раз, Чонсон?» Он не отвечает — научился не отвечать, потому что иначе доведет ее до инфаркта. Он просто наклоняется и целует сестру в щеку. — Спасибо, что снова одолжила мне браслет, Хелена-нуна. — Мне нравится, когда ты зовешь меня нуной, мальчик. Чувствую себя молодой, — она расцветает, забирая браслет, и нежно треплет Чонсона за щеку, давно уже не такую пухлую, как в детстве. — Для нас ты всегда молодая, Хелена-нуна, — ласково отвечает Чонсон. Он солгал торговцу, когда сказал, что у него нет матери, потому что сестра Хелена была той, кто более всего на неё походил. — Как Сону? Чонсон следует за ней в жилые комнаты. Теперь здесь даже больше детей, чем в его детстве. Еды никогда не бывало много — только достаточно для того, чтобы разделить на всех, кого нужно было прокормить. Но, хотя Чонсону и исполнялось девятнадцать, а Сону — восемнадцать через несколько дней, сестры все равно позволяли им с братом жить здесь бесплатно. — Он… веселый сегодня, по крайней мере, — осторожно отвечает сестра Хелена. И Чонсон понимает, что это значит; он тяжело вздыхает перед тем, как толкнуть дверь и войти в их с Сону комнату. Чума охватила низшие круги Королевских Земель. Что-то было в воздухе, в воде. Они не знали наверняка. Но летняя жара заставляла раны гноиться, а дождь не давал насекомым умереть. Чума поразила почти всех молодых в низших сословиях — она приносила с собой раны, лихорадку и галлюцинации. Те, у кого было достаточно денег, могли сбежать в высшие круги, где все было чище, безопаснее, лучше. Но всем остальным, кто не так удачлив, оставалось только бороться. Мертвецы, лежащие на улице, стали для Чонсона привычным явлением по пути домой. Все, кроме Чонсона. Сколько он себя помнит, он никогда не болел — никогда не поддавался зимней стуже или весенней прохладе. Его иммунитет удивительным и волшебным образом был устойчив к чуме. Он был силен как бык. И так же упрям, по словам сестер: даже когда они уговаривали его сбежать в высшие круги, Чонсон отказывался оставлять Сону одного. Наверное, это одна из причин, почему они до сих пор не выгнали их с Сону. Чонсон — один из тех немногих трудоспособных мужчин в городе, которые могут носить тяжести, работать, получать деньги. Ежедневная выручка Чонсона — то, что позволяет им сводить концы с концами. «Ты точно благословлен богами, мальчик», — говорила ему Хелена, удивляясь его вечному здоровью. Но Чонсону всегда казалось наоборот. — Хей, Сону! — Чонсон пытается ободряюще улыбнуться. Сону лежит в кровати, повернутый к окну, как подсолнух, старающийся впитать свет внешнего мира. — Хён! Ты вернулся! — его приветствует хриплый, высокий голос. Это больно, стоит признать — смотреть на Сону вот так. Его раньше чистая кожа теперь покрыта красными язвами. Его голос — один из самых сладких, которые Чонсон только слышал, — теперь лишь его жалкое подобие. Он больше не может бегать и лазить вместе с ним, прикованный к постели чумой. Среди них двоих болезненным всегда был Сону. Чонсон сглатывает ком, застрявший в горле, присаживаясь возле постели брата. — Да. Сегодня я заработал много денег, Сону. Думаю, этого должно хватить, — Чонсон показывает ему золотые монеты, которые ему удалось заработать (именно заработать — Чонсон никогда не обокрал бы того, кто того не заслуживает, говорит он себе). Он берет пять золотых монет и бросает в банку у изголовья кровати Сону. Остальные десять уйдут приюту — на еду на эту неделю. Это меньшее, что он может сделать. Сону — не единственный среди них, кто болен чумой. Теперь банка заполнена до краев, и золото переливается в лучах солнца. Чонсон надеется, что этих денег достаточно для того, чтобы пригласить из высших кругов доктора, который поможет Сону. — Сестра Хелена снова отчитала тебя за то, что ты обхитрил невинную душу? — шутит Сону. Ему приходится делать паузы между словами, чтобы вдохнуть, но он все еще ярко улыбается. Он знает о торговле Чонсона. В конце концов, он занимался этим вместе с ним. — Не-а. Думаю, она уже забила на меня, Сон. Мою душу уже ничто не спасет, — вздыхает Чонсон. Он взбивает подушку Сону и поправляет одеяло. — Не говори так, хён. Ты хороший, — дуется Сону. Он кладет свою теплую, слишком теплую руку на руку Чонсона и уверенно ее сжимает. Чонсон может только смотреть в его глаза, тающие, словно карамель, и стремительно угасающие. — …Рад, что ты так думаешь, — говорит Чонсон. Закатные лучи пробиваются сквозь запылившееся окно комнаты — скоро наступит ночь.

______________________

Доктор из высших кругов приходит облаченным в тяжелую темную мантию. На его лице — вручную сшитая маска, напоминающая ворону. Дети плачут, думая, что это монстр. Сестры молятся богам, думая, что это Смерть. Но Чонсон приветствует его хладнокровно, ведь именно он пригласил его сюда. Он их последняя надежда. — Где он? — доносится из-под маски приглушенный голос доктора. Чонсон ведет его в уединенную комнату, куда они положили Сону. За те несколько дней, что ушли у Чонсона на поиски доктора, Сону стало хуже. Лихорадка усилилась, и большую часть времени он бредил. У Чонсона и сестер едва ли выходило покормить его или напоить водой. Доктор сразу спросил, почему Чонсона, по-видимому, никак не затронула чума; затем вспомнил, что за это ему не заплатят. Каждая минута, проведенная им здесь, стоила золотой монеты из банки, которую Чонсон так отчаянно наполнял в последние несколько месяцев. Доктор тихо садится рядом с Сону. Он щупает его пульс, берет кровь, постукивает, тыкает и колет его, пока Сону не начинает стонать во сне. Доктор только качает головой. — Уже слишком поздно. Он умрет к летнему солнцестоянию. Детские рыдания становятся громче. Фоново Чонсон едва слышит, как тревожатся монахини: сестра Хелена потеряла сознание. Летнее солнцестояние через несколько дней. Это их с Сону день рождения. Сону должен был стать взрослым. Чонсон хватает банку с золотыми монетами с кровати Сону и бросает ее к ногам доктора. Она разбивается — стеклянные осколки и золотые диски теперь жестоко блестят в угасающем свете. — Заберите. Заберите все! Скажите, что есть какой-нибудь способ! — Чонсон стискивает зубы. Он сделает это. Что угодно — лишь бы Сону жил. Доктор качает головой. — Деньгам не остановить мор, мальчик. Возможно, осталось несколько недель, возможно, несколько месяцев — но мы уже опоздали. Чонсон подается вперед и, хватая доктора за воротник плаща, трясет его. — Тогда почему, скажите на милость, дети в высших кругах сыты, согреты и здоровы? Пока мой брат лежит тут и умирает? У доктора не остается иного ответа, кроме: — Лекарства нет. Ничто по эту сторону леса не может излечить чуму. Он отмахивается от рук Чонсона и шагает по стеклу — осколки крошатся под его ногами. Он холоден и жесток в своих словах. — Хочешь знать, что мы делаем с детьми, которые заболевают чумой в высших кругах? — спрашивает он мягким голосом, полным чего-то зловещего. — Мы сжигаем их. Заживо. Вот как мы держим все в чистоте. Не то что здесь, в низших кругах, где все оставляют гнить. Чонсон стоит на месте, застывший от этих слов. Он смотрит, как доктор уходит, топча золото, ради которого он пахал, как раб. — Я не буду брать у тебя денег, мальчик. Потрать их на что-то другое, потому что твой брат безнадежен, — говорит доктор, направляясь к двери. — Убирайся. Отсюда, — цедит Чонсон сквозь зубы. И доктор уходит, оставляя после себя разрушение.

______________________

Чонсон не замечает ничего вокруг себя. Сестра Хелена приходит в сознание, другие монахини убирают стекло у него из-под ног, но единственный, кого он видит — это Сону. Его младший брат, единственный живой родной человек, которого у него вот-вот заберут. — Чонсон. Пожалуйста, присядь, — Хелена заставляет его сесть — он стоял как вкопанный с того самого момента, когда доктор вынес свой смертный приговор. Стул появляется из ниоткуда, и Чонсона усаживают на него. Сестры вкладывают в его руки простыню, внутри которой — гора золотых монет. На коленях Чонсона они ощущаются холодно и тяжело. И все это время Сону спит в своей постели, вероятно, мертвый для всего мира. Свеча на его прикроватном столике догорает, ведь уже стоит глубокая ночь. — Чонсон, — Хелена присаживается перед ним на колени. — Ты можешь поплакать. Все в порядке. Чонсон не может. Он не плакал с детства — с того самого момента, когда упал с дерева в шесть лет и вывихнул лодыжку. Сону вправил ее собственными руками, и он не плакал, какой бы ужасной ни была задача. Поэтому Чонсон поклялся этого не делать. — Нет. Должно быть что-то еще, — бормочет Чонсон со стеклянными глазами. Хелена тоскливо смотрит на него. — И что же, мальчик? Мы не врачи. Мы не Боги, — вздыхает Хелена. — Ничто по эту сторону леса не может излечить чуму, — вяло повторяет Чонсон. Глаза Хелены опасно вспыхивают в свете огонька свечи. Быстрее молнии — а потом выражение её лица вновь успокаивается. Но не так быстро, чтобы Чонсон не заметил. — Что. Хелена-нуна, ты подумала о чем-то, — Чонсон поворачивается к ней. Хелена качает головой. — Это безумие, — шепчет она. — Это всего лишь мечты. — Тогда расскажи мне. Мы уже за гранью безумия, — умоляет её Чонсон. Длинные тени рисуют вытянутые картинки на стенах комнаты. Мерцание свечи подчеркивает их силуэты. — Я не рассказывала тебе, откуда вы, Чонсон, — говорит Хелена, тяжело вздыхая. — Вы с Сону. — Что ты имеешь в виду? Мы сироты, — недоверчиво отвечает Чонсон. Они были крысами из низших кругов до мозга костей. Он провел здесь всю жизнь, торговал здесь. Вероятнее всего, он и умрет здесь, ведь ступени социальной лестницы Королевских Земель запятнаны маслом и жестокостью. — Нет. Вас нашли в позолоченной — золотой — корзине на опушке Сумеречного леса, — рассказывает Хелена. — Ваши имена — Чонсон и Сону — не земные имена, ты знаешь это. Он знает. Это одна из причин, почему он иногда представляется просто как «Джей», заключая сделки. Никаких слабостей, никаких отличий, позволяющих тобой манипулировать — это было необходимо, чтобы выжить среди жестокости улиц. — О чем ты говоришь, — спрашивает Чонсон, и к его сердцу подбирается холодок. — Вы не отсюда, Чонсон. Я точно знаю. Есть вероятность, что вы из-за леса, — отвечает Хелена. Чонсон только моргает, глядя на нее. Лес. Это заколдованное, проклятое место. — Ты и впрямь безумна, — Чонсон поднимается, скрипя стулом по полу. Но Хелена не двигается. — Ты снова говоришь о своих историях. Об этих звездах, богах и… — Старфелле, — заканчивает Хелена. — И это не истории. Это Писание. Почему эта Церковь существует, Чонсон? Мы верим в эти земли за лесом. И в Принца. Чонсон почти усмехается от абсурдности всего этого. Ради бога, ему почти девятнадцать, он больше не может вестись на эту чепуху. — Принц, — невозмутимо говорит он. — Ты говорила, что только Принц может пройти сквозь лес. Думаешь, это я? Хелена молчит. — Я не знаю… но- — Нет. Ты не знаешь, — резко отрезает Чонсон. — Почему я должен это выслушивать? Хелена вскакивает со стула и дает ему пощечину. Сильную. Звон повисает в воздухе. Сону, лежащий в постели, вздрагивает. — Потому что твой брат умирает, Чонсон, — шипит на него Хелена, и ее глаза полны слез и боли. Она выглядит как мать, которая вот-вот потеряет сына. — Это твой последний шанс. Ты должен попытаться. Чонсон пристально смотрит на нее, отброшенный силой удара. Он проводит рукой по щеке, ничего не говоря. Хелена выпрямляет спину и высоко поднимает подбородок, что нелегко с ее искривленным позвоночником и стареющими костями, и покидает комнату.

______________________

Чонсон сидит у постели брата до самого рассвета. Теперь он очень тяжело дышит — даже во сне. Чонсон с трудом вспоминает, как его лицо выглядело без этих ран и шрамов, портящих его красоту. — Сону. Я сошел с ума? — шепчет Чонсон. Ему не отвечают. Он уже собрал сумку и взял нож, который много лет назад получил в подарок от Сону. Немного сменной одежды, половину монет из банки — другую половину он оставит с Сону. Этого должно хватить, чтобы поддерживать приют на плаву хотя бы несколько месяцев, если Чонсон не вернется. — Я… я ухожу, Сону, — Чонсон произносит слова, которые никогда не думал, что скажет брату. Они обещали быть вместе, несмотря ни на что. — Я иду за лес — возможно, там есть что-то, что тебя вылечит. Магия… или звезды, или еще какая-нибудь херня. Не знаю, — бормочет Чонсон. Он тяжело вздыхает, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но запрещает себе плакать. Он держит маленькую, горячую от лихорадки руку брата в своей руке. — Я вернусь к тебе. Обещаю. Я вернусь. Сделка есть сделка. Но его брат не произносит вторую часть утверждения. «And that which is made, can be unmade». Чонсон уходит без записки и прощания — лишь оставляет незажженную свечу у двери комнаты сестер. Это старая примета — обещание путешествовать настолько быстро, насколько возможно. Сестра Хелена поймет, куда он ушел. Если он вернется, они узнают, сбылось пророчество или нет. А если не вернется… что ж… Чонсону придется разобраться со всем самому.