The Star Gatherer

Чонсон видит сны. Он всегда их видел — и сестра Хелена говорила ему, что у них всегда есть значение, какое-то скрытое толкование образов. Когда ему снилось, что у него выпадают зубы, это означало, что кто-то из его близких вскоре умрет; когда ему снилось, как хрустят кости, двигаются суставы или у него выпадают волосы, кто-то, кого он знал, вскоре должен был заболеть. Представьте его удивление, когда все это действительно сбывалось. Он отрицал эти значения — так было проще, чем смотреть правде в глаза. Несчастье случалось случайно, а не потому, что Чонсон бессознательно предсказал его в своей голове. Сону думал, что он обладает магическими способностями, но Чонсон предпочитал принимать вещи ровно за то, чем они являлись. И сегодняшний вечер — не исключение. Чонсону снится его брат, блуждающий в темном месте в поисках своего пути. Позади него — тень, что движется сама по себе, не привязанная к Сону. Чонсон не уверен, направляет ли его тень или ведет к гибели. Он видит, как Сону входит в пещеру, направляясь к пяти пыльно-серым огням. Они мерцают так, будто ждали его, готовые поглотить. Его сны всегда неоднозначны. Им нельзя доверять или понимать их буквально. Но к этому моменту Чонсон не уверен, говорит ли это себе просто затем, чтобы почувствовать себя лучше. Он не знает, что делал бы, будь это все правдой.

______________________

Чонсон медленно просыпается; облако сна нависает над ним каким-то неестественным туманом. Он открывает глаза, осматриваясь, но толком не осознавая увиденного. Он видит Ни-ки, сидящего на корточках у костра и играющего с искрами стремительно тлеющих углей. В буквальном смысле: Ни-ки сгибает руку, просто взмахивает пальцами — и искры от древесины взлетают вверх, будто он раздул их каким-то невидимым ветром. Он делает так снова и снова, заставляя искры с каждым разом взлетать все выше. Чонсон спокойно моргает, видя это первым делом с утра. Что ж, бывает и такое. Ни-ки был магией. Хисын был магией. А Чонсон был просто парнем из леса. Кстати о Хисыне: что-то очень костлявое, но теплое было у Чонсона под щекой. Чонсон пытается вспомнить, что произошло прошлым вечером, преодолевая собственную сонливость. Он пробует приподнять голову и чувствует, как что-то тяжелое придавливает ее вниз. И тогда он понимает: теплое что-то, поддерживающее его тело и голову — что-то определенно очень живое. Хисын все еще спит, откинувшись назад на бревно, и Чонсон лежит на его плече. Он просто уснул на Хисыне прошлой ночью? Просто вырубился на середине предложения? Как неловко. Словно чувствуя его панику, Ни-ки поднимает голову и встречается взглядом с Чонсоном. Чонсон застывает, как будто его застукали занимающимся чем-то. Но тут нечего стыдиться, верно? Ни-ки, впрочем, определенно этому не способствует. Уголки его губ приподнимаются в причудливом подобии заискивающей улыбки Чонсона, пока он разглядывает их с Хисыном… очень уютно выглядящее положение. Чонсон про себя отмечает, что тот пытается воспроизвести это выражение, потому что он сам продемонстрировал его ему однажды. — Постарайся не выглядеть так, будто у тебя голова кружится, в следующий раз, когда будешь это делать, — хрипло наставляет его Чонсон со своего места, все еще лежа на Хисыне. — Это не страшно, когда ты делаешь это с видом ребенка-гремлина. Ни-ки показывает ему язык, только подтверждая тем самым его слова. Хисын в конце концов шевелится от голоса Чонсона, сразу же поднимая голову. Чонсон немедленно откатывается в сторону, смущенный. И Ни-ки замечает все это, хихикая над ним. Предстоял очень долгий день.

______________________

Они пешком идут через лес. Хотя у них не было способа понять, куда именно идти, Чонсон знал, что, как только доберется до Сумеречного Леса, он сможет пройти через него в Королевские Земли без особых проблем. Причина этого, однако… он отказывался думать о ней больше необходимого. Они наблюдают за солнцем в небе, выбирая направление по нему, и просто надеются, что идут по прямой. К счастью, все они шагают относительно бодро, так что быстро продвигаются. — Хей, Хисын-хён, — щебечет Ни-ки со своего места, где он шагает впереди них — Хисын посередине, Чонсон замыкающий. — Каково оно там, в небе? Не могу себе представить, что значит жить на небесах. Чонсону тоже это любопытно теперь, когда он понимает, что каждая отдельная звезда в ночном небе представляет собой некую сущность, наблюдающую за их жизнями, реальное и могущественное существо, живущее в совершенно ином плане реальности, чем они сами. — Это иной способ существования, — задумчиво отвечает Хисын, стараясь подобрать слова таким образом, чтобы Чонсон и Ни-ки могли понять. — Тут я чувствую землю под моими ногами. И солнце намного теплее тут, — Хисын смотрит на свои руки, практически упиваясь собственным присутствием здесь. — У меня были спутники в небе, но это отличается от того, что мы делаем сейчас. Здесь я иду рядом с вами, мы говорим на равных. Если я потянусь к вам, мы соприкоснемся. Но там… мы просто существовали вместе, и наши мысли просто витали в пространстве между нами. Все мы ждали чего-то — должно быть, это сохраняло дистанцию между нами, — Хисын пожимает плечами. — Ждали нашего конца и исполнения нашего предназначения. Чонсон моргает. Это было… крайне основательное описание. Но он не пропустил мимо ушей ту последнюю часть слов Хисына: хотя он не понимал этого в полной мере, всепоглощающим чувством, которое он испытывал от пережитого им, было… одиночество. Это осознание, должно быть, отражается на его лице, потому что когда Хисын поворачивает голову, чтобы посмотреть на Чонсона, то вздыхает и легонько бьет его в плечо. — Хей. Не смотри на меня так, Чонсон, — Хисын озорно усмехается. — Тебе тут не о чем беспокоиться. Я ведь здесь, не так ли? Чонсон тяжело сглатывает, просто кивая в ответ. Хисын был здесь. А Чонсон действительно ничего не мог со всем этим сделать. Но с учетом всего того, что Хисын рассказал ему прошлой ночью, и тех вещей, которые он говорил сейчас… насколько холодным и зловещим было пространство над ними?

______________________

Ни-ки поддерживает их настроение по ходу путешествия. Чонсон обычно не любит больше шума и суеты, чем необходимо, но он благодарен Ни-ки за его болтовню, за его склонность подшучивать над ними, поскольку это помогает им отвлечься от стелющегося по лесу тумана и ветра, звучащего как мрачный шепот. — Захватывающие Истории о Драконоборцах, — Ни-ки по памяти пересказывал им какие-то истории и мифы, чтобы развеять собственную скуку. — Моя мама читала мне это, когда я был ребенком. — Тебе, кажется, нравятся книги, — отмечает Чонсон, пробираясь через лес. — У тебя в комнате их было довольно много. Тебе нравилось читать? Ни-ки яростно мотает головой, и Чонсон в очередной раз задается вопросом об аномалии, которую представляет собой этот ребенок. — Я просто принес их из моего старого дома. Не знаю, дороги мне как память, — губы Ни-ки сжимаются в тонкую линию, когда он внезапно осознает, что бросил все свои вещи. — Ну, я тоже не люблю письменный текст, — пожимает плечами Хисын. — Думаю, лучшие истории передают на словах. Через песню и танец. — Тогда история каждый раз будет разной. Что, если твоя память в конечном счете подведет тебя? Или кто-то изменит историю? — недоумевает Чонсон. — Тогда, полагаю, зависит от того, что за правду ты хочешь рассказать, — указывает Хисын. И Чонсон обнаруживает, что не может с этим поспорить.

______________________

— Разве не было бы здорово, если бы вы все могли оставаться детьми? — вслух задается вопросом Хисын, ласково взъерошивая волосы Ни-ки после того, как вылил воду на голову Чонсона в качестве способа разбудить его одним утром. Хисын так громко смеялся над реакцией Чонсона, что буквально начал светиться. Его волосы все еще были скрыты под смолоподобной краской Юци, но его кожа сохраняла слабое свечение, будто он буквально излучал радость. Чонсон ворчит на Ни-ки, замахиваясь рукой в отместку, но Хисын легкомысленно уберегает того от опасности, закрывая собой. Вот предатель. — Если бы я никогда не повзрослел, вы оба были бы подвешены за шнурки своих ботинок и обобраны до нитки, — Чонсон со вздохом ложится спиной на лесную землю. — Прекрати пытаться быть резким и жестким с нами со своей "крыса из Королевских Земель”-хренью, Джей-хён. Мы знаем, что ты совершенный добряк внутри, — Ни-ки протягивает руку, чтобы ущипнуть щеку Чонсона, оттуда, где он прячется за Хисыном. У него поистине нет никакого инстинкта самосохранения. Чонсон отталкивает Хисына с пути, чтобы наконец дать Ни-ки по заслугам. Хисын просто с любовью наблюдает за ними; он пожимает плечами, когда видит, как Чонсон до синяков зарывается костяшками пальцев в макушку младшего, а тот в это время извивается и хихикает. — Я никогда не был ребенком. Вы, ребята, может меняться и расти… вам повезло — вы можете выбирать, какими хотите стать, — Хисын подпирает щеку кулаком, с нежностью глядя на них. Но его меланхоличные комментарии эффективно убивают всякое веселое настроение, которое они создали до этого. – … – … можем ли мы сказать Хисын-хёну перестать быть таким эмо все время? — Ни-ки поднимает беспомощный взгляд на Чонсона. Но тот только качает головой. Он выбирает потакать Хисыну, потому что, кажется, звезда только сейчас осознает все эти вещи о жизни, по крайней мере--- человеческой жизни, впервые. — Почему ты так уверен, что ты не можешь измениться, Хисын? — спрашивает Чонсон. Его взгляд пронзает Хисына насквозь, будто он пытается докопаться до какого-то невиданного сокровища. Хисын ненадолго теряет дар речи. Чонсон использует это время, чтобы подняться с земли и собрать свои вещи для очередного дня похода по лесу. Он не сводит глаз с Хисына, убеждаясь, что тот поймет. — Ты здесь, в Старфелле. Поверь этому чужеземцу: теперь, когда ты тут, возможно все, — только и говорит ему Чонсон.

______________________

Ночи хуже дней. Только огонь удерживает туман и существ, рыскающих по лесу, подальше от их лагеря. Они бодрствуют по очереди, неся вахту. Но зачастую Чонсон и Хисын просыпаются во время смен друг друга; Чонсон составляет компанию Хисыну, и тогда они говорят под звездами. — Я знаю, что у тебя был всего день, чтобы все испытать, но есть ли что-то, что ты хочешь попробовать, пока ты здесь, в Старфелле? — с любопытством спрашивает его Чонсон. Хисын бледно светится от вопроса Чонсона, охотно размышляя обо всех тех вещах, которые, он видел, делают люди и которые всегда хотел попробовать сам. Серебристые крапинки на его лице походят на созвездия, отмеченные на его щеках. Чонсон задается вопросом, размылись бы они, если бы он провел по ним большим пальцем. — Певцы в тавернах, — вспоминает Хисын. — Их песни трогают людей. Я бы хотел попробовать это однажды. Чонсон улыбается. — Пение? Твои песни были бы способны исцелять толпы, Хисын. Он говорит это почти неосознанно, припоминая то, как ощущался голос Хисына, просачивающийся под кожу, то чудесное тепло, исцелившее его до глубины души. Он был бы удивителен в качестве такого артиста. — О. Хисын выглядит шокированным случайным комплиментом Чонсона. Потом улыбка появляется на его губах, белая и ослепительная — такая, что Чонсон почти отводит взгляд. Некоторые вещи не предназначены для того, чтобы их видели глаза смертных. — Ты всегда говоришь такие милые вещи, Чонсон? — легкомысленно спрашивает Хисын, в ответ на что Чонсон едва может удержать невозмутимое выражение лица. — Только людям, которые мне нравятся, — признает он, опуская голову. Это ужасно. Это неловко. Чонсон чувствует себя отбросом вселенной, но то, как Хисын сияет даже ярче от его слов, совсем немного успокаивает бешеное биение его сердца. — Возможно, как раз слова вроде этих и делают жизнь здесь такой стоящей, — рассуждает Хисын. — В мимолетности вещей, ты можешь использовать все доступные шансы, потому что другого может и не быть, — говорит Хисын. — Ничто не мешает и тебе тоже делать это, Хисын. Чонсон пытается донести это до него снова. У Хисына есть столько всего, ради чего стоит жить — он не должен жертвовать собой ради кого бы то ни было. — И ты забываешь, что происходит после наших жизней. В отличие от Хисына, Чонсон знал, что у него был срок годности, время, когда его суставы станут болеть и он больше не сможет ходить. Тогда он будет прикован к постели, пока не упадет в объятия Смерти. Если ему повезет умереть от старости. Хисын, впрочем, совершенно спокоен; он берет руку Чонсона и держит ее в своей. — Ах, но разве падение в тени не стоит того, если ты вправду жил ради чего-то? Взгляд Хисына прикован к Чонсону, яркий и одержимый. И он чувствует в груди трепет своего сердца, пылающего жарче, чем когда-либо. — Так найди то, ради чего стоит жить, Хисын. Чонсон сжимает его руку крепче, не намеренный уступать, и это прикосновение посылает электрический разряд вверх по руке Хисына. — Я найду, Чонсон. Поверь мне, — улыбается Хисын. — И не волнуйся о конце жизни. Ты не войдешь в него один. Куда идешь ты, туда иду и я, — обещает он. Чонсон не может отвести от него глаз.

______________________

В последующие дни Чонсон узнает, чего стоит заставить Хисына сиять. Он отпускает свои худшие шутки, а Ни-ки разыгрывает свои лучшие розыгрыши, чтобы заслужить то красноватое сияние, окрашивающее кожу Хисына. Это все равно что нести свет всюду, куда бы они ни пошли. Он обнаруживает, что приятные слова работают лучше всего — те самые, от которых Ни-ки будет тошнить. Он говорит о яркости смеха Хисына, о цвете его глаз. И обещаниях благ человеческой жизни. Он обещает, что Хисын впишется хорошо; тот светится, когда думает о возможностях жизни. Чонсон также узнает, что гасит его свет в мгновение ока: когда ветер дует сильно, когда сияние луны становится особенно ярким, Хисын, кажется, замыкается в себе, становясь таким же уязвимым и человечным, как и остальные, прикованный к земле. Он рассказывает Чонсону и Ни-ки истории о своих временах в небесах. Как… порой, он задается вопросом, было бы лучше для остальных звезд, если бы они пали в Пещеру Теней вместе с пятью, которые это сделали. Рука Ни-ки касается земли, золотистая магия вьется между его пальцев, будто изображая необъятные просторы под ней, то, что лежит там, внизу. Хисын говорит ему не искать слишком далеко, ведь призраки и тени, несомненно, поблизости, учитывая, как глубоко они в Пустоши. Чонсон удивляется, что пять звезд пали все те века назад и никто не видел их с момента падения. Но никто и не подтвердил, действительно ли они исчезли. Чонсон продолжает видеть сны. О своем брате, блуждающем по темному простору пещер, путешествующем куда-то вне поля зрения Чонсона. И о 5 звездах, медленно теряющих свое сияние во тьме.

______________________

— Окей, но драконы. Да или нет? — Не спрашивай меня, Ни-ки. Еще неделю назад я даже не знал, что все это место реально. — Драконы очень даже реальны, к сожалению. Я видел немало — они величественные и могущественные существа, бороздящие небеса. — Это… охуеть круто, на самом деле. — Нет. Не круто. Вообще ни капельки не круто. Разве они не едят людей? — Людей, домашний скот, случается — медведей… — Ты не помогаешь, Хисын. — Я просто рассказываю свою правду. — Пожалуйста, засунь свою правду куда-нибудь в другое место, чтобы мой обед остался при мне. — Окей, что насчет вампиров? Эти реальны? — Кто его знает теперь, что реально в этом мире… — Я никогда не видел вампира. Если только королевские особы, продлевающие себе жизнь, съедая сердца звезд, не в счет… – … значит ли это, что Джей-хён может быть вампиром? — Я не вампир! — Пока нет.

______________________

В один из дней, когда солнце опускается все ниже и ниже в небе, больше не просвечивая сквозь кроны деревьев, в лесу становится холоднее и ветер звучит как шепот. Призрачный и полный злобы. Хисын и Ни-ки оба предупреждали Чонсона. Вот так большинство искателей приключений и терялись в лесу. Что-то было в воздухе, или это были деревья? Что манило путешественников прочь с пути, заставляя их что-то слышать, копаясь в их стремлениях и желаниях. Чонсон все это знал — и все же иногда слишком внимательно прислушивался к шепоту. По звучанию он смутно напоминал людей, которых он знал: его младших братьев в приюте, его друзей в Северной Звезде, таких как Юци и ее товарищи по труппе. Временами он слышал, как Хелена-нуна зовет его, говоря возвращаться домой. Это его пугало. Пустошь, казалось, вытягивала воспоминания прямо из его головы. Шепот, однако, был достаточно тихим, чтобы его игнорировать. Вместо него в эти дни Чонсон сосредотачивался на болтовне Ни-ки и тусклом свечении Хисына рядом с ним. Но по какой-то причине сегодня о голосах сложнее забыть. В лучах заходящего солнца дует ветер, царапая уши Чонсона. Хисын, решивший пойти впереди и вести их сегодня, упоминал, что они приближались к центру Пустоши; он сказал им держаться вместе, поскольку магия могла быть сильнее так близко к месту падения звезд. Чонсон знал. Он знал. И все же, сегодня шепот звучал как кто-то, кого он страстно желал увидеть — и он не мог его игнорировать. — Чонсон-хён, — шепот проносится мимо его уха. Чонсон резко поворачивает голову. Этот голос был таким четким, будто говорили прямо рядом с ним. И он звучал точно как Сону. — В-вы это слышали, ребят? — выдыхает Чонсон. Хисын смотрит на него с беспокойством — не будучи человеком, он не слышал никаких голосов из леса. Ни-ки, если и слышал какие-то, похоже, не был никак ими задет. Когда Чонсон спросил его об этом чуть раньше, он только пожал плечами и сказал: «У меня нет никого, кто ждет меня. Нет людей, нет призраков». Чонсон знал: это было просто еще немного магии. Сону никак не мог оказаться здесь, в Пустоши. И все же… — Чонсон. Помоги мне. И вот оно снова. Чонсон мог понять, откуда доносился голос — слева от них, кажется, дул ветер, донося голоса, которые, возможно, звучали оттуда. Чонсон останавливается как вкопанный, застигнутый врасплох этим голосом. Этого не может быть. Это не может быть он, говорит ему рациональная часть его мозга. Но этот голос — самый громкий из тех, что он слышал, и звучит так, словно действительно исходит от человека. — Хей… — Хисын оборачивается, осознавая, что происходит. Лицо Чонсона постепенно обмякает, словно он впадает в транс. Ветер хлещет вокруг них, заставляя листья взлетать с гнилой лесной земли в виде мини-торнадо. Все это время Чонсон стоит неподвижно; его голова жутковато склонена набок, как будто он прислушивается. – … Сону, — выдыхает Чонсон. Его рука тянется к мечу, пристегнутому к боку. Он покачивается на ногах. Ни-ки в страхе отступает назад, отодвигаясь от Чонсона — что было большой ошибкой, потому что Чонсон начинает идти прочь, увлекаемый чем-то, чего не может слышать никто из них, кроме него. — Хён! Помоги мне! — кричит Сону. Чонсон бежит в лес.

______________________

Ветер дует сильнее, отталкивая Хисына и Ни-ки назад. Ветер и сухая листва застилают им глаза, но Хисын может видеть, как Чонсон исчезает среди деревьев. — Ни-ки! — кричит Хисын, протягивая ему руку, чтобы они больше не разделялись. Ни-ки хватается за нее, следуя за ним туда, куда он идет. Они бегут за Чонсоном, хотя за те несколько секунд, на которые они отводят от него глаза, тому удается скрыться из виду. Он быстрее их обоих. Руки Ни-ки светятся, и лес вокруг них затихает на какое-то время. Его золотистая магия струится из него, противостоя ветрам, дующим в их сторону. — Джей-хён… — Ни-ки в отчаянии оглядывается по сторонам в поисках его следов и крепче сжимает руку Хисына. — Хён. Может, нам разделиться? Хисын категорически отрицательно мотает головой: в этом месте даже он и Ни-ки не были в безопасности от сил, пытающихся разделить их. Но как раз тогда, когда он уже собирается было бросить свои попытки отыскать след или звук Чонсона, Хисын мельком видит его. Это совсем близко; только его темные волосы мелькают между деревьями, но Хисын использует всю свою силу, чтобы догнать его. Он бежит за Чонсоном, пока тот пьяно гонится за чем-то незримым; Ни-ки следует за ним, хотя в их нынешнем положении Хисын не может обернуться, чтобы проверить, видит ли тот его до сих пор. Они продвигаются все ближе и ближе к центру Леса. Хисын видит, как Чонсон бежит, ускоряясь, прямо к обрыву. Деревья, кажется, изгибаются, меняя форму, словно уступая ему дорогу, облегчая путь к гибели. Он отчаянно следует за ним, пытаясь поймать его. Хисын протягивает руку и едва успевает схватить его за заднюю часть рубашки ровно тогда, когда нога Чонсона соскальзывает с края. Хисын оттаскивает его назад, отбрасывая подальше всем своим весом. Чонсон валится ему на грудь и немедленно начинает биться в попытках вырваться из его хватки. — С-Сону. Сону! — зовет Чонсон; он поворачивает голову то в одну, то в другую сторону в поисках своего брата. Хисын просто вцепляется в него крепче, оттаскивая прочь от края. Его ноги впиваются в грязь, оставляя следы. — Чонсон. Прекрати это! Посмотри на меня! — Хисын обхватывает его лицо обеими руками, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Глаза Чонсона широко раскрыты, его взгляд невидящий и испуганный, пока Хисын удерживает его на месте. — Я здесь. Я здесь. Ты в порядке, — бормочет ему Хисын, пытаясь заставить его слушать. Успокаивая его, как раненое животное. Учащенное дыхание Чонсона замедляется. Секунда за секундой туман в его глазах рассеивается, пока он не начинает медленно моргать, ничего не понимая. — Х-Хисын, — Чонсон осознает, что только что произошло. Хисын просто вздыхает в ответ, прижимая его ближе к себе. Чонсон наклоняется вперед, утыкаясь в грудь Хисыну; тот чувствует, как его трясет, и просто позволяет ему полежать так несколько мгновений. Его, кажется, больше не беспокоят ветры теперь, когда ему известна их истинная природа. Хисын смотрит вниз, на край обрыва, на котором они находятся. Если бы он появился всего на секунду позже, Чонсону пришел бы конец. Далеко внизу Хисын различает кратер — непрошеный гость среди деревьев, что будто отказывались расти в непосредственной близости от него. По краям круга был черный песок и стекло; вмятина в земле была полностью заполнена серебристой водой, достаточно глубокая, чтобы Хисын не мог увидеть дна озера. Несколько мгновений спустя Чонсон поднимает голову с груди Хисына, чтобы взглянуть, на что тот так пристально смотрит. Он судорожно вдыхает, узнавая. — Э-это похоже на- — Чонсон показывает на кратер, и Хисын просто кивает. Но кратеры в Долине Павших Звезд не были такими огромными или зловещими, как этот. Это озеро само по себе легко достигало нескольких сотен футов в поперечнике, и ветры дули наружу с этой стороны, что должно было быть невозможно. Ведь откуда было взяться ветру? Из воды? Но они знали. Это был первоисточник всего этого. — Нам стоит обойти вокруг, — Хисын напряженно сглатывает, уводя Чонсона подальше. — Далеко вокруг, — Чонсон может только кивнуть в ответ. Ни-ки догоняет их и видит, в каком они состоянии — Чонсона трясет, а в глазах Хисына застыл страх перед озером перед ними. Он берет Чонсона за руку и идет рядом с ним.

______________________

Они разбивают лагерь так далеко от озера, как могут — но день клонится к вечеру, и неразумно идти дальше в темноте. Чонсон сворачивается клубочком перед костром; Ни-ки и Хисын могут только смотреть. Хисын понимал, или, как минимум, думал, что понимал. Шепотом были враждебные… сущности, пытающиеся заманить Чонсона в центр Пустоши. Но почему? Судя по крикам Чонсона немногим раньше, они использовали его воспоминания о брате против него. Причину всего их путешествия. И это было совсем другое дело. Чонсон отбросил все — все доводы рассудка, всю заботу о собственной безопасности, — чтобы побежать на его голос. Это было чрезвычайно опасно. Он также бросил Хисына и Ни-ки. И Хисын не мог не почувствовать, как горечь растет в нем из-за его безрассудства. Будто способный читать его мысли, Чонсон поднимает голову и обеспокоенно бормочет: — Мне жаль. Я был не в своем уме. Я, должно быть, напугал вас. Его руки впиваются в икры, откуда подтягиваются вверх, когда Чонсон прижимает колени к груди. Ни-ки качает головой, шепча: — Все нормально, Джей-хён. Мы просто рады, что с тобой все в порядке, — сам Ни-ки не обращал внимания на ветры, но это не означало, что он ничего не слышал. — Мы уже близко, — Хисын нарушает молчание, пытаясь рассеять негативную энергию в их лагере. — Мы миновали центр — Сумеречный Лес не так уж далеко отсюда. Чонсон кивает, все еще пытаясь собраться с мыслями. — Понял. Нам больше никогда не придется сюда возвращаться, — говорит он, пытаясь взглянуть на ситуацию с положительной стороны. — Что ж, нам придется пройти здесь снова, когда мы будем возвращаться в Пограничье, — отмечает Хисын. Чонсон смотрит на него в замешательстве. — Возвращаться? Я- Я не собираюсь сюда возвращаться, — он удивленно садится. У Хисына отвисает челюсть. Он смотрит на Ни-ки, проверяя его реакцию, но младший вообще не выглядит удивленным — только немного грустным. — Тебе будет безопаснее в Королевских Землях, полагаю… — размышляет об этом Ни-ки. — Они не смогут последовать за тобой за Сумеречный. Хисын не может поверить тому, что слышит. Хотя он знал, что все, о чем просил его Чонсон, — это чтобы он исцелил его брата, он не думал о том, что произойдет постфактум. Чонсон просто планировал покончить со всем этим, отмахнуться от этого, будто это был сон? — Так… что ты будешь делать потом? — с недоверием спрашивает Хисын. В глазах Чонсона виднеется боль, но он говорит решительно, как будто неоднократно обдумывал все это. — Что бы ни случилось, я вернусь в Королевские Земли. А вы… вы, ребята, больше не обязаны помогать мне. Больше не нужно сводить счеты. Счеты? Это то, как Чонсон думал обо всем этом? Просто как о своего рода сделке, которую они заключили друг с другом. Будто все это было просто результатом их долгов. — Ты не можешь просто уйти, Чонсон. Что насчет Старфелла? — Хисын встает и повышает голос. Что насчет меня? Об этом он не спрашивает. — Это не мое место, — умоляет его Чонсон. — И я пообещал тебе. Ты волен делать, что хочешь, после этого. Тебе в любом случае не придется отдавать свое сердце. Ты можешь жить здесь. Или вернуться на небеса — как хочешь. — Хисын-хён… Ни-ки пытается успокоить Хисына: он поднимает руки, пытаясь утихомирить его, но Хисын обезумел. По какой-то причине он чувствует страх. Будто сокрушительное одиночество навалилось на него снова, как это было с ним на протяжении веков. — Ты идешь туда, куда я не могу за тобой последовать. Неужели ты не понимаешь? — Хисын кричит на него. — Я здесь из-за тебя. Ты Принц. И ты должен выполнить свое предназначение здесь. — Я не Принц! — теперь Чонсон кричит на него в ответ. Он поднимается на ноги, подстраиваясь под рост Хисына. Их голоса сейчас громче всего в лесу, они эхом отдаются между деревьями. — Только то, что я пересек какой-то дурацкий лес, не делает меня героем, которого вы все ждете! — Ни-ки вздрагивает от этих слов, будто получив пощечину. Чонсон встает у Хисына перед лицом, так близко, что Хисын может видеть огонь, отражающийся в его глазах, и медленно выдавливает свои следующие слова, убеждаясь, что он может его понять. — Я сказал тебе, когда мы встретились: я собираюсь вернуться, и я пришел сюда только за одним. Не принимай ничего из этого за мое желание остаться. Хисын смотрит на него с болью во взгляде. Он чувствует себя немного глупо из-за этого. Хотя он знает, что Чонсон ничем не обязан ни ему, ни этому месту… он надеялся, что тот не выбросит все это просто так. Как будто они не имеют значения. Тепло, которое он ощущал в груди в последние несколько дней, словно съеживается в глубине его души. Внезапно становится холодно. Чонсон видит выражение его лица и немедленно отступает, сожалея о своих резких словах. — …Хисын, — он протягивает к нему руку, которую Хисын тут же в гневе отталкивает. — Не смей, — глаза Хисына горят. — Не смей ты-

______________________

Их ссору прерывает стрела, пущенная в середину их костра. От ее силы ворох дров обрушивается, выбрасывая искры в воздух. Они были слишком громкими — они привлекли к себе внимание, а сами еще даже не подозревали об этом. Все трое из них в тревоге вскакивают на ноги, когда солдаты появляются из леса со всех сторон, крадущиеся из-за деревьев; их металлическая броня угрожающе поблескивает в свете костра. Их по меньшей мере дюжина, и они полностью окружены. И все же с ними что-то не так: у них затуманенный взгляд, будто они не совсем здесь, и безумные ухмылки на лицах. — Ты слышал его? — радостно кричит один из них. — Он пришел из Леса! Мы наконец-то нашли его! Остальные колотят своими мечами и щитами по деревьям, ликуя; диссонирующие звуки режут слух Чонсону. Они выглядят слишком счастливыми, почти одичавшими и опьяненными. — Мы можем отвести Принца обратно к Генералу. Он щедро нас вознаградит, — другой, пошатываясь, выходит вперед, размахивая мечом в их сторону. Они все в тревоге подаются назад. — И тогда мы наконец-то сможем покинуть этот проклятый лес! — кричит один из них радостно, почти отчаянно — и другие следуют за ним, сплачиваясь под его влиянием. Они стремительно приближаются к Чонсону, Ни-ки и Хисыну. Преследуя их, будто у них есть что-то, что им нужно. Они втроем отступают, пока не становятся в круг, прикрывая спины друг друга. Хисын неосознанно протягивает руку, чтобы обхватить запястье Чонсона. Один солдат подбирается слишком близко к Ни-ки, взмахивая рукой, чтобы схватить его, и Ни-ки паникует. Он выбрасывает руку перед собой, и его магия отзывается: костер с ревом оживает, пламя описывает дугу в воздухе и рассекает воздух перед солдатом. Это проявление агрессии провоцирует что-то во всех них: солдаты выхватывают свое оружие и бросаются атаковать их. Ни-ки управляет огнем, оттесняя их назад своей магией; Чонсон обнажает свой меч. И хотя Хисын не может причинить им вреда напрямую, он осматривает окружающее пространство в поисках способа защититься. Он подбирает пылающий кусок дерева голыми руками — огонь просто щекочет, неспособный обжечь его кожу. Их только трое, но лес, как ни странно, работает на их стороне: странный транс, в который немногим раньше впал Чонсон, похоже, действует и на солдат. Их движения вялы и неуклюжи; Чонсон легко выбивает меч из рук одного из них и пинком отбрасывает его с пути. Ни-ки оттесняет солдат назад, стараясь не обжечь их или деревья вокруг. Но это означает, что он может атаковать только на расстоянии — Хисыну и Чонсону нужно прикрывать его. Хисын хлопает одного из солдат по спине, и тот с кряхтением падает. Боль, очевидно, разгоняет туман в его глазах — Хисын может видеть, как он оглядывается по сторонам, будто не имея понятия, как здесь оказался. Люди, с которыми они сражаются, кажется, медленно приходят в себя, осознавая, что они делают. Они начинают отступать — в страхе перед магией Ни-ки, перед способностью Хисына удерживать огонь, не обжигаясь. Но некоторые по-прежнему в трансе: они безудержно размахивают оружием, и Чонсону с трудом удается парировать их атаки с его начинающим уровнем мастерства владения мечом. Он едва уворачивается от клинка, направленного ему в лицо, падая назад, и Ни-ки бросает огонь в их направлении, отпугивая нападавшего. Он поворачивается к Ни-ки с благодарностью. Кажется, к нынешнему моменту они отпугнули большую часть солдат; лес почти вернулся к тишине снова. Рядом с Ни-ки Хисын бросает свое оружие, сочтя бой оконченным. Но что-то привлекает внимание Чонсона, и его тело двигается быстрее, чем успевает за ним разум. Из темноты пьяный стражник замахивается мечом на Хисына, повернутого в противоположную сторону, не видящего его. Металл его меча жестоко поблескивает на свету. Чонсон в одно мгновение оказывается перед Хисыном, с хрипом принимая удар на себя. Он падает спиной на Хисына, и рука звезды инстинктивно сжимает его плечо. Та божественная сила наполняет его снова. Одного удара меча Чонсона достаточно, чтобы стражник отлетел в сторону. Он убегает прочь, как испуганное животное, последний из них. В их лагере снова воцаряется мир и слышен единственный звук — легкий свист ветра, проносящегося сквозь лес.

______________________

Хисын убирает руку от Чонсона, будто прикосновение обожгло его — он все еще расстроен, его грудь все еще жжет боль от их ссоры ранее. Чонсон прямо перед ним, неподвижный после того, как отбился от последнего нападавшего на Хисына, просто уставившийся в лес. Ни-ки нарушает молчание. — Н-нам нужно двигаться. Это были стражники Городской Крепости — Генерал будет неподалеку. Хисын кивает; его трясет от всех этих испытаний. Даже если ему это не нравилось, оставаться не было вариантом: они должны были вытащить Чонсона из Пустоши так быстро, как только могли. Хисын вздыхает, на время подавляя свой внутренний конфликт. Он тянет Чонсона за руку, заставляя его двигаться. — Да ладно тебе, Чонсон. Похоже, твое желание все-таки исполнится- — он старается, чтобы это не прозвучало слишком едко. Но потом Чонсон запинается, когда Хисын прикасается к нему. Его рука прижата к туловищу, и он сгорбился, как от боли. Хисын в панике отдергивает руку Чонсона и видит, что та испачкана его собственной кровью. Ни-ки испуганно кричит. Когда это случилось? Он был в порядке всего несколько мгновений назад. Когда его ранили? Но Хисын знает ответ на эти вопросы, в одном ужасном воспоминании, которое проносится у него перед глазами. Чонсон с хрипом падал на него в ту самую последнюю секунду. Чонсон принял тот удар на себя. Его разум мечется. Почему? Ради Хисына? Зачем он это сделал? Чонсон падает на колени, сжав зубы от боли. Ветер дует сильнее, со свистом проносясь сквозь деревья. Все это время его взгляд прикован к какой-то точке среди деревьев, откуда дует ветер. — Мне жаль. Мне жаль, — бормочет Чонсон чему-то, чего они не могут видеть. Ни-ки почти может разобрать слова на ветру — это звучит так, словно кто-то зовет на помощь. Кожа Чонсона бледнеет от потери крови; Хисын и Ни-ки подхватывают его, укладывая на траву. Ни-ки рвет какую-то из их одежды, заталкивая полоски ткани в рану Чонсона, чтобы остановить кровотечение, но его руки дрожат, скользкие от количества льющейся на них крови. — Чонсон! — Хисын поддерживает его за плечи, перекладывая к себе на колени. Он открывает рот в поисках песни, которая могла бы исправить это. Чонсон сжимает его руку. Он смотрит на обоих Ни-ки и Хисына. — Простите. Я хотел остаться. Я хочу остаться, — шепчет он в бреду. — Я не это имел в виду. Вы, ребята- — Джей-хён, заткнись! Просто дыши, — умоляет его Ни-ки, звуча так, будто вот-вот расплачется. — Хисын. Пожалуйста, просто, блять, пой уже. В голове у Хисына пустота. Жизнь Чонсона ускользает у него на глазах, его кожа теряет тот медово-золотой оттенок, который он успел полюбить. — Я- Чонсон пытается что-то сказать. Он бледен, как вечно меняющаяся луна над их головами; его глаза то и дело закрываются, будто ему с трудом удается оставаться в сознании. Но Чонсон все еще крепко сжимает руку Хисына, как будто хочет, чтобы он знал: он никуда не денется. — Чонсон. Ты так несправедлив, — выдыхает Хисын. Он копается в себе, ища что-то, чтобы спасти его. Хватка Чонсона на нем ослабевает. Он наконец находит песню и поет ее. Он поет ее так громко, как только осмеливается в этом лесу; его голос уносится ввысь, в кроны деревьев. Он сдерживает слезы, в груди жжет. Он светится, но он далек от радости. Глаза Чонсона закрываются, когда он погружается в сон, и Хисын может только продолжать петь.