Молох Ведьм

Пейн, наконец, разрешил сделать привал. Уставшие, голодные люди валились с ног. Не было сил готовить еду. Жадно ели консервы, запивая газировкой, перекусив, немедленно уснули. Шериф оглядел свою команду. Рори Макгоуэн — лучший стрелок и следопыт. Пейн побаивался его. Саймон — исполнительный, расторопный, немногословный. Верен шефу и никогда не лезет не в свое дело. К сожалению, туповат. Пейн снова пожалел, что так и не смог найти подход к Кларе Мэддиген. Принципиальная курица одна стоила всего отдела. Пейн не хотел с ней расставаться, но это было неизбежно. Они не могли ужиться друг с другом, Мэддиген становилась опасной, часто лезла туда, куда не надо, и, скорее всего, догадывалась о тайной жизни шерифа. Альфред Хогг — обычный отморозок с улицы, выполнявший грязные поручения. В команде он совсем недавно, Пейн приберегал Хогга до времени, когда придется свалить на кого-то все это дерьмо. Альфред хорошо владел ножом, не брезговал никакой работой и был безоговорочно предан шерифу. Пейн посмотрел на седовласого курносого мужчину, надвинувшего на глаза ковбойскую шляпу. Гиллан, заместитель прокурора. Пейн втянул его, чтобы прикрыть свой тыл. Он изучал Гиллана почти год, прежде чем предложить ему войти в дело. Гиллан был падок на женщин, жаден и любил деньги. На охотах почти ничего не делал, но шериф всегда щедро платил ему, несмотря на недовольство других. Уж кто-кто, а Пейн понимал, почему кресло под ним все еще не шатается. Пейну было страшно даже подумать, как отреагирует Гиллан на предложение свернуть их «бизнес». Бабби — еще один отморозок, под стать Альфреду. Он провел за решеткой большую часть своей жизни. Бабби знал всех преступников в округе и Пейн держал его в качестве стукача. Получая очередную благодарность за высокую раскрываемость, Пейн всегда вспоминал лисью морду старика со стальными мускулами. Если в округе было слишком тихо, шериф не брезговал отрядить Бабби на мелкие, незначительные, но шумные преступления. Бабби выходил сухим из воды, а вот соучастники получали реальные сроки. Впрочем, они умели хранить молчание, поскольку Бабби обещал им райское обхождение за решеткой, что неукоснительно выполнялось с молчаливого согласия шерифа. Джеффри Уайтхэд — одноклассник его сына. В школе отрывал лягушкам лапки и вешал котов. Пейн запретил сыну на милю приближаться к Джеффри. Теперь Уайтхэд в команде. С явным наслаждением участвует в каждой охоте. Дождь, снег, июльская жара — Уайтхэду все нипочем. Он будет идти за подранком хоть трое суток. Шерифу не о чем беспокоиться. Жертве никуда не деться. Но Пейн все же не любил посылать Джеффри одного, уж больно парень увлекался. С головой Уайтхэд не дружил никогда, о последствиях не думал. Идиот и очередной отморозок. Пейн сильно жалел, что втянул его в дело, но пока лучше держать этого дегенерата при себе. Придет время, и Уайтхэд исчезнет в бескрайних лесах Спенсерхуда. Спят. Кто-то беспокойно ворочается с боку на бок, кто-то безмятежно храпит. Плохо, все очень плохо. Люди стали огрызаться, неохотно выполняют приказы. Неблагодарные свиньи. Раньше, когда были охоты и деньги лились рекой, они боготворили Пейна. А теперь, после истории с этой сучкой из ФБР, об охотах не может быть и речи. Теперь вся эта шайка живет за счет Пейна. Скорее всего, придется сворачивать удочки и проваливать отсюда. После пропажи Хелен Рэй федералы клещами вцепились в шерифа. Он организовал самые активные поиски и быстро обнаружил палатку. Лично осмотрел номер Хелен в отеле, но ничего там не нашел. Подключил местных егерей, добровольцев и даже вертолеты, курировал весь процесс, направляя людей в самые укромные уголки леса. Не щадил ни себя, ни людей. Многие жаловались, умоляя ФБР и шерифа штата приструнить Пейна и дать людям отдых. Пейн поддерживал железную дисциплину, на каждое действие просил разрешение, подписанное прокурором, и был крайне педантичен. Он часто говорил, что его сможет остановить лишь официальный документ из Вашингтона. Под давлением измученных людей и поисковых бригад такой документ был ему выдан, и поиски прекратились. Теперь даже генеральный прокурор не имел права обвинить Пейна в бездействии. Шериф уже торжествовал победу, когда поиски решили возобновить. Какой-то идиот-охотник со своей вонючей шавкой обнаружил труп жертвы, убитой на одной из охот около четырех лет назад. На прозекторском столе лежали истлевшие останки проститутки, не имеющие к делу Рэй никакого отношения. Они-то и дали импульс новым поискам. Пейн проклинал придурка Уайтхэда, не удосужившегося закопать тело поглубже. Теперь ищейки перевернут весь лес. Мисс Рэй, может, и не найдут, зато непременно наткнутся на другие трупы. На следующий же день собрав свою команду, он приказал срочно заметать следы. Рори научил их готовить раствор из хлорки, извести, стирального порошка и бог весть еще чего. Раствор в считанные часы превращал любые останки в отвратительную бурую массу, уходившую глубоко в почву. Пейна это вполне устраивало, он пожалел, что не делал так раньше. Первым делом «обработали» тело Хелен. После нее занялись и другими захоронениями. Они таскались по лесу с лопатами, мешками с известью и пачками порошка. В один поход удавалось «обработать» не более пяти захоронений. Работа была мерзкой, Пейну едва удавалось приструнить людей. Страх перед разоблачением и угрозы личной расправы приносили лишь временный эффект. Пейн понимал: еще немного — и все разбегутся, платить было нечем. Вначале зачистили все места, где трупы могли обнаружить в первую очередь. Его группа ни у кого не вызывала подозрений. Напротив, шерифа хвалили, что не отсиживается в офисе, а рыщет по лесам в поисках девчонки из ФБР. Дело, возможно, снова бы затухло, но после обнаружения проститутки родня мисс Рэй подняла шум, выдумав версию о маньяке. Ко всей этой суете подключились активисты, однокурсники Хелен и знаменитый блоггер. Многие жители округа подогревали и без того неспокойную ситуацию свежими подробностями и жуткими историями о женщинах, пропавших при загадочных обстоятельствах. Лишь пригрозив тюрьмой за распускание слухов, Пейну удалось на время усмирить их буйное воображение. Была и еще одна напасть — доверенные лица поговаривали о каких-то письмах в Вашингтон. К счастью для шерифа, нашлось не более сотни добровольцев, согласившихся слезть с диванов и присоединиться к поискам. Остальные предпочитали давать советы через соцсети. Добровольцы обшарили ближнюю кромку леса, где не было ничего заслуживающего внимания. Пейн торопился, «туши» покоились в дебрях, куда редко ступала нога простого смертного, но он прекрасно понимал, что рано или поздно кому-нибудь вздумается сунуться и сюда. Он вспомнил недавний случай, заставивший беспокоиться еще больше. Несколько дней назад в непролазной глуши им встретилась безобразная старуха. Как она сюда попала и что делала — для Пейна осталось загадкой. Он запомнил ее жуткую физиономию, белую, словно в пудре. Вся кожа покрыта морщинами, но не теми, что с возрастом бороздят лицо. Ее морщины были похожи на те, что покрывают пальцы после купания в горячей воде. Старая карга глянула на них ненавидящим взглядом. Тыча в лицо Пейна уродливым желтым ногтем, она прохрипела трескучим голосом: — Я знаю, что вы тут делаете. Мертвые стонут по ночам, проклиная вас. Берегитесь. Всех ждет жуткая участь. Старуха ушла своей дорогой, а Пейн задумался над ее словами. Он долго сомневался, но в конце концов подозвал Альфреда и Бабби и сообщил, что лучше не рисковать. Когда парни умчались, Пейн приказал сделать привал. Через полчаса Альфред прибежал с выпученными глазами. Он рассказал, что Бабби ранил старуху, но той удалось улизнуть. Бабби пошел за ней. Альфред решил вернуться за подмогой. Пейн, крепко выругавшись, приказал оставить поклажу и немедленно отправляться в погоню. Удивительно, но им удалось настигнуть раненую старую развалюху лишь к вечеру. Рори подстрелил ее из снайперской винтовки, попав разрывной пулей промеж лопаток. Когда они подошли ближе, чертова тварь еще дышала. Они стреляли еще и еще. Изуродованное пулями тело зарыли очень глубоко. Гиллан, у которого осталось полтермоса раствора, вылил его на сморщенное лицо. Больше в эту часть леса они не забредали. Пейн никак не мог выбрать время, чтобы «обработать» тело как следует. Да и черт с ней. Пусть полежит до поры. Шериф посмотрел на часы. Пора будить этих бездельников. В трех милях отсюда лежали еще два трупа. Придется повозиться, но по другому никак. В одном из тел осталась пуля, выпущенная из пистолета шерифа. *** Лакус. Она придумала это имя. Голодным оборванцем, в грязной одежде Лакус встретил ее впервые. Молочная кожа, сплошь испещренная крупными веснушками, рыжие густые волосы, огромные зеленые глаза. Лакус уже никогда не вспомнит, что было до того, как он ее встретил. Словно жизнь началась с дивного, звонкого как колокольчик голоса. — Эй, послушай, давно ты следишь за мной? Он ответил, что только что вышел из чащи. — А кто же прятался в кустах? Он не знал, кто прятался, но с опаской посмотрел назад. Рыжая фея (так Лакус назвал ее про себя) подошла к нему, взяла длинными пальчиками за подбородок и посмотрела в глаза. — Хм… не врешь. А знаешь, как догадалась? Он помотал головой. — Ты посмотрел не на те кусты, — и залилась серебристый смехом, от которого пробирала приятная дрожь. Рыжая фея ходила по поляне, ела землянику, нюхала цветы, что-то рвала себе в передник. Но вдруг насторожилась. — Ты слышишь? Слышишь? Но он ничего не слышал. — Пойдем отсюда. Здесь небезопасно. Фея побежала в густую чащу, Лакус едва поспевал за ней. После нескольких часов бега сил больше не осталось. Лакус несколько раз падал, вставал и снова бежал. Наконец фея остановилась возле ручья, достала куриную полую кость и, зажав ее губами, стала пить ледяную воду. Он тоже хотел пить, стал черпать ручей грязными руками. — Ха-ха-ха, какой ты неуклюжий. На, пей, — она протянула ему кость. Лакус припал к ручью. Кость сохранила вкус ее губ, сплошь покрытых земляничным соком. Рыжая фея снова побежала, он бросился за ней. Наступала ночь, он беспокоился о ночлеге. Лучше всего влезть на высокое дерево. В лесу много диких зверей. Лакус бегал отлично, но теперь еле поспевал за феей. Они подбежали к болоту с тухлой холодной водой. Фея зашлепала к островку посередине. Лакус бросился за ней. Ноги увязли в тягучей жиже, он падал и каждый раз думал, что больше не поднимется. Наконец, заляпанный тиной, весь в пиявках и осоке, выбрался на покатый берег. Фея выжимала волосы. На островке за высоким густым камышом стояла деревянная избушка. Внутри горел огонь. — Ну что ты за мною увязался? Я думала, отстанешь на полдороге. Лакус молчал. Вода капала с волос, холод пробирал до самых костей. Он любовался феей и никак не мог наглядеться. — Раздевайся. Лакус молча повиновался. — Это тоже снимай. Последняя тряпка полетела на земляной пол. Фея, наклонив голову, разглядывала его. — Сколько тебе? Десять? Нет, пожалуй, тринадцать. Ты что, стесняешься? Он действительно стеснялся. — Ну вот. А я думала — ты не из робких. Мы все — дети природы. Это, — она указала на гору мокрых тряпок, — всего лишь предрассудки. Лакус не знал, что такое предрассудки. Фея казалась немногим старше его. Она взяла Лакуса за руку и повела к маленькой пристройке. Открыв дверь, выпустила клубы пара и запах влажных листьев. Внутри было жарко, огромных размеров бочка на толстых деревянных досках занимала почти все пространство. Под бочкой горел костер. Фея встала на четвереньки и принялась подкидывать дрова в трескучий огонь. Стало нестерпимо душно. Взяв ковш, она полила железный лист, который зашипел, отравив воздух острым запахом стали. Лакусу стало трудно дышать. Фея протянула ему целый ковш студеной воды. Выпив треть, он окунул туда лицо. Тем временем фея притащила небольшую лесенку и прислонила к бочке. — Отвернись, раз такой стеснительный. Лакус отвернулся, но лишь на мгновение. Он весь задрожал, когда фея сбросила с себя одежду. Погрузившись в бочку, она глянула на Лакуса. — Милый, тебе холодно? Полезай ко мне. Лакус быстро взобрался по лестнице. Горячая вода булькала и клокотала. Он потрогал воду пальцем ноги. Кипяток. Фея, устав ждать, схватила его за руку и сдернула в воду. Лакус закричал, когда кипяток ошпарил его. Было очень больно, ему показалось, что кожа слезает клочьями. Он силился выбраться назад, но фея крепко держала за руку. Когда Лакус пообвык, бросила ему пучок травы и приказала хорошенько растереть себя. Он долго скреб кожу, пока та не стала розовой. Казалось, что теперь можно видеть кровь, бегущую по жилам. Фея, достав из миски что-то вроде жира, приказала ему обмазать себя. А потом показала, как соскоблить остатки жира тоненькой палочкой. Пар постепенно рассеялся, Лакус, посмотрев на фею, так разволновался, что выронил миску в воду. Когда с мытьем было покончено, он закрыл от удовольствия глаза. Казалось, что весь мир качается из стороны в сторону. Хотелось дышать, бегать, захлебываться струями весенних дождей, замерзать в ледяных сугробах и любоваться звездами. Фея погладила его ногтями по щеке и посмотрела в глаза. — Ты хочешь остаться со мной? Ему не нужно было отвечать. Все было ясно без слов. Фея на минуту задумалась, прислонив к щеке пальчик. — Лакус, ты уже совсем взрослый. У тебя есть что-нибудь, что стоит сохранить в памяти? Он точно помнит, что попросил оставить лишь этот восхитительный день — день их первой встречи. Фея снова рассмеялась, обнажив свои ослепительные, белые как первый снег зубки. Отсмеявшись, сказала: — Пусть будет по-твоему. В избушке фея протянула ему кувшин с какой-то жидкостью. Вонючая, противная на вкус, она растекалась по подбородку, но внутрь никак не шла. Лакус пил, отплевывался и снова пил. Фея зорко следила, чтобы кувшин был полностью опорожнен. Внезапно он выронил кувшин и свалился в беспамятстве на битые черепки. Когда пришел в себя, солнце стояло высоко над головой. Фея сидела рядом в легком белом платьице. — Итак, мой друг, ты что-нибудь помнишь? Лакус смог вспомнить лишь смутные, неясные, разрозненные картинки. Они ничего для него не значили и никак не были связаны между собой. Помнил, например, сизый потрескавшийся ноготь на волосатой ноге какого-то мужчины. Лакус полагал, что это был его отец. Почему он так решил, объяснить не смог. В голове царил жуткий бардак. Ни деталей, ни имен, совсем ничего. Лишь где-то заблудилась одинокая мысль, что тогда ему было очень плохо. — Как тебя зовут? — Ма… — он запнулся. — Ка-а-к? — Я не знаю. — С этих пор ты будешь Лакусом — источником, цветочком, ручейком. Ты помнишь, как мы купались? — Да, — он навсегда запомнил улыбку, солнечным зайчиком слетевшую с ее губ. Воспоминания сменились свирепой яростью. Однажды Госпожа, любившая бродить по лесу, вернулась к нему раненой, с окровавленным вытекшим глазом. Лицо почти до черепа сожжено какой-то жуткой гадостью. Вне себя от горя Лакус стал царапать себя и грызть костяшки пальцев. Она еле добралась до своего настила, тихо прошептав ему странную фразу: «Так было нужно» — и надолго потеряла сознание. Почти месяц Лакус менял повязки, варил зелья, жевал для нее целебные травы. В гнилой пень тысячелетнего кедра набирал теплой оленьей крови, смешивая с бурой желчью медведя и молоком. Он бережно раздевал Госпожу, укладывая ее в пахучую жижу. Плакал и умолял не оставлять его одного. Он не хотел верить, что Госпожа сама согласилась на такую жертву. В редкие минуты, когда ей становилось легче, Лакус узнавал подробности случившегося. О, как же люто он ненавидел тех, кто сотворил с его феей такое ужасное зло! Местный шериф и его прихвостни. Ходят в лес, пляшут на костях мертвецов, привлекают внимание. До поры все сходило им с рук. Теперь он изловит их одного за другим, разрежет на кусочки то, что не удастся оторвать зубами. Госпожа разрешила начать охоту на своих врагов, и Лакус вскоре утешит свою ярость криками боли этих мерзких людишек. Руки крепко сжали винтовку. В город сегодня не выбраться, Госпоже опять стало плохо.