a quiet attention.

      К концу учебной недели в прикроватной тумбе в спальне Энн оказалось шесть адресованных ей записок, каждая из которых была запутаннее и конкретнее, чем предыдущая.        В одной говорилось о ее веснушках, поклонник девушки сравнивал их с созвездиями. В другой воздыхатель восхищался ее манерой исполнения стихов на уроках. В третьей упоминалось об отсутствии ее умения остановиться, что Энн считала оскорбительным, пока Диана не указала на флирт в словах. И КОГДА ЭНН СЧИТАЕТ НЕВОЗМОЖНЫМ ПЕРЕСТАТЬ ГОВОРИТЬ, Я НИЧЕГО НЕ МОГУ С СОБОЙ ПОДЕЛАТЬ, ЛИШЬ СМОТРЮ НА ЕЕ ГУБЫ. Четвертая — та, которую она получила в субботу утром — заставила ее так сильно покраснеть, что ей пришлось спрятать всю голову за толстой книгой, чтобы избежать пыльного взгляда Гилберта через проход, пока они ждали прибытия остальных своих одноклассников. Энн не осмелилась прочитать его снова.        (Скажем так, ему было интересно, какие у нее на вкус губы).       До сих пор Энн успешно держала эти заметки в секрете от своих одноклассников — за исключением, конечно, своего закадычной подруги, — выскакивая из Зеленых Крыш на пятнадцать минут раньше, чем обычно (к большому замешательству Мариллы и Мэтью), чтобы схватить новую записку с доски до того, как кто-нибудь успел бы ее прочесть, и Энн оказывалась в центре жутких городских сплетен.        Хуже, чем, возможно, непонимание того, кто оставляет эти записки, было то, что Энн с нетерпением ждала возможности прочитать их, прежде чем она совала их между страницами своего учебника по математике и заходила в школу, где она время от времени перебрасывалась несколькими словами с Гилбертом, но обычно они наслаждались странно приятной тишиной, пока оба читали. Гилберт никогда не задавался вопросом, почему она вдруг начала приходить в школу так рано, что она очень ценила, потому что ее воображение впервые подвело ее — у нее не было предлога как скрыть правду.       В воскресенье утром, по обычаю, Энн заняла место рядом с семьей Блайт-Лакруа в церкви. Прижимаясь плечом к плечу Гилберта, она изучала прибывающих на воскресную службу посетителей, надеясь, что по одному только взгляду на лицо мальчика она сможет сказать, кто был ее тайным воздыхателем. Тайна полностью захватила ее разум — она не могла сосредоточиться ни на своих делах, ни на домашнем задании, мечтая о безликом мальчике, который утверждал, что был в восторге от нее, какой бы глупой ни была эта идея.       Энн, возможно, уже не была так застенчива в себе, как когда-то, но некоторая неуверенность все еще сохранялась. Она не могла найти в себе силы поверить, что какой-нибудь мальчик будет искренним в своем признании в своих чувствах к ней, когда на виду были такие вежливые и наделенные самообладанием девушки, как Диана. Энн была совсем не такой. Она была опрометчива и вспыльчива, и хотя Катберты научили ее хорошим манерам, иногда она оступалась, а то и вообще игнорировала их.  К ней, Гилберту и Лакруа присоединились Марилла и Мэтью, ранее занятые светской беседой с вечно сплетничающими Линдсами. Гилберт поднялся на ноги, приветственно кивнув, и пропустил родителей Энн, чтобы они заняли свои места.       — Это новый костюм, Гилберт? — спросила Марилла. — Ты выглядишь довольно браво, если можно так выразиться. Не так ли, Энн?       Энн что-то промычала в знак согласия, не подозревая, с чем она соглашается, поскольку была слишком занята осмотром комнаты в поисках своего тайного поклонника. Она почувствовала, как Гилберт вернулся на свое место рядом с ней, и их плечи снова соприкоснулись.       — Э-э, спасибо, мисс Катберт. В прошлые выходные я ездил в Шарлоттаун, чтобы купить... Чтобы пройтись по магазинам. Я нуждался в некоторых существенных покупках.       —Это то, что он утверждает, — рассмеялся Баш. — На самом деле он потратил половину своего состояния, чтобы произвести впечатление на девушку, за которой он отчаянно хочет ухаживать.       — Девушка, говоришь? — уточнила Марилла, поднимая бровь. — Я иногда совсем забываю, что ты достиг возраста ухаживания, Гилберт, как и наша Энн. О, вы двое выросли в мгновение ока!       — Кто эта счастливая девушка, которая заняла твое сердце, могу я спросить? — продолжила Марилла, стараясь говорить как можно более небрежно. — Она кто-нибудь из моих знакомых?         Баш фыркнул.        — Ну, вы, конечно, с ней знакомы.       Гилберт рядом с Энн напрягся. Она отвела взгляд от школьников, за которыми наблюдала, и внимательно изучила лицо Гилберта. Его щеки слегка порозовели, а брови спрятались за кудрявой челкой, и в целом он выглядел нервным. Энн понятия не имела, что его так взволновало — она не обращала внимания на их разговор.       У нее также не было времени расспросить его, потому что пастор подошел к алтарю и откашлялся, настроив шум в церкви на тишину, в которой можно было услышать падение иглы. Служба началась.       Энн заерзала на своем стуле, изо всех сил пытаясь слушать монотонный монолог пастора, но ее мысли были в совершенно другом месте. Ожидает ли ее завтра утром в школе еще одна записка? Что, если она будет еще более скандальной, чем вчерашняя? Или что, если... что, если ее вообще ничего не будет ждать на доске, а таинственный воздыхатель разочаровался в ней из-за отсутствия ее ответа? Но тогда… Чего он ожидал, даже не подписавшись и не намекнув, кто он такой?        — Ты казалась ужасно рассеянной во время службы, — заметил позже Гилберт, возясь рядом с ней, когда громада вышла из церкви после того, как пастор закончил службу. — Тебя что-то беспокоит?       — Что ж, — вздохнула Энн. — Я бы сказала тебе, что это вообще не твое дело, но я склонна быть доброй в такой чудесный солнечный день.         — Это значит, что ты мне скажешь?       Энн остановилась прямо перед церковью, подальше от всех, когда колокольчики начали звенеть в ее ушах. Гилберт последовал ее примеру, с любопытством глядя на нее сверху вниз. Она никогда прежде не замечала, насколько выше он стал.       — Я бы рассказала об этом только другу, — призналась Энн, вздернув подбородок. — Поэтому мы должны сначала установить, что мы друзья.       Гилберт нахмурился.       — Я думал, очевидно, что мы друзья? Ты не считаешь меня таковым?       — Я имею в виду, — замялась Энн, закусив губу. — Все, что мы делаем, это ссоримся и соревнуемся за первое место в классе. Я бы не назвала это дружбой.       — О, — горестно выдохнул Гилберт, потирая шею. Энн поежилась; она не хотела расстраивать его своим наблюдением. Она просто была честной! Разве честность не была добродетелью?       — Но если бы ты был моим другом, — осторожно начала Энн. — Что бы ты посоветовал мне, если бы кто-то … заигрывал со мной, но я понятия не имела, кто это был, поэтому я не могла сказать, можно ли ответить взаимностью на это чувство? Конечно, это всего лишь выдуманная ситуация и совсем не то, что соответствует моей жизни, — быстро добавила она.       Что-то неразборчивое отразилось на лице Гилберта, когда его брови вздрогнули. Он протянул руки к животу и сжал их вместе, прочищая горло.       — Это из-за той записки, которая выпала из твоей книги на днях? — наконец спросил он, нагло ухмыляясь.       Энн сопротивлялась желанию разбить еще одну грифельную доску об его голову просто потому, что у нее не было ни одной, или чего-либо, похожего, чем можно было ударить, под рукой.         — Я сказала тебе забыть обо всем этом, Гилберт!       — Но я ведь прав?       — Это имеет значение?       — Предположим, что нет.       Он сверкнул ей провокационной улыбкой, перейдя в их типичную перепалку, как будто это было так же естественно, как дышать. Энн сузила глаза, шаркая ногами.        — Ну?       — Что?       — Я жду.       — Чего?       — Совет, конечно!       — Что ж, — Гилберт почесал затылок, размышляя. — Боюсь, я не знаю, что тебе сказать. Возможно, тебе просто следует набраться терпения и дождаться того дня, когда твой поклонник наберется смелости, чтобы раскрыть тебе свою личность.       — Терпения? — воскликнула Энн. — О, ты совсем меня не знаешь, если думаешь, что я обладаю таким качеством! Я должна узнать это сейчас, так как эта тайна съедает меня заживо! Все, на чем я могу сосредоточиться, это эти глупые, глупые записки. Они пробираются в мои сны и крадут все мое внимание!       Гилберт выглядел так, словно гордился ее разочарованными признаниями, которые она проигнорировала, когда ей в голову взбрела идея, ясная как день, о том, как можно разгадать тайну.        — Ты поможешь мне, — решила она.        — Что ты имеешь в виду?       — Ты поможешь мне узнать, кто заигрывает со мной.       Теперь было бесполезно плясать вокруг правды — Гилберт с болью осознавал, что это не было просто какой-то выдуманной ситуацией, и что Энн действительно больше всего беспокоила ее неосведомленность, и она не успокоится, пока не соберет что-нибудь о ее тайном воздыхателе.       Гилберт поджал губы.       — Я действительно не думаю, что смогу…       — Ты мой друг или нет, Гилберт Блайт? — Энн тут же прервала его, бросая в его сторону злой взгляд.       — Я… — Гилберт оборвал себя. Он очень нервничал. — Почему ты не можешь попросить Диану помочь тебе? Я уверен, что она была бы более чем счастлива.       Ах! Почему он не понял?       — Потому что Диана не мальчик . Она не может сидеть с мальчиками, обедать с мальчиками, играть с мальчиками в игры. Ты можешь. Ты, должно быть, что-то слышал. Так ты мне поможешь. Пожалуйста ?       От ее просьбы плечи Гилберта опустились, и он судорожно вздохнул.        — Отлично. Хорошо, я… я постараюсь помочь.       Энн сразу оживилась.       — Замечательно! Я составлю список всех мальчиков в школе, которые могут быть тайными поклонниками, и мы будем вычеркивать имена одно за другим, пока не найдем виновника.       Гилберт ничего не сказал. Он взглянул на Баша и Мэри, успокаивающих маленькую Дельфин и относящих ее подальше от кричащей толпы. Энн сразу поняла, что задержала его слишком надолго.       — Ну тогда. За будущее сотрудничество в разгадке самой свежей загадки в Эйвонли, — сказала Энн, протягивая Гилберту руку. Он помедлил, прежде чем пожать ее, взглянув на нее так, словно прикосновение к ее коже могло обжечь его.       А потом как раз это и произошло.       — Увидимся завтра в школе, — сказал Гилберт.       — Увидимся.

***

      Действительно, в понедельник утром ее ждала новая записка.   

В НОВОМ ПЛАТЬЕ С СИНЕЙ ЛЕНТОЧКОЙ НА ВОСКРЕСНОЙ СЛУЖБЕ ЭНН ВЫГЛЯДЕЛА СОВЕРШЕННО БОЖЕСТВЕННО. СИНИЙ — МОЙ САМЫЙ ЛЮБИМЫЙ ЦВЕТ НА НЕЙ, ПОТОМУ ЧТО ОН ПОДЧЕРКИВАЕТ ЕЕ ОКЕАНСКИЕ ГЛАЗА.

 

      Как обычно, она сорвала ее с нижнего левого угла доски. Она прижала ее к груди теперь, когда ей не нужно было прятать эти заметки от Гилберта, все еще сияя, приветствуя его в классе.       Между страницами ее учебника по математике теперь скрывалось кое-что еще — список из шестнадцати имен мальчиков возраста ухаживания, посещавших школу Эйвонли. На данный момент она вычеркнула двоих — уже ухаживающего Билли Эндрюса и… Что ж, к ее молчаливому ужасу, Гилберта Блайта.       Не то чтобы Энн возлагала особые надежды на того, кто был ее тайным поклонником, нет. Кто бы это ни был, он был достаточно романтичен, чтобы похитить ее сердце, даже если она понятия не имела, как он выглядит. Но она действительно почувствовала глубокую скорбь, когда вычеркивала имя Гилберта — ее сердце упало в груди по неизвестной ей причине. Она не осмеливалась останавливаться на этом, боясь того, что может обнаружить.       Мисс Стейси объявила о перерыве в подготовке к вступительным экзаменам в Квинс, которые всего через пару месяцев, поскольку она предложила идею старого доброго конкурса орфографии.       Как обычно, Гилберт и Энн сражались друг против друга в финальном раунде, упорно борясь за звание победителя. Мисс Стейси забрасывала их самыми сложными словами, но ни один из них не ошибся, утомив своих одноклассников, отчаянно желавших положить конец выдающемуся соперничеству Гилберта и Энн. Если кто-то и шептался об их раскрасневшихся щеках, когда они смотрели друг на друга, Энн этого не слышала.       Энн, в конце концов, с тяжелым сердцем смирилась со своим поражением после неправильного написания слова "логеррея".       — Не могли бы вы использовать это в предложении? — спросила Энн.       Но ответила не мисс Стейси.              — Энн склонна к логеррее, — сказал Гилберт рядом с ней у доски. — Она говорит чрезмерно и иногда бессвязно, когда действительно чем-то увлечена.       Мисс Стейси, казалось, удовлетворилась его примером и не стала предлагать свой собственный.       — Ну, тогда… — Энн поборола волнение. — Л-О-Г-Г-О-…       — Боюсь, это неправильно, Энн, — сказала мисс Стейси, отряхивая юбку и вставая из-за стола. — Поздравляю, Гилберт. Ты выиграл орфографический конкурс, хотя твой конкурент был самым жестоким. А теперь… — Она повернулась к классу. — Время обеденного перерыва. Вперед, ученики!       Энн отскочила от доски, не обращая внимания на Гилберта и дуясь. Она ошиблась только потому, что он отвлек ее своим бесцеремонным комментарием, и не было больше никакой другой причины! Должно быть, у него была какая-то хитрая тактика, чтобы она проиграла… Ширли-Катберт была очень раздражена.       Однако ей быстро пришлось отбросить свои чувства в сторону, потому что были более важные дела, которые нужно было обсудить с Гилбертом. Она взяла свою коробку для ланча, список и направилась на школьный двор к кудрявому мальчику, который занял свое место в тени своего любимого клена.       — Это также не Фред Райт, — объявила Энн, поправляя платье и садясь рядом с Гилбертом, чтобы избежать случайных касаний и не показать то, что спрятано на концах ее чулок. — Он пропустил букву "в" в слове "очаровывать", это слово, которое аноним написал правильно в своей первой записке.       Гилберт проглотил кусочек своего яблока, прежде чем встретиться с ней взглядом.       — Также? Могу я посмотреть, кого еще ты вычеркнула из списка?       Энн отдала листочек его в руки, прикусив губу и наблюдала, как Гилберт просматривает его. Она почувствовала внезапное желание вырвать его из его рук — возможно, вовлекать этого мальчика в такое дело было не самой блестящей ее идеей. Но было уже слишком поздно.       Гилберт вернул ей список, поджимая губы.       — Я заметил, что меня ты тоже вычеркнула, — сказал он. — Что я сделал, чтобы ты пришла к такому выводу?       — Ну, конечно, это не можешь быть ты, — нетерпеливо ответила Энн. — Если бы это было так, ты бы не согласился помочь мне в поисках. Кроме того, ты сам сказал, что тебя совершенно не интересует дело с доской для заметок.       Гилберт нахмурил брови.        — Когда это ты слышала, как я это сказал?       — Э-э, я слышала это от Руби, — солгала Энн. Она не собиралась признаваться, что подслушивала личный разговор Гилберта с Муди. Это вбило бы ему в голову нелепые идеи!       Гилберт подождал, пока она не занялась содержимым коробки для ланча, чтобы ответить. Он смотрел на нее так, как она раньше не замечала, словно хранил тайну, которую Энн не должна была раскрыть.       — Ну, у тебя ненадежные источники, — наконец сказал Гилберт. — Все, что я когда-либо говорил об этой доске, это то, что записки, которые я видел, были вовсе не романтичными. Я никогда не говорил, что не буду писать записки, если захочу выразить свою привязанность или симпатию к кому-то.       Энн проглотила сэндвич с яйцом, приготовленный Мариллой, прежде чем встретиться взглядом с ореховыми глазами Гилберта, всегда такими любопытными и красивыми, с этим блеском, который овладевал ими всякий раз, когда он смотрел в ее сторону.       — Ну, в любом случае. Это не мог быть ты.       Гилберт приоткрыл рот, но проглотил все, что собирался сказать, когда Муди подошел к ним и предложил Гилберту присоединиться к ним в игре в слова. Брюнет отвел от нее взгляд и бросился к своему другу.       А Энн… Она присоединилась к девочкам у ручья, собирая свои бутылки с молоком.