The Star Gatherer

Сны Чонсона совсем не пугающие. По крайней мере, ему нравится так себе говорить. Но этот отличается от прочих. Это не зловещие сны о его брате или тьме, пытающейся поглотить его. (Чонсон клянется, он в порядке, не беспокойтесь об этом). Он обнаруживает, что парит в космосе — вокруг него полная пустота, не считая далекого мерцания звезд. Как будто его бросили в море звезд, предоставив самому себе в вакууме ночного неба. Вокруг умиротворенно и тихо. И сокрушительно одиноко. Прислушавшись достаточно внимательно, Чонсон может уловить шепот тех далеких звезд, но не может разобрать их слов; он думает, что они говорят на другом языке. Он подталкивает себя вперед, пытаясь отыскать что-то в этой темноте. Где он теперь? Есть ли здесь хоть кто-то? — Хисын, — шепчет Чонсон во вселенную почти инстинктивно. Он вдруг вспоминает, что произошло, и сразу же хватается за бок, проверяя, нет ли там раны. Но его рука остается чистой — он в полном порядке, по крайней мере, в этом сне. Однако его облегчение недолговечно: Чонсон вспоминает Ни-ки и Хисына, склонившихся над ним, страдание на их лицах, пока он ускользал от них. Чонсон сожалеет о словах, которые сказал им. Они через столькое прошли вместе — он не мог просто без задней мысли бросить их. Что было одной из причин, почему он выскочил перед Хисыном, принимая удар на себя. Хисын, вероятно, смог бы без проблем исцелиться, думает Чонсон, оглядываясь назад, — но у него не было возможности узнать наверняка, и он не собирался рисковать. Это было чертовски глупо, но он сделал бы это снова. К слову об этом, Чонсон чувствует, как огромное пространство неба зовет его. Куда он попал? — Не говорите мне, что я умер… — Чонсон начинает паниковать; давящая тишина и одиночество постепенно выводят его из себя. Он оборачивается, оглядываясь по сторонам — но, куда бы он ни посмотрел, всюду одно и то же: лиги и лиги пустого пространства и чернильная ночь. — Это какое-то божественное наказание? — выдыхает Чонсон, пытаясь успокоиться. — Нет, милый. Никакого наказания, — женский голос раздается… отовсюду. Внезапно становится слишком громко. Чонсон затыкает уши, когда слова неизвестной звучат в его ушах. Подобно сверхновой, небо перед ним загорается яркой вспышкой света; пространство перед Чонсоном распахивается, словно разрыв полотна реальности. Он прикрывает глаза рукой, но свет пробивается сквозь его сомкнутые пальцы кроваво-красным оттенком, пронизывая вены и капилляры под кожей. Из разлома выходит внезапно появившаяся женщина. Она огромная — 10 футов ростом — и одета в экстравагантный белый наряд, похожий на то, в чем он видел Хисына, когда они впервые встретились. Ее волосы темные, как ночь, а лицо выглядит древним — не старым само по себе, но жестким, неподвижным и неподвластным времени. Она, паря в воздухе, приближается к Чонсону, и ее губы растягиваются в чем-то вроде улыбки. Но это слишком симметрично и механически — как у инопланетянина, который учится улыбаться и еще не совсем овладел этим искусством. От ее холодных глаз у Чонсона мурашки бегут по спине. — Вот и ты, Принц. Я уже долго ждала тебя.

______________________

Ни-ки кажется, что он сходит с ума. После того, как Чонсон потерял сознание, Хисын пел до тех пор, пока его голос не охрип. Кожа Чонсона начала светиться здоровьем, пропитанная магией, которую Хисын давал ему, но он не открывал глаза — как будто было что-то еще, что удерживало его от них. Хисын продолжал, отказываясь останавливаться, даже если было очевидно, что они больше ничего не могли сделать. Дыхание Чонсона было легким — он просто выглядел так, будто спит. Колотая рана затянулась, оставив лишь бледный шрам, который даже магия Хисына не могла убрать полностью; единственными намеками на произошедшее были его пропитанная кровью одежда и их окровавленные руки. Ни-ки видит, как трясутся руки Хисына, в то время как рука Чонсона все еще слабо сжимает его. — Хисын. Хисын-хён, — Ни-ки легонько прикасается к нему, стараясь не напугать. — Все в порядке. С ним все в порядке. Голос Хисына срывается, мягкий надлом в нем выдает бушующий шторм внутри него. Он склоняется над обмякшим телом Чонсона в истощении и отчаянии. — П-почему он не просыпается? — Хисын трясет Чонсона, пытаясь разбудить его. Чонсон просто продолжает мирно спать — он даже не шевелится. — Что-то не так. Ни-ки тоже этого не понимает. Глядя на такого Чонсона, он чувствует себя беспомощным, желая сдаться. Но им нужно убираться отсюда, прежде чем кто-то найдет их. — Нам нужно идти, — он настойчиво подталкивает Хисына. — Ты с-сможешь его понести? Хисын кивает, немедленно поднимаясь на ноги. Они собирают свои вещи, Ни-ки забирает с собой рюкзак Джея. Его меч все еще лежит на земле; когда Хисын видит его, что-то в его груди неприятно сжимается: это не смогло защитить его достаточно хорошо. Он пристегивает меч к себе, прежде чем встать на колени. Ни-ки кладет Чонсона ему на спину. Он тяжелый, Хисын отдаст ему должное; но он все еще может с легкостью встать, поддерживая Чонсона за ноги. Парень висит на нем, уткнувшись подбородком в его плечо, будто бы мертвый для всего мира. Они не берут с собой ни света, ни огня. Единственное, что освещает их путь, — это слабое свечение Хисына и луна над ними.

______________________

— В последний раз, когда я видела тебя, ты был еще совсем крохой, — говорит женщина Чонсону, и ее лицо искажается разочарованием. Ее губы двигаются, но по какой-то причине звук, достигающий ушей Чонсона, не совпадает с тем, как она говорит. Чонсон заставляет себя посмотреть ей в глаза — и тут же сожалеет об этом решении: они жестоко сверкают, отражая свет, источник которого он не видит. — Простите. Я вас знаю? — выдавливает Чонсон. Он тут с пустыми руками — у него даже нет с собой меча Хисына на случай, если бы он захотел себя защитить. Становится все труднее и труднее помнить о том, что это сон. Женщина смеется — это высокий и звякающий звук, который режет ему слух. — Все человечество знает меня, дитя. Я Страж Ночи. Движитель Приливов. Правительница Небес. — Богиня Луны, — Чонсон понимает, кто она такая. Ее круглое лицо светится гордостью. — И ты мой чемпион, Чонсон, — она протягивает к нему руку. — Должна сказать, я не была уверена, что когда-нибудь увижу тебя снова, когда твой отец отослал тебя в Сумеречный Лес. Это было неспокойное время для всех нас. — М-мой отец? — уточняет Чонсон. — Король. Ты его первый ребенок, так что был обещан мне, когда родился — точно как и все другие перворожденные потомки первого человека. Тебе суждено принять мантию правителя Старфелла — с моего благословления, конечно же. У Чонсона голова идет кругом. Хотя окружающие смотрели на него так, будто он был Принцем, никто напрямую не говорил о его связи с мертвым королем Старфелла и о троне, который предназначался следующему в очереди наследования. — Я никогда не пойму, почему он выбрал спрятать тебя подальше от меня. Это мое благословение, без сомнения, сохранило тебе жизнь в Королевских Землях, — с недовольством озвучивает она. — Твоя сила, твое здоровье — все это от меня. Вы все должны быть благодарны, — она потихоньку закипает. Чонсон смотрит на нее в осознании. Он никогда не болел, никогда не чувствовал жара недуга за все годы своей юности — и все из-за Неё? Он правда отсюда? Чонсон трясет головой, пытаясь привести мысли в порядок. — З-зачем ты перенесла меня сюда? Богиня Луны выглядит почти скучающей. — Та звезда, что ты выбрал… — Хисын? — уточняет Чонсон. И женщина взмахивает рукой, как будто его имя несущественно. — Да, вот Тот. Ты еще не забрал его сердце, — подмечает она. — Он тебе не по вкусу? — Мне… что? — Чонсон пребывает в замешательстве. Ему по вкусу? — Если он тебе не нравится, ты всегда можешь выбрать другого, — продолжает она, не обращая никакого внимания на его искаженное выражение лица. — Эти звезды такие капризные — как будто они не желают служить вам, людям. Она делает широкий взмах рукой, и ночное небо взрывается светом. Каждая отдельная звезда ярко сияет, будто грозясь сгореть. Чонсон может слышать их: шепот переходит в крики, когда Богиня Луны отдает им приказ. Теперь звезды выглядят чётче — приближаясь к ним, Чонсон может различить лица некоторых из них. Все они подобны Хисыну, стройные и яркие. И их тысячи — возможно, больше, — и все они разбросаны по ночному небу. Богиня Луны сжимает кулак, и они начинают нестись по небу, двигаясь в хороводе. Они были полностью ей подконтрольны — и она… видела в них расходный материал. Она предлагает их ему, их силуэты мерцают в ее хватке. — Выбери новую, Чонсон. Мой подарок тебе, — она улыбается ему. — Тот, другой, кажется… бесполезным для тебя. Если он не отдаст тебе свое ядро, то не сможет помочь тебе взойти на трон, — и она добавляет мрачным тоном: — И ты должен знать… твой отец пал перед Генералом без сил своей звезды. Для тебя это необходимость. Чонсон чувствует, как тошнота подступает к горлу, грозясь вывернуть его наизнанку. Их было так много. Звезды закрывают глаза, отказываясь смотреть на него; их свет то вспыхивает, то гаснет от страха. А Чонсон не может понять, о чем говорит богиня. Король, его отец. Неужели тот отказался забрать ядро своей звезды точно так же, как и он сам теперь? — Я- Я не хочу другую. Пожалуйста. Просто уберите их, — выдавливает Чонсон, закрывая глаза, чтобы ему не пришлось больше смотреть на их свет. На лице Богини Луны мелькает неудовольствие, но она делает, как он просит. Еще один взмах ее руки — и звезды замолкают, ночное небо снова блаженно погружается во тьму.

______________________

Хисын несет Чонсона все время. Несколько часов спустя Ни-ки пытается убедить его поменяться, снять того с его спины. Но Хисын, кажется, не устает — он сильнее обычного человека — и выглядит так, словно ни за что не отказался бы от Чонсона — даже если бы Ни-ки подкупил его, чтобы забрать того из его рук. Время от времени они останавливаются передохнуть, прислушиваясь к звукам позади себя и проверяя, нет ли за ними погони. Но в лесу никогда не бывает тихо, и вокруг слишком темно, чтобы видеть дальше, чем на несколько футов перед собой. Руки Хисына нависают над Чонсоном; иногда он шепотом поет, чтобы передать больше исцеления. Это ничего не дает, но он ненавидит чувствовать себя таким бесполезным. Глаза Чонсона трепещут под веками, как будто он спит, и от этого они чувствуют себя лучше. Он все еще вполне себе жив. Кровь Чонсона давно высохла на руках Ни-ки и теперь хлопьями осыпается с его ладоней. От этой текстуры у него скручивает живот, и он отчаянно пытается вытереть ее о свои штаны. — Чонсон. Где ты сейчас? — бормочет Хисын, склоняясь над ним, наблюдая за лицом Чонсона во сне. Тот хмурит брови, едва заметные блики эмоций проносятся по его лицу. Хисын не знает, как его успокоить. — Тебе не обязательно оставаться, — шепчет ему Хисын, наклоняясь вперед. Он проводит рукой по его лбу, пытаясь разгладить образующиеся там морщины. — Все в порядке. Просто… пожалуйста, вернись еще разок, — молит он.

______________________

Чонсону требуется несколько мгновений, чтобы снова прийти в себя; он благодарен за то, что пустота вокруг притупляет его чувства. Богиня Луны просто пристально смотрит на него, наблюдательная, как ястреб. Это безмерно его беспокоит. Чонсон делает глоток воздуха, кислород заставляет его мозг работать снова. — Имя моей звезды… Хисын. Я не собираюсь выбрасывать его прочь, — он переводит взгляд на нее, его глаза пылают ненавистью. Она просто с интересом склоняет голову набок. — Оу? Тогда какой твоей цели он служит? Чонсону хочется накричать на нее. Хисын не обязан служить какой-то цели. Разве недостаточно уже того, что он живет, дышит, испытывает жизнь так, как только может? Но выражение лица Богини Луны показывает Чонсону, что она не поймет его. Она видит звезды и людей иначе, чем он — для нее они были насекомыми, крошечными и незначительными. Сведенные к тому, что могли сделать, вместо того, чем являлись. — Он помогает мне найти моего брата, — говорит ей Чонсон, просто чтобы увести разговор в сторону от этого вопроса. Но Богиня Луны просто смотрит на него в замешательстве. — … Кого? У Чонсона отвисает челюсть. Она… не знает о Сону? — Сону. Он мой младший брат. У нас… один отец? — говорит Чонсон; его глаза выискивают, знает ли она о нем хоть что-нибудь. Затем он видит, как ее взгляд проясняется в понимании. — Ах да… тот, другой. Теперь я его припоминаю, — ее небрежность задевает Чонсона за живое — она только что упомянула его как того, другого; она, вероятно, даже не знала его имени. Но, при всем отвращении, Чонсон все еще понимает, что она может быть полезной. Она видит все, что находится под ее властью, за исключением Сумеречного Леса и Королевских Земель. Она может знать… Чонсон заставляет себя говорить ровным голосом. — Вы упомянули, что хотели сделать мне подарок, — спрашивает с нее он. Она кивает, соглашаясь. — Если это поможет тебе, дорогой Принц. Я хочу увидеть тебя на троне больше кого-либо другого. Чонсон стискивает зубы, сдерживая себя. Он понимает чувства Хисына теперь, не желая ничего иного, кроме как свергнуть ее. Она просто ожидает, что он последует ее приказу, не задавая вопросов. Но он бессилен здесь, в ее власти. Он может, тем не менее, получить от нее все, что возможно, пока она все еще верит, что он на ее стороне. — Скажите мне, жив ли еще мой брат. Что с ним случилось, пока я был в Старфелле? — она смотрит на него заинтригованно, удивляясь, почему из всех возможных вещей он просит именно об этом. Богиня Луны поднимает руки, и пространство между ними покрывается рябью — будто оно внезапно превратилось в жидкость. Картинки пляшут по поверхности подобно отражению в пруду или зеркале. — Твой брат… он в Пещере Теней, — начинает она, и Чонсон чувствует, как замирает его сердце. Это то, о чем он подозревал уже какое-то время. Его сны. Шепот леса. С Летнего Солнцестояния прошло уже несколько дней. Сону был в ужасном состоянии, когда Чонсон оставил его — было бы скорее чудом, если бы он все еще цеплялся за жизнь- — Но. Он перешел туда сам. Он все еще жив, Чонсон. Я не могу заглянуть в Пещеру Теней, это выше моих сил, — ее руки изящно двигаются, пытаясь пробраться глубже в воду. — Но он пошел по собственному желанию, его не доставили туда. Чонсон смотрит на нее с удивлением, и она, кажется, не понимает тоже. Она смотрит глубже, вглядываясь во время, текущее вспять. События предыдущей недели проносятся перед ее взором, проигрываемые так быстро, что превращаются в просто мелькание красок в ее глазах. — Он провалился сквозь Пустошь, затащенный туда тенями. А до этого… он путешествовал по Старфеллу. Чонсон не может поверить в то, что слышит. Сону жив? Он пошел за Чонсоном в Старфелл? И если он это сделал, то преуспел. Чонсон не знает, что все это значит. Но одно ясно наверняка: Сону застрял в Пещере Теней. Ему нужно выбраться. Внезапно сны Чонсона начинают обретать смысл. Это не было просто его сознание, переживающее за брата — ему снилось то, что на самом деле происходило с ним.

______________________

Утром Хисын и Ни-ки снова отправляются в путь. Ни-ки благодарен, что Хисын так силен и его не беспокоит буквально мертвый вес Чонсона на его спине. Они двигаются все дальше и дальше прочь от кратерного озера — и ближе к Сумеречному. Хотя Ни-ки не знает, что они станут делать, когда туда доберутся. Он не собирается спорить с законами вселенной — насчет того, что, возможно, технически они могли бы пересечь Сумеречный Лес с Чонсоном на их спинах, хоть и без сознания. Он сомневается, что Лес станет выслушивать его аргументы. Им действительно нужно дождаться, пока Чонсон придет в себя. Ни-ки проверяет его пульс, цвет лица, но, кажется, с ним все в порядке. Ни намека на яд на лезвии, ранившем его. Все выглядит так, как если бы он просто выбирал, когда проснуться. Хисын продолжает шепотом говорить с ним, надеясь, что его голос долетит до него. — Чонсон~а, — мягко спрашивает его Хисын, — не спустишься оттуда, где ты? — Ни-ки не знает, что тот имеет в виду, но надеется, что это произойдет скоро. Они поят его водой, смешанной с медом, закапывая ее ему в рот, чтобы он не проснулся обезвоженным. Чонсон продолжает спать. В таком состоянии он выглядит намного младше: его лицо расслаблено, не тронутое преследующими его тревогами, и свободно от маски, которую он пытается надевать перед ними. Хотя Ни-ки знает, что это постепенно ускользает прочь в последние несколько дней, он помнит лицо Чонсона, когда Хисын попросил его остаться в Старфелле. Страх, гнев, отрицание, что он имеет какое-то отношение к этому. Ни с того ни с сего он снова возводил стены вокруг себя. Он цеплялся за веру в то, что он посторонний. Сродни падающей звезде, мелькающей в ночном небе. Это не дело Ни-ки, правда не его. Он не хочет, чтобы его Джей-хён брал больше ответственности, больше долгов на свои плечи — но он также надеялся, что Чонсон останется. Один из немногих людей, которые, казалось, правда заботились о нем, независимо от обстоятельств пытались помочь ему. Ни-ки, Старфелл нуждался в большем количестве таких людей. Но, глядя на Чонсона сейчас, Ни-ки понимает, что он всего лишь ребенок — ребенок, который просто пытается спасти единственную семью, которая у него осталась. Было бы эгоистично просить о большем. — Мне вроде как хочется дать ему пощечину, чтобы разбудить. Просто посмотреть, что будет, — предлагает Ни-ки, пытаясь разрядить обстановку для Хисына, поскольку они вдвоем ограничивались депрессивным разглядыванием спящего Чонсона в последние несколько минут. — Даже, блять, не смей, — Хисын смеряет его угрожающим взглядом, но в его глаза наконец-то возвращается та искра. Он протягивает руку Ни-ки, и тот принимает ее. Они в этом вместе, нравится им это или нет.

______________________

— Какой позор. И вправду. Богиня Луны со вздохом заканчивает свои чтения; пространство между ней и Чонсоном возвращается к своему изначальному состоянию, когда она проводит сквозь него рукой. — Твой брат, кажется, тоже дал обещание. Интересно, почему я этого не заметила, — пренебрежительно говорит она. Как будто больше ничего нельзя сделать. Но у Чонсона голова идет кругом: Сону жив — и он в ловушке, но существует способ до него добраться. Чонсон знает, куда он пошел. Он чувствует, как намеки на план зарождаются в его голове. И все его убийственные последствия ему тоже отлично знакомы. — Чонсон. Она снова переключает свое внимание на него, с неестественной скоростью поворачивая голову в его сторону. Хотя Чонсон предполагает, что, раз она не человек, то, вероятно, не может понять, насколько ужасающе выглядит прямо сейчас. — Ты ведь не подумываешь сейчас совершить что-нибудь безрассудное, не так ли? Ее голос холоден и расчетлив, пока она наблюдает за парнем. Чонсон задается вопросом, смотрит ли она на звезды точно так же — внимательно ожидая малейшего намека на неподчинение. Чонсон может сделать только одно теперь, когда осознает, что ожидает его впереди. Его сердце бешено колотится. Он делает абсолютно пустое лицо, убирая все следы эмоций за одну отработанную секунду. Он смотрит богине прямо в глаза и лжет. — Конечно нет, — Чонсон невинно моргает, глядя на нее снизу вверх. Она удовлетворенно кивает. — Хорошо. Твой брат — безнадежный случай. Ты должен помнить об этом, — прямо говорит ему она, произнося слова медленно, так, чтобы Чонсон расслышал каждый слог — как будто это заставит его поверить ей. — Вы правы, — спокойно отвечает Чонсон. Безнадежный случай. Это почти смешно. Чонсон слышал точно эти же слова всего несколько недель назад от врача, объявляющего Сону мертвым для мира, без всякой надежды на выздоровление. А теперь… Сону чудесным образом излечился и как нечего делать притащился в Старфелл. Да уж, Чонсон знает, что означают эти слова. Огромную, дымящуюся кучу лошадиного дерьма. — Очень хорошо. Если это все, что тебе нужно было узнать, я верю, что у тебя впереди очень важное путешествие. Богиня Луны приближается к Чонсону. Ее длинные пальцы скользят вверх по его руке, похожие на когти и острые; ее прикосновение ощущается как царапины даже сквозь одежду. — Ты должен вернуться во дворец к полнолунию, ибо именно тогда они коронуют нового Короля Старфелла. Полнолуние? Как в тумане думает Чонсон. До него остается всего несколько недель. А дворец стоит в центре Городской Крепости, окруженный стражей и солдатами… — Генерал встанет на твоем пути, в этом нет никаких сомнений. Так что тебе понадобится взять всю силу от своей звезды, чтобы противостоять ему. Ты сможешь это сделать, не так ли? — сладко спрашивает его она; ее пальцы подобно иголкам впиваются в плечи Чонсона. Он просто кивает в ответ, не доверяя себе сделать что-то еще. — Вот и хороший мальчик… — она улыбается. — Просто знай: эти звезды существуют только для тебя. Их предназначение — довести тебя до самого конца. Она мягко проводит рукой по волосам Чонсона. Этот жест был бы успокаивающим и знакомым, как прикосновение матери, если бы не ледяные кончики ее пальцев, ощущающиеся как паучьи лапки, пляшущие у него на голове. Он борется с дрожью, которая поднимается по его спине. — Я понимаю, что ты… чувствуешь, юный принц. Может быть трудно игнорировать их крики. Поверь мне, я понимаю, — пытается она сказать ему сочувственно. — Но, как и для столь многих героев до тебя, эти звезды неизбежно падут. Они не могут существовать без тебя. Она не понимает, лихорадочно думает Чонсон. Она никогда не поймет. Она даже не признает нас как живых. Она не знает, что значит жить. Кастор и Поллукс. Дидона и Эней. Ахиллес и Патрокл. Так много пар героев на протяжении веков, которые стояли вместе — но один всегда существовал ради другого, и все они в конечном счете лишились своих жизней. Чонсон не позволит им с Хисыном стать еще одним мифом, еще одной трагической легендой. Он знает, что она готовится отправить его обратно. Она поднимает руки, и звезды вокруг нее ярко вспыхивают вновь; в свою очередь, она сияет ярче, энергия течет внутри нее. Чонсон понимает, что этот свет не ее собственный — она черпает силу у звезд вокруг себя. Всего лишь отражает то, что они дают ей. — Не дай Генералу забрать то, что принадлежит тебе, — произносит она в качестве прощания. Для любого другого это были бы ободряющие слова, подтверждающие его права — но все, что слышит Чонсон, это: «Не дай Генералу забрать то, что принадлежит мне». Тем не менее, в том, что Она говорит, есть доля правды. Чонсон понимает ценность, когда видит ее. Он не позволит Генералу отнять еще хоть что-то у людей, которых ему выпало узнать в своих путешествиях — он давным-давно поклялся себе в этом. Но и этой старой карге не позволит тоже, зарекается Чонсон. Чонсон улыбается ей. — Не волнуйтесь, Ваше Благоволение… — его ухмылка — сплошь зубы, отработанная и острая. Он позволяет своим глазам предать то, что не предаст его ярко горящее сердце — и он знает, что Она, вероятно, ошибочно примет это за пыл вместо ненависти. — … Я не дам. Она отправляет его обратно во вспышке света.

______________________

Хисын не будет притворяться, что не устал. Или, точнее, он устал притворяться, что не устал. Они укладывают Чонсона на траву, когда делают остановку. Ни-ки проводит рукой по волосам и потягивает ноющие ноги, в то время как Хисын просто валится рядом со спящим Чонсоном; его веки закрываются каждые несколько секунд. Они не уверены, но, возможно, им предстоит еще день пути, прежде чем они доберутся до Сумеречного Леса; если бы Чонсон был в сознании, они, вероятно, справились бы за половину этого времени. Но все так, как есть, и Хисын просто старается не отключиться средь бела дня. Его плечи ноют от тяжести, которую несли последние несколько дней. Хисын поворачивает голову, чтобы посмотреть вниз, на спящего парня. В пятне солнечного света тот выглядит как лесной принц, который веками дремал в этом лесу — лишь для того, чтобы быть найденным каким-нибудь отважным путешественником и его спутником, которые в конце концов смогут пробудить его от зачарованного сна. Это нелепо и совершенно очевидно заимствовано из сказок, которые рассказывают детям, но Хисын позволяет себе немного помечтать наяву. В его голове, возможно, их команда отправится сражаться с драконами и побеждать проклятия — прямо как в историях Ни-ки — и все закончится долго и счастливо. Его мысли несутся так бешено, что он почти не замечает, как глаза Чонсона в реальной жизни действительно открываются и встречаются с его собственными. Чонсон несколько секунд по-совиному моргает, глядя на него. Хисын не уверен, уснул ли каким-то образом и это всего лишь сон, в котором его воспаленный мозг воплощает мысли в реальность. Но Чонсон выдавливает улыбку, медленно расползающуюся по его лицу — она несовершенная и озорная, и это то, по чему Хисын, сам того не осознавая, очень скучал в последние несколько дней. Солнце идеально подчеркивает его медовую кожу. — Хей, — выдыхает Чонсон, так и не отрывая от него пристального взгляда. У Хисына перехватывает дыхание. Он может только таращиться на Чонсона, гадая, в какой момент потерял сознание. Но затем Ни-ки отрывается от своего занятия и видит, что Чонсон проснулся. Он бросает свои вещи на землю и несется к ним. — Джей-хён! — практически кричит Ни-ки и бомбочкой падает на них обоих. Они слышат, как у Чонсона со свистом выбивает дыхание из легких под тяжестью Ни-ки у него на груди. — Ауччч… Я проснулся. Я проснулся, — кряхтит Чонсон, легонько похлопывая Ни-ки по спине, чтобы успокоить его. Мальчик продолжает цепляться за него, его плечи трясутся. Он шмыгает носом, зарываясь лицом в рубашку Чонсона — именно тогда Хисын понимает, что это не сон. Он наконец чувствует, как его конечности расслабляются из того зажатого состояния, в котором были до этого. Его лицо вспыхивает, чистые эмоции просто захлестывают его. Первое, что он чувствует — как ни странно, гнев. — Ч-Чонсон. Ты, полный идиот! — Хисын кипит от злости на него. Глаза Чонсона, все еще смотрящего на него снизу вверх, шокировано расширяются от его слов. — О чем ты только думал? Как ты мог вот так выскочить передо мной? Что, если бы я не смог исцелить тебя? Ты мог умереть! — Хён… ты просто репетировал эту речь для Джей-хёна в своей голове все это время? — Ни-ки поворачивает лицо вверх, чтобы взглянуть на него. — А если бы ты умер — что бы тогда было? — Хисын продолжает отчитывать его, игнорируя подколку Ни-ки. — Как бы ты спас своего брата? Все, что мы делали, было бы напрасно! Но парня, похоже, ничуть не смущает ругань Хисына. Он так зол, что не может здраво мыслить, и выражение лица Чонсона действительно не помогает. — Хисын, — приветствует его Чонсон, все еще с глупейшей улыбкой на лице. — Прекрати. Смотреть на меня так, — выдавливает Хисын. Его лицо пылает, в груди жжет. Но Чонсон просто слегка качает головой — до невозможности нежно. — Спасибо, что спас меня, — шепчет Чонсон, все еще глядя на Хисына. Что, конечно же, посылает молнию прямо в его сердце. Хисын закрывает лицо руками, чтобы ему не пришлось больше смотреть в глаза Чонсону, от стыда сползая еще ниже с того места, где сидит. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, напряжение в животе скручивается и поднимается к горлу. — Ты ужасен, — Хисын задыхается; его многодневное беспокойство наконец рассеивается, превращаясь в жгучие слезы. — Мне жаль, — отвечает Чонсон. — Я серьезно. — И я тоже серьезно. Я не должен был говорить те вещи тогда. Я ни за что не брошу вас, парни, — Чонсон вздыхает. — Я бы никогда не зашел так далеко без вас двоих, — он опускает руку на макушку Ни-ки; его голос хриплый от нескольких дней без использования. — Ну, по крайней мере теперь ты это знаешь, — красуется перед ним Ни-ки. — И тебе потребовался всего лишь трехдневный сон и ножевая рана, чтобы все осознать. У Чонсона отвисает челюсть. — Эта ведьма продержала меня там, наверху, три дня? — Эта… ведьма? Хисын наконец убирает руки от лица, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Широко распахнутыми глазами он встречает пристальный взгляд Чонсона, безмолвно задавая свой вопрос. Чонсон просто серьезно кивает в ответ. — Я встретил Богиню Луны.

______________________

. . . — Итак, позвольте прояснить: твой брат каким-то чудесным образом излечился, пошел за тобой и теперь запер себя в ловушку в Пещере Теней. — Ага. — И ты думаешь, что знаешь, как пробраться внутрь? — Ну, у меня были свои подозрения с тех пор, как Хисын говорил об этом — но это в центре Пустоши, не так ли? Там, где пали Пятеро. — Я удивлен, что из всех людей именно тебе удалось собрать это воедино. — Что ты хочешь этим сказать! — … мы только пришли оттуда. Три дня назад. С тобой на наших спинах. — Ну, я не просил тебя нести меня всю дорогу сюда! — Технически, нёс я- — Джей-хён, — Ни-ки в изнеможении вздыхает. — Что ты собираешься с этим делать? Ты что, просто планируешь в одиночку пойти в Пещеру Теней? — …Может быть. Если честно, у Чонсона действительно нет плана. Он задается вопросом, не был ли весь этот визит к Богине Луны просто результатом какого-то лихорадочного бреда, спровоцированного потерей крови — но это не объясняло ужас, который он чувствовал, крики звезд, от которых у него едва не лопнули барабанные перепонки, или ощущение холода, все еще ползущего вверх по его руке от того места, где Богиня коснулась его. И когда он описывает Богиню Луны Хисыну, тот только вздрагивает и кивает. — Да. Это она, верно. — Я знаю, что это крайне маловероятно… — вздыхает Чонсон. — Но Сону жив. Я могу дотянуться до него на этот раз. Он так близко. Все это время Хисын преимущественно хранил молчание. Но он тихо произносит: — Чонсон. Никто не знает, на что похожа Пещера Теней на самом деле. Ты можешь не суметь выбраться. Ты ведь понимаешь это, верно? — Да. Чонсон знает — но в его голове это то же, что и поход в Сумеречный Лес без малейшего представления о том, что лежит за ним. Одно глупое, чудесное приключение прошло нормально — он может сделать это снова. Легко. — Нет. Это не будет легко, — Хисын качает головой, как будто может читать его мысли. Да, Чонсон знает и это тоже. Он просто пытается морально подготовить себя к этому. — Я скажу это только раз: вы, ребята, не обязаны помогать мне с этим. Это ужасная вещь, о которой я не могу вас просить, — говорит Чонсон. — Это ваш выбор. — Что ж, когда ты описываешь это так привлекательно… — Ни-ки саркастично закатывает глаза, но в хорошем смысле: он уже положил руку на свой рюкзак, готовый выдвигаться. Хисын просто кивает, потому что Чонсон знает, что он не позволит ему сделать это в одиночку. — Что ж… полагаю, тогда нам лучше поторапливаться, а? — вздыхает он.

______________________

Когда они действительно начинают идти, Хисын отступает назад, идя позади Чонсона. Он тихонько тычется своей рукой в его руку, привлекая внимание. — Хей… с возвращением, — бормочет Хисын шепотом, неуверенный насчет своих слов. Чонсон бросает на него взгляд, отмечая его смущенное выражение лица. Он вспоминает сокрушительное одиночество небес. Это было едва сносно в те мгновения, что он провел там, а Хисын жил там веками. Стыд скручивает его изнутри, когда он вспоминает, как себя повел: было неописуемо эгоистично даже думать о том, чтобы оставить Хисына и Ни-ки позади. Чонсон отказывается делать это снова. К тому же, ему все еще предстоит свести кое-какие счеты — с Генералом, с Богиней Луны. Это не что-то, что он может игнорировать. Он никогда бы не ужился с собой, если бы сделал это. Он берет руку Хисына в свою, коротко ободряюще сжимая. — Я рад, что снова с вами.