Как дышат русалки?

Алиса открыла глаза. Перед ней стояло зеркало в изящной раме, отливающей золотом. И больше ничего, что могло бы привлечь внимание. Грудную клетку уже с непривычки сдавливала тяжесть корсета. Что с ней происходит? Взгляд первооткрывательницы Страны Чудес устремился к единственному объекту, который мог как-нибудь прояснить происходящее. Посеребренная поверхность слегка подрагивала, манила Алису — её любопытство с возрастом лишь возросло. Поэтому она смело шагнула вперед: ей уже приходилось жить в Зазеркалье, и потому знакомиться снова с принятыми в том мире порядками не было нужды. Однако в кривом зеркале нет правил, нет привычных нам законов, нет логики. На то оно и сделано таким: сама его цель — искажать привычное до неузнаваемости и заставлять нас искать в себе нечто глубинное и неизменное. Нечто, что делает нас нами. — Это бал, — с изумлением отметила Алиса. Таковы первые слова, которые были произнесены в Третьей Двери. Зеркало вывело путешественницу в большую, богато украшенную бальную залу. Вокруг изящно вальсировали несколько десятков пар. Разумеется, одетых по последнему писку моды. Знать бы только, когда этот писк раздался. Алиса мельком посмотрела на то, что ее сюда перенесло, и невольно замерла, разглядывая свой наряд. Зеленая пышная юбка, отделанная по всей длине искусственными цветами роз, плотно зашнурованный корсет, затянутый слишком сильно даже для своего времени, и лиф в цвет юбке, на котором вновь кто-то вышил розы. Хотя бы не фиалки. Ее обычно непослушные локоны были убраны в идеальную прическу. Алиса провела по ним рукой и сразу отдернула. Волосы стали жесткими, словно кто-то укладывал их с помощью нагретого аммиака. Мерзость. Девушка в зеркале выглядела красиво. Очерченная линия плеч, тонкая талия и наряд, выполненный по всем стандартам и нормам ее времени. Вот только на Алису смотрела не Алиса. — Здравствуй, не-Алиса! — усмехнулась оригинал своему отражению. Ей вдруг вспомнился момент, когда она в самый первый раз падала вниз по кроличьей норе и размышляла о людях, ходящих вниз головой. Антиподы! Вот сейчас на нее смотрит вылитый антипод. — Приятно познакомиться. А она-то уже наивно надеялась, что после побега обратно в Страну Чудес навсегда избавилась от корсета и целого свода никому не нужных правил этикета. Но даже если держаться подальше от королевского двора, двор рано или поздно найдет тебя. Тем временем, в зале вовсю продолжалось торжество. Мимо Алисы в танце проплыла очередная пара. Приглядевшись, девушка заметила на мужчине маску диковинной птиц с красным клювом, а у его спутницы в волосы были вплетены белые перья, подходящие как нельзя кстати к ее белому платью. Выходит, это не просто бал. Это бал-маскарад. — Почему у столь необыкновенной леди отсутствует маска? — вдруг послышался мужской баритон. Алиса развернулась и сразу же нацепила вежливую светскую улыбку, которой научилась от королев на множестве подобных мероприятий во дворце. — И пусть столь очаровательную улыбку нельзя скрывать под тканью маски, — голос принадлежал высокому мужчине в маске насыщенного цвета индиго, скрывающей полностью лицо, — все-таки этикет есть этикет. — Я боюсь, мистер… — Мистер Дарлинг к вашим услугам, — мужчина галантно поклонился. — Алиса… Доджсон, — лишь секундная заминка, чтобы подумать, какой фамилией было бы назваться правильнее всего, и Алиса продолжала, — Приятно познакомиться, мистер Дарлинг. Так вот, я боюсь, что вы ошиблись. На мне целый карнавальный костюм. — Что ж, — за маской невозможно было разглядеть истинные эмоции, — Раз этикет соблюден, позвольте, мисс Лидделл, пригласить вас на танец. — С большим удовольствием, — Алиса присела в реверансе. Черная королева была как обычно права. Девушка приняла руку ее нового знакомого, и они присоединились к танцующим парам. Начался первый контрданс в кадрили. Итак, — размышляла Алиса, повторяя отточенные до автоматизма шаги, — Что здесь такого, чего я не видела? На какие вопросы я должна ответить? Здесь все слишком понятно и слишком логично, разве нет? Не считая антипода и зеленого цвета платья. К слову о счете… Контрданс ускорился, и вместе с ним ускорились и ее мысли. Хотя трудно назвать бесконечный поток вопросов чем-то осмысленным. Или это не одно и то же? — Что делать? И как отсюда выбираться? Думай, Алиса. Представь происходящее в виде загадки. Ты ведь с детства их любишь. Загадки, абсурд, безумие. Иначе не было бы Алисы в Стране Чудес, не так ли. — О чем вы задумались, мисс Доджсон? — похоже, ее кавалеру пришлась не по нраву ее молчаливость. — Разве это так важно? — беззаботно пожала плечами Алиса, улыбаясь. — Конечно, нужно всегда говорить, что думаешь, — ответил мистер Дарлинг. — Вы совершенно правы. Я так и делаю. Или, когда не получается говорить, что думается, я всегда думаю, что говорю. — Алиса представила реакцию каждого из друзей на подобное заявление. Джек бы фыркнул, Эмили обрадовалась, вспомнив слова из книги, Джон… Джон бы сделал вид, что его это совсем не беспокоит, но скрывать эмоции у него получалось из рук вон плохо. — Это разве не одно и то же? — а вот мистер Дарлинг энтузиазма не разделял. --Совсем не одно и то же, сэр. Вы же не скажете, будто видеть то, что ешь и есть то, что видишь — одно и то же. Теперь пришла очередь ее спутника замолчать, задумавшись, и разговор прервался. Поэтому третий контрданс прошел в некомфортной тишине. На четвертом не выдержала Алиса: — Мистер Дарлинг, а вы читали «Папу Вильяма»? — Разумеется, когда был ребенком, — важно кивнул он, чем напомнил Алисе лишь на мгновение Додо. — В таком случае, вам не составит труда ответить на загадку. Скажите, что общего у ворона и письменного стола? — Что за странный вопрос! — Это не был вопрос, а загадка, вы меня не очень внимательно слушали. А вот вопрос мой в том, знаете ли вы на него отгадку. Мне недавно рассказали целых три версии ответа, можете себе только представить? — С-сомневаюсь, — с запинкой произнес мистер Дарлинг, и Алиса была готова поспорить на наперсток с Джеком, если бы он тут стоял, что под синей маской лицо покраснело, а сам ее хозяин уменьшился в росте. Нет, не так. Он съежился. Еще немного, и сходство с ежом будет неоспоримым. --Боюсь, вы говорите чепуху, мисс Лидделл, — наконец выдавил он. Вот и иголки прорезались. Так скоро можно будет и в королевский крокет сыграть — не хватает лишь фламинго. — Разве это чепуха? Видала я такую чепуху, в сравнении с которой эта чепуха — просто толковый словарь, — и при всем этом Алиса пока не нарушила ни одного правила этикета. Четвертый контрданс подошел к концу, а вместе с ним закончилась и вся кадриль. Мистер Дарлинг поцеловал Алисе тыльную сторону руки в перчатке и, извинившись, отошел в сторону стола с едой. А музыка между тем не стихала. Однако кадриль сменилась снова на вальс. — Мисс, позвольте пригласить вас, — к Алисе подошел франт в розовой маске с перьями и протянул руку. Танцевать с фламинго в ритме три четверти? Какая еще комбинация мне сегодня выпадет? — С удовольствием. — уж если ее чему и научила жизнь Белой Королевы, так это светскому этикету. Поэтому она и сбежала обратно в Страну Чудес: выслушивать историю всей жизни ее кавалера во время танца было тем еще кошмаром. Бал находился в самом разгаре. Вальс сменился полонезом, тот, в свою очередь, — мазуркой, которую оттеснил па де катр. А затем вновь заиграла кадриль. Алиса танцевала без перерыва. Грудную клетку больно сжимал корсет, платье оттягивало и без того уставшую спину, а про испорченные волосы она старалась лишний раз не вспоминать. И каждую из этих неприятностей затмевали ее партнеры по партии, изъясняющиеся заученными с детства фразами. Джек бы долго возмущался при виде их. А Джон налил бы чашечку молочного улуна и терпеливо бы выслушал. Алиса расправила юбку, и едва не отдернула руку. Эмили бы явно заметила этот ее жест, но не подала бы виду. Почему они втроем так отличались от остальных героев в зале? Алиса едва не закатила глаза, когда ответ всплыл сам собой в голове. Да потому что они были живыми. Да, живыми, а не плоскими, как… Как колода карт. Немолодой мужчина в маске дронта, который вел сейчас в вальсе, к счастью пока помалкивал. Алиса вела у себя в голове мозговой штурм. Почему мистер Дарлинг съежился, а у розового франта маска с перьями? И почему остальные кавалеры не запоминаются, словно их роль в этой истории, как роль простых шестерок, лишь перекрашивать розы? В чем прелесть маскарада? Ни у кого не разглядеть истинного лица. Боже, это не может быть так просто и в то же время сложно. Хотя звучит максимально похожим на ее жизнь. Здесь никто не являлся тем, кто он есть на самом деле. Словно нерадивый игрок расставил все фигуры на шахматной доске, но перепутал их местами. А затем надел на них маски других, чтобы ошибки были неразличимы. Хитрый ход. Едва не образовалась патовая вилка. Вот только пришло время рокировки. И как удачно, что в своё время Алиса прошла дорогу от пешки до ферзя. Ведь королева имеет право передвигаться в любом направлении. А еще она сама выбирает правила игры. Так как она не просто Белая королева. Она королева-игрок. И никто не посмеет играть за меня мою партию! Алиса вывела свою пару в центр. Музыка закончилась, и дронт чинно удалился. А его дама приподняла подол юбки и расшнуровала ужасно неудобную обувь, встав босиком на холодный паркет. На глазах у изумленной публики на пол упали узкие шелковые перчатки и изящные заколки в форме цветка. Звук от удара был единственным источником шума в умолкнувшем зале. Алиса снова приподняла подол и тепло улыбнулась, вторя Джону, который бы наверняка одобрил каждое из ее действий. А потом она начала танцевать. Сама, без партнера и без музыки, высказывая все свои эмоции через движения. Здесь не было чопорности, не было схем, не было всего того, от чего она сбежала с королевского двора. Здесь в каждом шаге прорывалась свобода, подаренная им всем четверым Джеймсом Крюком на «Веселом Роджере». И на глазах Алисы ее ненавистный наряд начал меняться: салатовая ткань платья растворялась небесно-голубым, узкий викторианский корсет, неимоверно вредный для здоровья исчез, уступая место шелковым лентам, аккуратно подчеркивающим талию и грудь. Чулки вновь стали полосатыми, как зебра, а нелепая прическа сменилась на любимые локоны пшеничного цвета, какими их когда-то давным-давно нарисовал Джон Тэнниэл. Алиса продолжала. Теперь пришла очередь полученного урока от Эмили. Момент, и на место неловкой тишины пришла мелодия, которая честно произошла от английского придворного танца. Однако затем переродилась в кое-что совсем другое. И единственное, о чем в данный момент жалела Алиса, от всей души отплясывая жигу, так это о том, что рядом с ней не было никого, кто ее сейчас бы увидел. Ведь смотреть отнюдь не всегда значит видеть. — Вы всего-навсего колода карт! — вдруг воскликнула она, — Кому вы страшны. Кому вы интересны как люди? Нет, все-таки история любит повторяться. А еще больше она любит громко смеяться над тем, как повторяется. Внезапно поднялся сильный ветер, закруживший Алису и поднявший ее под самый потолок со свисающей хрустальной люстрой, так что она могла видеть, как внизу со всех танцевавших гостей слетали маски, и они превращались то в шахматные пешки, кто в шестерки и семерки червей. Кто-то честно превратился в ежа для королевского крокета и нашел своего фламинго. И как только в зале не осталось никого из людей, Алиса подстроилась под восходящий поток воздуха и вылетела через окно. Её явно ждали по самому странному адресу, который только можно было представить. Туда, куда смотрят все стрелки. От второй звезды направо и прямо до утра. *** Шляпник-младший, уже несколько дней предпочитавший называть себя настоящим именем, стоял перед зеркалом и внимательно разглядывал свое отражение. Теперь он видел, что несмотря на сходство с отцом, у них было много и отличий: цвет глаз, ямочка на щеке, едва заметная россыпь веснушек. И совершенно ясный взгляд. Джек бы еще ввернул про длинные музыкальные пальцы, но сейчас не об этом. Он — Джон, любящий чай без молока и заключивший пари с самим Джеймсом Крюком. И сейчас он пойдет на встречу, которую никак нельзя было избежать. Как бы ни дрожали колени и не сосало под ложечкой. Как помириться со временем, если потратил его впустую? Правда, в его случае вопрос стоял еще более деликатно. Ведь именно Время затянуло его в петлю — ловушку, из которой просто так не выбраться. Джон коснулся посеребренной поверхности и, выждав лишь мгновение, шагнул через зеркало. Запахло земляникой. Июньское солнце грело, укрывая теплом, как уютным одеялом, а ветер играл листвой. Джон стоял посреди сада, откуда началась его история. — Узнаешь место, — прозвучал новый голос, похожий на голос старого знакомого. Вопроса здесь не было, лишь утверждение давно известной истины, которую откроют завтра. Слегка подрагивающими пальцами поправив пуговицы на пиджаке, Джон обернулся. У стоявшего перед ним старца была длинная белая борода, а на лице раскинулась целая сеть глубоких морщин. Тем не менее блеск ярко-синих глаз выдавал в нем непростого мудреца, как стоило бы ожидать. И хотя Джон понимал, что долгое время пристально разглядывать человека — признак дурного тона, однако ничего не мог с собой поделать. Старик Время притягивал его внимание, как магнит, забирая все без остатка. От долгого зрительного контакта Джон непроизвольно моргнул. В тот же миг облик Времени переменился. Теперь на его месте стоял среброкосый юноша, которому едва можно было бы дать двадцать. Если только не принимать во внимание усталую улыбку, скорее грустную, нежели веселую. И глаза — они как обычно не умели врать и выдавали истинный возраст с головой. Джон тяжело сглотнул. — Я имею честь разговаривать со Временем, не так ли? — произнес он и учтиво поклонился, не дожидаясь ответа. — Ты верно на меня злишься? — вдруг последовал вопрос. Без вводных фраз и предложений. Джон помедлил с ответом. — Нет. Больше нет. Вы были злы на моего отца, ведь он напрасно потратил отведенные ему часы. Однако мой отец уже тогда был безумен, и помещение его во временную петлю совсем не облегчило его и без того печальную участь. С ним пострадали и другие его близкие, хотя едва ли им это сильно испортило жизнь, в отличие от меня. — Никто не безгрешен, не строй из себя невинного агнца. Каждый тратит время впустую. — юноша гневно раздавил ягоду земляники. Джон перевел на небольшую рощицу деревьев, за которой скрывалась заветная кроличья нора. В словах Времени скрывалась горькая правда, и против нее у него не было никаких аргументов. Ни у кого их не было. Однако Джон не зря провел столько времени, наблюдая за Алисой. — Говорят, время расставляет все на свои места. Время лечит. Если время на нашей стороне, то тогда точно успеешь все, что захотел. А если нет, то не стоит переживать. Ведь со временем все наладится. И что же выходит при личной встрече с господином Временем? Что во всех бедах, случившихся с нами, виноваты лишь мы сами? Прошу прощения, но уж вам как никому другому должно быть известно, что это не так. И самое дорогое время теряется не впустую. Чаще всего его не хватает из-за неправильно выпавшего числа во время игры в кости. Люди заболевают, люди встречают неправильных людей на своем жизненном пути, влюбляются не в тех людей и в конце концов умирают, сожалея лишь о том, чего не успели сделать. И в том нет их вины, никогда не может быть. Или по крайней мере, их вина отнюдь не в потерянном времени, а в неверных порой поступках. — Прошедшая неделя не прошла для тебя даром. — Я знаю. Если бы это была неделя. И вновь вам должно быть известно, что время в двух мирах, где мы были, течет по-разному. Поэтому понятие недели также весьма относительно. За эти несколько дней я пережил больше, чем за всю свою жизнь до того. — Что же, в твоих словах и вправду сокрыта истина. Как, однако, и в моих. Порой колесо жизни поворачивается отнюдь не той стороной, которой бы вы хотели. Но пройдя через испытания, вы необратимо меняетесь. Как сказала бы Эмили, вы меняетесь не на входе, а на выходе из Двери. Вы становитесь сильнее, раскрываете те грани себя, о существовании которых могли и не подозревать. Иногда ломаетесь, разлетаясь на тысячи осколков. Но и тогда некоторые из вас находят силы собрать себя заново. И за этим можно наблюдать целую вечность. Можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю. Я очень редко вмешиваюсь в дела людей, у меня и без того много работы. К сожалению или к счастью для тебя, твой отец стал немногим исключением. Обвинять безумца в том, что он безумен нельзя. Однако абсолютно каждому можно вменить то, что он тратит отведенное ему время зря. — Не сочтите мой вопрос за дерзость, однако как у вас попросить прощения за потраченные впустую часы? — Мне нравятся прямолинейные. Когда люди ходят вокруг да около, они как раз делают то, о чем мы говорим. Милое дитя, мы оба виноваты друг перед другом. Ты преодолел столь длинный путь, чтобы добраться сюда и вернуть свое имя. Заметь, я говорю не про расстояние. Думаю, твою вину можно считать с лихвой искупленной. Джон оторопел. А Время продолжал. — Ты ведь знаешь, где мы стоим. Это место, откуда все для тебя началось и где все закончится. Сад, из которого вы с отцом попали в Подземье, впоследствии названное Алисой Страной Чудес. Я предлагаю тебе вернуться назад. В тот момент, когда ваша мать была жива, а отец не сошел с ума. История изменится. Вы будете жить все вместе, у тебя будет большая семья. Вы будете счастливы. — Отец не сойдет с ума? — Нет, никогда. — И мать не погибнет от чахотки? — Нет, мой мальчик. — Но ведь мы с отцом никогда не попадем в Страну Чудес? — Он никогда не будет играть во дворе Красной Королевы, не будет Безумного чаепития и временной петли. Джон улыбнулся. У него может быть семья, настоящая семья. Или… — Но ведь тогда не будет Алисы на чаепитии? Если не будет Алисы, не будет книги с ее приключением, которую прочитает Эмили. Не будет Эмили, читавшей об Алисе, то и их с Джеком в Стране чудес не появится. А это значит, я никогда не отправлюсь в Нетландию и не узнаю, что такое настоящая свобода, не научусь летать, не поверю в себя, не начну заниматься любимым делом. У меня не будет людей, ставшими за столь короткий срок мне дороже родных братьев. — Все всегда имеет свою цену. Зато у тебя будет семья. — У меня уже она есть. Если быть совсем честным, то она лишь начинает появляться, но к черту условности. Мама бы приняла мое решение, я в этом уверен. — Так каков твой ответ? И наверное за всю жизнь Джон еще не был так уверен в своих словах. — Я остаюсь. Я еще не прожил до конца первую жизнь, чтобы заменять ее второй. И далеко не факт, что вторая окажется лучше. В первой было, увы, потеряно много времени. Однако я сам не потерялся. Больше нет. — Ты поступил верно. — на лице юноши заиграла довольная усмешка. — Разве вы можете это знать? — Джон сосредоточенно смотрел в глубь сада, не желая встречаться глазами со Временем. Тот, в свою очередь, смягчился. — Я вижу прошлое с начала начал и абсолютно все вероятности будущего. И за все прошедшие столетия я так и не научился предсказывать лишь одно — момент выбора. Он и называется у людей настоящим. Я наблюдаю за вами достаточно долго, чтобы знать, что подобный выбор оказывается верным лишь в одном-единственном случае: когда он сделан вами, а не чужими руками, будь это длань самого Господа или рука старика Времени. Согласись ты на мое предложение, и ты бы перестал быть тем, кем являешься сейчас. Ты бы потерял себя вновь, и на этот раз навсегда. А быть потерянным самим собой гораздо хуже, чем быть потерянным мальчиком. Однако об этом есть гораздо лучшие рассказчики, нежели я. Наступила звенящая тишина. Джон размышлял, Время любовался красотой сада. — Выходит, это все? — не выдержал первый. — И что же теперь? Что мне теперь делать? — Жить. — просто ответил второй. — Пред тобой открыты все миры, какие ты бы только хотел. Теперь твой ход. И все же, перед твоим возвращением, позволишь старику дать совет? — Буду рад. — Совершай безумства. Следуй за сердцем, но оставляй голову холодной. Лови момент — уж можешь мне поверить, я знаю их настоящую ценность. Не забывай о самых близких тебе людях. И живи так, чтобы зажигались звезды в небе. И всегда помни: именно такие безумцы всех умней. — Но… — Джон слегка удивился от озвучивания уже звучавших истин, — Вы ведь повторили лишь мои мысли? Время мягко рассмеялся и перекинул серебристую косу за спину. — Я знаю. *** Малютка Джеки хочет спать, Пора-пора ему в кровать. Ровно в полночь вдруг придет Питер Пэн! И что найдет? Слезки, что пролил Малыш В тоске по дому. Вот глупыш! — Малыш, сделай свистульку! — Малыш, а что за птица по имени венди? Лежать было жестко, холодно и мокро. Эмили неспроста опасалась спать на траве из-за росы — просыпаться во влажности было просто отвратительно. Он перевернулся на живот и зашипел. Наперсток, привязанный на данный Тигровой лилией шнурок, попал ему прямо в солнечное сплетение. Джек открыл глаза. И едва не подскочил на месте от осознания: после золотых снов ему не могла присниться та дразнилка. Если бы она ему привиделась, то его бы сейчас так не колотило. Ведь рано или поздно мозг забывает все плохие эпизоды из жизни, заменяя их на более яркие образы или убирая их на далекий пыльный чердак. Проблема в том, что в доме, где есть маленькие дети, секретов быть не может. И дверца на чердак распахивается, выпуская все собранные кошмары на свободу. И единственный способ с ними расправиться раз и навсегда — это встретиться с ними лицом к лицу. Сжав кулаки, хрустнув каждый пальцем и закатив глаза, Джек поднялся с кучи листьев, призванной, по всей видимости, служить ему лежанкой. В животе что-то недовольно заурчало, но быстро затихло — в нынешней ситуации следовало бить, бежать или на худой конец, замереть на месте, а не разбираться в предпочтениях на завтрак. И все же за ароматный свежемолотый кофе Джек бы не отказался и отвесить кому-нибудь добротный хук справа. То, от чего он бежал, все же настигло его. И исход грядущих событий и был ответом на заданный Тигровый лилией вопрос. — Доброе утро, Малыш. Джек невольно вздрогнул. Он не слышал этого голоса уже много-много…лет? Кто вообще следит за временем? Ему еще и восемнадцати не исполнилось, а рассуждает, как поживший полжизни мужчина. Голос детский. Он переместился во времени? — Желаешь поговорить на равных? --Не то чтобы я вообще желал говорить с тобой, — Джек сложил руки на груди, — но если от диалога мне не сбежать, то ты бы встал на пенек хотя бы, Шалун. Очень трудно бояться того, кто едва достает тебе до пояса. — Неужели? Как заговорил, — потерянный мальчик из самой первой, самой легендарной банды Питера Пэна, покачал головой — Неужели ты повзрослел? Джек фыркнул. Котелок называет чайник черным. — Как живется в Лондоне? Ты все так же готов умереть за Венди, как и в Нетландии? — О чем ты? — нахмурился Шалун. Кажется, его план категорически отказывался работать — Джек больше не боялся. — О, брось. Может, я и выдумывал большую часть воспоминаний в детстве, но на память я никогда не жаловался. Ты едва не застрелил Венди, когда она только прилетела на остров, а потом сожалел об этом. — Я, — Шалун потер в затылке. — Я не помню. Джек поднял одну бровь. Тут что-то было не так. Не считая, что Шалун в принципе никогда не относился к нему предвзято, в отличие от Задиры или тех же Близнецов. Если бы он не помнил Венди, то не должен был помнить и Джека. Ведь нельзя помнить комбинацию аккордов и не припоминать мотива песни. Обычно все происходит с точностью до наоборот. Тогда что здесь происходит. — С твоего позволения. Конечно, я всего-навсего Шалун, — тут ты должен говорить с достоинством, и никто не обращает на меня внимания. Но первого, кто позволить тронуть Венди, я проткну насквозь. По мальчишескому лицу пробежала тень воспоминания. Обычно такую же можно встретить у дедушек, когда внуки у них спрашивают об их детстве. Однако в месте, которого нет, всегда со временем иначе. — Неужели ты решил рассказать Шалуну сказку о его детстве. Что же ты творишь, Малыш. Ты сам приходил в ужас от начала собственных историй. Чего уж говорить об остальных. Или мне стоит тебя называть Джек Кровавая рука? Облик Шалуна растаял подобно снежинке в апреле. И вот теперь Джеку по-настоящему стало страшно. Лишь один человек помнил его истории. Не считая Тигровой Лилии, разумеется, но и с ней Джек этого не обсуждал. Человек, который ему действительно дорог дольше всех остальных. И человек, который мог бы стать для него самой прилипчивой занозой, если бы тот не решил вечно оставаться семилетним мальчиком. Однако сейчас мальчик все же решил вырасти. Питер Пэн — мальчик, который не хотел взрослеть, сейчас выглядел его ровесником. И его сжатые в тонкую линию губы не предвещали ничего хорошего. — Дже-ек, — произнес Питер, растягивая имя, пробуя его на вкус, — какого это — чувствовать себя вечно второстепенным героем в истории собственного отца? Джек закатил глаза и по старой памяти вздернул нос. — Разреши мне уточнить. Вот ты вырос, что уже звучит похожим на оксюморон. И твой первый вопрос будет про какую-то книжку? В которой всё самое интересное так и осталось за кулисами? — Ты всегда воображал о себе больше всех! Вечно твердил чушь, что помнишь все, что было до твоей пропажи из дома, все нравы и обычаи тех дней. Уважал пиратов, — Питер сморщился в отвращении. — Да, и поэтому устроил вместе с вами мятеж и стал боцманом. До возвращения Крюка из Замка. — Лишь потому что решил спасать Венди с братьями! — И давно тебя это волнует? — Джек фыркнул. — Ты хоть считать умеешь, Пит? А то знаешь, вырасти до пяти футов еще не означает стать взрослым. Некоторые растут и уменьшаются по нескольку раз на дню, просто съедая гриб или булку. — Что же тогда означат стать взрослым? — в интонации Питера проскользнула поистине детская непосредственность, и Джек понял, что столкнулся со второй иллюзией за сегодня. — Когда я им стану, я обязательно дам тебе знать. — А кто тогда ты? У тебя борода, портфель и к тебе обращаться теперь следует теперь по странному имени «милорд». — Что?! — Да ты сам посмотри на свое отражение! — Питер лишь развел руками, указывая на его образ в реке. Когда они успели из лагеря переместиться к водоему, Джек не заметил. Любопытно. Он наклонился и в следующий же момент отпрянул в ужасе. Из реки на него смотрел не-Джек. Как же так? Когда он успел? Неужели ему никогда больше не взлететь? И что вообще может быть в его портфеле. Да какая разница! Он лучше окажется на скале Покинутых в Нетландии, нежели станет офисным клерком и будет работать исключительно за деньги. — Какой кошмар. — А я тебе о чем? Джек усмехнулся, сморщив нос, и сложил руки на груди. — Как же ты со своим характером убедил вспыльчивых небылиц тебе помочь? Тебе же за переговорные навыки должны теперь памятник воздвигнуть. Постой, а один уже стоит в твоем любимом саду. Так что обойдешься. — Довольно! — Питер вскипел. Он натянул тетиву лука, как его когда-то учили индейцы Пиканини и выстрелил прямо в грудь Джеку. — За то, что ты оставил меня! За то, что потакал Джеймсу Крюку, моему злейшему врагу. За красивый цвет глаз. И за то, что был лучше меня во всем! Боже, какая глупая смерть. Глаза-то ему чем не угодили. Стрела прилетела прямиком в солнечное сплетение. И звонко отскочив, упала на траву. Джек вытер холодный пот со лба и достал наперсток Алисы, что торжественно вручил ему Додо. Вот теперь он по-настоящему разозлился. — Ты только что пытался меня убить?! Из зависти?! Из-за того, что я пошел своей дорогой? Да ты совсем с катушек слетел! Мне попросить Крокодилицу о помощи? Нет? Тогда какого черта, Питер Пэн? Какого черта, Питер Джеймс Барри?! — Да как ты посмел называть меня именем моего злейшего врага, словно это мой отец? — Нет, Питер, ветер тебе точно все мозги выдул. Он именно твой настоящий отец. Он до сих пор присматривает за тобой, неблагодарный ты осленок. Из бухты Кидда. И еще вчера ты об этом помнил. — Не смеши меня. У меня нет отца. — А мама? Где твоя мама, Питер? — Джек не хотел думать о мироустройстве Третьей Двери, но у него не получалось. Это же надо было настолько фрагментарно, крупными мазками, закрасить одни воспоминания, а другие перевернуть так, что фальшивая нота звучала лучше. — Моя мама оставила меня. Её нет больше в моей жизни. — зло ответил Питер Пэн. — Наша мать умерла, и нас забрал к себе Джеймс, любящий писать больше, чем все остальное на свете. Кроме четырех мальчиков, конечно. Твоя мама любила тебя. Это ты ее забыл. — Я не мог забыть. Я никогда ничего не забываю. — А как же Венди? Ты ее забыл, стоило ей вырасти. — Венди… Рассказывающая сказки и подтыкающая одеяло… — Питер расплылся в улыбке. В тот же миг его лицо помрачнело. — Она тоже бросила меня! — Вздор! Она летала к тебе на весеннюю уборку, пока ее платье из листьев не стало ей мало, а ты ее окончательно не забыл. — Она выросла. Джек взлохматил волосы. Их разговор становился похожим на вольный пересказ. — Однако это не значило, что она перестала летать. Только не Венди. Пойми же ты наконец, у тебя есть семья. Ты не один потерянный мальчик. И если взросление и можно сделать безболезненнее, то это возможно лишь в семье. И совсем не обязательно по крови, если на то пошло. Питер тяжело вздохнул и уселся на траву. — Знаешь, семилетним быть гораздо проще, нежели твоим ровесником. — Знаю, — Джек кивнул и сел рядом с ним. — А еще я знаю, что ты Питер Пэн, истинный хозяин места, которого нет. — Нет и не будет? — грустно улыбнулся Питер. Он снова стал золотоволосым мальчиком. — В точку, — улыбнулся Джек. –Семилетним и правда проще. Вот только однажды побывав в четырнадцати годах, к семи вернуться почти невозможно. Наверное. И чем дальше, тем сложнее идти назад. Но тем больше нового для себя открываешь. Попав в Замок в шестнадцать лет, я узнал о мирах, о которых понятия не имел, и научился рисовать. Играть на инструменте с пинка Тигровой лилии — вроде пораньше. А в семнадцать я уже познакомился с Эмили и попал в Страну Чудес. Едва ли это то, о чем можно жалеть. — И что мне тогда делать? — Ты волен выбирать сам, чего ты хочешь. Просто помни — мы всегда тебя поддержим. Я, Джон, Майкл, отец. И может быть, даже Тигровая лилия, хотя я до сих пор не понял ее роль во всей этой истории. Главное, не завидуй другим, а иди своей дорогой. А, и еще я прощаю тебя за то, что ты чуть не убил меня. Питер замялся. — Спасибо, — выдавил он, переминаясь на месте от неуверенности. — То ли еще будет. — ответил Джек. Он уже собирался обнять брата, как вдруг в голове у него всплыл вопрос, который сам себе он бы не задал никогда. Он знал, чьих это рук дело, и все-таки голос звучал слишком отстраненно. Слишком не по ее. — Что если бы тебе предложили выбрать между нами, живущими на острове — Джеймсом, Питером, мной и между прибывшим на него без приглашения, то что бы ты выбрал. Джек представил неприличный жест. Он еще припомнит этот фокус Тигровой лилии. Я бы нарисовал картину, где мы все вместе на «Веселом Роджере». Тут нету выбора, ведь для меня семья — это что-то неделимое, как атом. И тебе это было прекрасно известно даже до залезания в мою голову! — Ты молодец, Джек. — и снова три слова, что не были произнесены. Джек фыркнул. Все начало плыть перед глазами.